Текст книги "Скала альбатросов"

Автор книги: Роза Джанетта Альберони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 48 страниц)

Раздумывать больше некогда, нужно быстрее двигаться дальше. Точно так же Сальваторе достал вторую задвижку, слева, только на этот раз не сбросил ее, а спустился и осторожно положил на пол.

Теперь плита должна сдвинуться. Сальваторе оттащил скамью и толкнул плиту. Она медленно повернулась вокруг оси. Проход открылся.

Он оттащил скамью на прежнее место и спрятал под нею задвижки. Не хотелось, чтобы кто-нибудь, обнаружив их, запер вход.

Затем он стал спускаться по лестнице, по которой они поднимались, когда их вел сюда фра Гуардиано. В стороны от нее уходили коридоры. В какой из них направиться? Он решил – в первый.

Коридор тянулся вдоль ограды церкви и вывел в комнату с вогнутыми стенами – это была цистерна. Железные скобы вели к люку. Сальваторе попробовал открыть его. Никак. Должно быть, замурован. Но и это не огорчило его. Все равно здесь ничего не найдешь.

Второй коридор привел к другой цистерне. Третий вывел в помещение, служившее складом для домашней и хозяйственной утвари и продуктов.

Сальваторе невероятно устал и решил вернуться к себе и лечь спать.

– Я достаточно потревожил ваш покой сегодня ночью, – громко произнес он, – и прошу простить меня. Продолжайте спать спокойно.

На следующую ночь он снова принялся обследовать подземелье. Теперь он действовал гораздо быстрее. Спустился в церковь, толкнул массивную плиту, тихо закрыл ее за собой и опять принялся изучать коридор за коридором, каждый раз оставляя на стене стрелки.

Наконец он проник в туннель, шедший с наклоном. После двух или трех поворотов тот вдруг разветвился направо и налево. Словом, этот ход оказался не такой, как остальные. Настоящий лабиринт.

Сальваторе вернулся и нацарапал на стене из песчаника стрелку, указывавшую направление к выходу, и опять устремился вперед, оставляя по пути новые пометки. Его лихорадило от возбуждения. Он не сомневался, что именно здесь где-то прячется самая тайная келья подземелья аббатства.

Вскоре коридор привел его в круглую комнату. И дальше идти некуда – никаких дверей в этом помещении не было. Сальваторе принялся тщательно обследовать стены, сложенные из блоков скалистых пород, ровных и гладких. А вот пол… Тут что-то не так. Он весь усыпан песком и камнями. Сальваторе разрыл их руками и вдруг нащупал что-то железное.

Кольцо! На крышке люка! Он расчистил крышку от камней и с силой дернул за кольцо. Крышка со скрежетом поднялась. Осветив люк, Сальваторе увидел ступени. Они, конечно же, ведут к тайнику! Дрожа от волнения, он спускался дальше.

Вдруг огонь его лампы вспыхнул ярче. Ага, горит лучше. Значит, здесь больше кислорода. Ступени покрыты толстым слоем пыли. Ни влаги, ни даже следов сырости.

Спускаясь, он насчитал двадцать пять ступенек.

Сюда явно поступал свежий воздух, только непонятно откуда.

Сальваторе остановился. Одной ногой он стоял на ступеньке, другой на земле, и готов был в любую минуту броситься обратно. Ему стало страшно. На этот раз от сознания, что зашел слишком далеко. Он чувствовал себя так, словно заглянул кому-то в самую душу и неожиданно узнал все секреты, все мысли, все самые тайные помыслы незнакомца. Он устыдился своего поступка.

Но… он только посмотрит, решил он, и поспешит к себе спать. Он поднял лампу повыше. А что там у противоположной стены? Алтарь? Нет, непохоже. Гробница? И даже не гробница. Как же это назвать? Да это… ларец! Ковчег! Ну да, библейский ковчег для хранения святых даров, о котором говорил фра Кристофоро.

Обрадовавшись, Сальваторе подошел ближе, осветил ларец и внимательно осмотрел его. Нет, не гробница это и не ковчег, а всего-навсего пустой каменный сейф. Вот он какой, оказывается, каменный сейф, скрытый в самом чреве подземелья! Ни найти его, ни вынести отсюда невозможно. И все же сокровище, некогда хранившееся в нем, украдено и унесено!

Вот где когда-то находился тот самый ящик, что он обнаружил в проходе под Сан-Домино. Его перенесли туда тайком, может быть, без ведома аббата, переправили на другой остров в ожидании сообщников. И кто поведает, что случилось потом? Как всё обстояло на самом деле? Узнать можно было бы, только если бы эти камни заговорили.

Сколько же пыли тут скопилось, как много времени прошло! Века, наверное.

Задумавшись, Сальваторе машинально пошарил ногой по земле, вороша пыль, и вдруг ему показалось, будто что-то блеснуло. Нет, сказал он себе, на этот раз он не попадется на удочку. Он уже принял однажды такую мишуру за сокровище. Здесь, он прекрасно понимал, уже давно ничего нет. Размышляя так, он все же продолжал ворошить пыль, и опять что-то блеснуло на полу. Тогда он присел и, поставив рядом лампу, пошарил по земле.

И нашел монету. Крупную монету, которая, судя по весу, вполне могла быть золотой. Но он, к несчастью, такой невезучий, улыбнулся про себя Сальваторе, что она, конечно же, окажется свинцовой. Он вытер монету о штаны, поднес к свету и рассмотрел получше. Диаметром примерно в дюйм, очень толстая. И действительно тяжелая. На одной стороне монеты было изображено что-то похожее на ангела, а на другой располагались по кругу буквы.

Сальваторе опустил монету в карман, еще раз окинул взглядом комнату и в задумчивости покинул тайник. Ему хотелось поскорее вернуться к Арианне и узнать, не приехал ли падре Арнальдо. Только он прежде передаст священнику найденную монету, а уж потом поздоровается!

* * *

Прошла неделя, а от падре Арнальдо не было никаких вестей.

Арианна потеряла сон и отказалась пить настои, которые готовил фра Кристофоро. Фра Кристофоро старался успокоить ее, объясняя, что у монсиньора много дел, что, может быть, он поехал в Неаполь к архиепископу…

– Но он же сказал, что вернется очень скоро, – сердилась Арианна, все более тревожась.

– Ты ведь понимаешь, всякое бывает. Лучше давай попробуем приготовить ему сюрприз. Закончим изучение немецкой грамматики к его возвращению.

– Хорошо, – согласилась девушка и расплакалась.

– Но что с тобой? – встревожился фра Кристофоро. – Что с тобой? Отчего плачешь? Мне совсем не нравится, как ты себя ведешь. Не надо плакать. Это дурная примета.

Сальваторе, услышав эти слова, подошел ближе:

– Падре Арнальдо обещал, что будет в отъезде дня два. Но я знаю, как много у него дел, и думаю, приедет не раньше чем через неделю.

– Не верю! Не верю! Ты тоже лжешь!

– Поверьте, синьорина, – сказал Сальваторе, взяв девушку за руку, – через девять дней он будет здесь. И чтобы время не пропадало даром, давайте займемся немецким языком.

– А когда я смогу наконец встать? – обратилась она к фра Кристофоро.

– Совсем скоро. Может быть, завтра сниму бинты. Начнем упражнения, и через несколько дней сможешь сделать первые шаги.

Фра Кристофоро перевязал Арианне ногу, заменив деревянные шины очень тугим бинтом, и через несколько дней она смогла встать и сделать с помощью фра Кристофоро и Сальваторе несколько шагов. Рука тоже была еще на перевязи. Девушка приходила в отчаяние, видя, что еле держится на ногах. Сальваторе и фра Кристофоро всячески ободряли ее, объясняли, что после стольких недель неподвижности ее ноги просто ослабели. Неделю им удавалось кое-как отвлекать больную.

Но прошло восемь дней, и едва проснувшись, она тотчас напомнила Сальваторе, что время прошло.

– День еще только начался, давайте подождем до вечера, – сказал Сальваторе, расстегивая рубашку и направляясь к умывальнику. В душе он умолял Господа совершить чудо.

И тут в комнату вошла сияющая Марта.

– Посмотри, Арианна, – весело проговорила она, показывая большой пакет, – что тебе прислали. Это от падре Арнальдо.

– Но… когда он вернется?

– Внизу у причала появился какой-то моряк, – продолжала Марта, – передал мне этот пакет и сообщил, что падре Арнальдо вернется через неделю. А пока прислал тебе подарок. Ты бы только видела, что в нем!.. Какие чудесные ткани! Я сошью тебе замечательные платья. Куда красивее, чем у этих кривляк на балу, – она стала прикладывать ткани к лицу Арианны. – Как они идут тебе! Сальваторе, принеси-ка зеркало!

Арианна увидела шелестящий шелк и роскошную парчу, и речь о нарядах изменила ее настроение, она заулыбалась и оживилась. В восторге она обняла Марту, расцеловала, и они стали оживленно обсуждать фасоны платьев, которые предстоит сшить. Сальваторе радовался, что Арианна наконец-то улыбается.

Марта принялась снимать мерки, приговаривая:

– Посмотрим, посмотрим… Талия сделалась тоньше. Около пятидесяти сантиметров. А затянешь корсажем, будет всего сорок пять. У тебя самая тонкая талия на свете, с кем угодно готова поспорить. Вот увидишь, какой станешь красавицей! Я сделаю из тебя светскую даму, – пообещала она.

Теперь Арианна и Сальваторе целыми днями занимались немецким языком. А Марта по ночам кроила и сметывала платья для Арианны, потом дошивала их дома, беспокоясь, чтобы ее работу не увидели любопытные соседки.

ИНТЕРМЕЦЦО

После рассказа Виргилии о подземельях аббатства мне приснился очень путаный сон, в котором было перемешано все: моя дочь, Стефано и бесконечное блуждание по каким-то темным коридорам и многое другое – полный сумбур.

Проснулась я в тревоге.

Позавтракав, решила прогуляться к Бриллиантовому мысу. С высоты утеса хорошо видны были острова Кретаччо и Сан-Никола. И тут я сообразила, что подземелье, где скрывалась Арианна, находится, наверное, примерно там, где мне пришло в голову остановиться. Я достала из сумочки карту острова и провела прямую линию, соединив бухту Тонда с Кретаччо, а Кретаччо с аббатством.

Сомнений нет. Я стояла точно над подземным ходом и отчетливо представила, где именно он пролегает. Не знаю почему, но я вдруг почувствовала, как у меня изменилось настроение – сделалось приподнятым, едва ли не радостным. И мне захотелось посмотреть, сохранился ли тот выход из подземелья в ров у наружной стены аббатства, куда выбрался Сальваторе.

Ребяческое желание, я понимала, но не могла удержаться. Я вернулась в гостиницу и попросила Стефано проводить меня в аббатство. Через час мы уже подошли к этому рву. Слева оказался крутой обрыв, я спустилась и обнаружила, что огромный оползень завалил большую часть рва. Я безумно огорчилась. Может, именно тут выбрался на поверхность Сальваторе, и мне теперь уже никогда не увидеть это место.

Я внимательно осмотрела ров возле стены. Он весь зарос сорной травой, лишь кое-где виднелись руины старинных конструкций. Передо мной возвышалась стена аббатства, а справа – Анжуйская башня. Я поняла, что ничего не найду.

Волнение понемногу улеглось, на какой-то момент я закрыла глаза. И тут со мной произошло нечто странное. Когда я слушала рассказ Виргилии, мне казалось, что отчетливо представляю себе эту пещеру под островом Кретаччо. Теперь же я вдруг поняла, что ошибалась. Сейчас, закрыв глаза, я словно увидела ее воочию, точно перенеслась в нее. И прежде всего меня поразил невероятный мрак, в тысячи раз более глубокий, чем представлялось. Слабый тлеющий огонек лампы оставлял почти все пространство во тьме. Постель была такая жалкая и убогая, что у меня комок подступил к горлу. Стоял там стол, и с трудом различался стул – тот, на котором сидела Марта.

Чем внимательнее я всматривалась в обстановку, тем сильнее становилось ощущение, будто на самом деле я когда-то уже бывала здесь. И все, что там происходило, действительно происходило со мной, а не виделось в воображении. Я, несомненно, вспоминала нечто совершенно реальное. Меня охватил страх, и я открыла глаза. Видение исчезло. И мне не захотелось его возвращать.

Я направилась в гостиницу. В мое отсутствие мне несколько раз звонили, всё по поводу дочери. Оставались кое-какие проблемы по работе. С ними, решила я, разберусь потом, вернувшись в Рим. Ни к чему они мне сейчас.

Мне захотелось немного отойти от всего, отдохнуть. У меня в комнате на столе лежало несколько номеров «Тайм мэгэзин». Взяв наугад одну из газет, я прилегла на кровать и принялась рассеянно просматривать ее. Случайно попалась на глаза фотография Рут Беренсон, получившей Пулитцеровскую премию. Этот снимок разбередил рану.

Я убеждена, что пишу ничуть не хуже нее, но не только Пулице-ровскую премию – вообще никаких поощрений никогда не получала. В нашей профессии нередко бывает, что публика постепенно привыкает к какому-то автору и считает его едва ли не своей собственностью. Даже «Оскара» в кино гораздо легче получить какому-нибудь совсем молодому, начинающему актеру, нежели более талантливому, но уже известному. Словно его время уже прошло.

Так случилось и со мной. Я чувствовала себя обделенной. Вечером, продолжая размышлять обо всем этом, я поднялась к церкви и пересекла первый дворик. Виргилии там не оказалось. Я взглянула на часы и поняла, что пришла немного раньше.

Решив прогуляться, я вышла из Рыцарской башни и увидела на крепостной стене Виргилию. На плечи накинута желтая шаль. Она жестом позвала меня, и я молча направилась к некрополю, хотя нам предстояло спуститься во дворик. Очевидно, Виргилия вдруг почему-то передумала. Я последовала за ней.

Неожиданно она сказала:

– Ты слишком занята мыслями о себе. Слишком озабочена собственной персоной! Постоянно ищешь всё новые поводы для волнений. И в центре забот всегда стоишь ты, Серена Видали.

Я хотела было ответить, что она ошибается. Если уж на то пошло, то больше всего я тревожусь о других. О своей дочери, например. О ее жизни я волновалась, ее смерти страшилась. Этими заботами полна моя голова, а не мыслями о себе.

– Жизнь у нас только одна. Но она непрерывно переходит от одного существа к другому. Кто не желает понять этот универсальный закон, тот обычно ставит себя в центр мироздания, хочет распоряжаться всем и вся и безумствует, если это не удается.

Я рассердилась. Моя деятельная, практичная натура восстала.

– Я не могу пассивно воспринимать несчастья. Я хочу бороться! – с пылом возразила я. – И я не верю в рок. Свою судьбу мы создаем сами, собственными руками.

– Но когда выходишь из себя от зависти, то ровным счетом ничего не создаешь, – заметила Виргилия.

Я оторопела.

Виргилия шла медленно, иногда оборачиваясь ко мне.

– Ты смогла бы постоянно жить вон на том острове, как живу тут я? – неожиданно спросила колдунья.

Вопрос застал меня врасплох. Нет, разумеется, хотела ответить я, иначе сошла бы с ума! Я – известная журналистка, много путешествую, пишу романы, нахожусь в центре международных событий, у меня много друзей в разных странах. Как же я могла бы заточить себя на этом крохотном утесе?

Думая так, я подыскивала слова, чтобы не обидеть Виргилию. Разумеется, я не посмела бы сказать ей, что такое никак невозможно, потому что моя жизнь важнее ее.

Но мне ничего не пришлось говорить. Она сама ответила за меня:

– Нет, не могла бы, потому что сейчас тебе поручена миссия в ином месте. У тебя совсем другая задача, и если не сумеешь хорошо выполнить ее, твой мозг помутится. Однако наступит день – попробуй представить себе такое, – и твоя миссия закончится. И тогда ты сама охотно приедешь сюда насовсем. И решение это не составит для тебя большого труда.

Виргилия говорила спокойно, убедительно. Я почувствовала себя ребенком, которого застали, когда он тайком уплетал лакомство. Вспомнив, что произошло со мной на утренней прогулке, я рассказала об этом Виргилии.

– Сегодня утром, – разъяснила Виргилия, – твоя душа поначалу оставалась чистой и открытой, поэтому ты многое увидела и поняла, но потом тебя снова захватило настоящее, и ты потерялась, заплутала. А чтобы найти самих себя, нужно заблудиться иначе, забыть свое «я» и собственную гордость. Мы должны согласиться стать другим существом. Никто не собирается лишать тебя твоей индивидуальности, полностью изменять тебя. Но ты станешь действительно сильной, только если сознательно станешь другим человеком. Если согласишься быть матерью, потерявшей дочь, сумеешь представить себя такой же несчастной, больной и старой женщиной, живущей на острове, как я, согласишься умереть, а потом возродиться в другом теле. Сегодня твоя жизнь приняла одну форму, завтра обретет другое обличье. И согласиться с этим вовсе не означает проявить смирение. Это означает понять сущность жизни, сущность мироздания. Мироздание – это уникальное единство всего живого. Оно чувствует в целом, думает и видит одинаковыми глазами – твоими, моими, глазами вот этой чайки.

Слова Виргилии не допускали возражения. Я чувствовала себя ничтожеством.

Стены крепости на острове озарились золотистым светом заката. Однако все небо закрывали огромные тучи, и только на самом горизонте вдруг проглянуло солнце. Помню, в детстве, когда такое случалось, мы говорили: солнце возвратилось к нам. Громадные скопления облаков переливались всеми оттенками – от золотистого до темно-синего, почти черного, густого фиолетового.

Сколько тысячелетий подряд повторялась эта удивительная картина!

Я чувствовала себя крохотной частицей необъятного мира света, крупицей вечности. Виргиния двинулась в обратный путь. Душа моя словно возродилась к свету и счастью. И я последовала за пророчицей.

ЧЕТВЕРТАЯ НОЧЬ

ИСПРАВЛЕНИЕ ОШИБОК

Маркиза Россоманни завтракала, когда в дверях гостиной появился Джузеппе и сообщил, что управляющий с двумя молодыми пастухами старается укротить двух белых лошадей. Они не из конюшни маркизы, а принадлежат ему самому. Их прислали ему в подарок, добавил дворецкий, от какого-то барона из Васто.

– Двух белых лошадей? – с удивлением переспросила маркиза.

– Да, синьора маркиза, две белые лошади. Я как только увидел их с террасы, помчался посмотреть. И просто оторопел, такие они породистые. Подумал, может, вы недавно купили и я еще не знаю об этом. Но управляющий, ужасно гордый, сказал, что их прислали ему, что это его собственность. И он хочет подарить их своим сыновьям, когда те пойдут на военную службу.

– Две белые лошади, говоришь? Ты уверен, Джузеппе?

– Да, синьора маркиза, я же видел их собственными глазами, вблизи. Они точь-в-точь такие же, как ваш белый конь. И такая же коричневая звезда во лбу. Помните, синьора маркиза?

– Еще бы не помнить! Да, мой белый конь, которого я одолжила управляющему, когда он поехал… Помнишь, Миранда?

Горничная вошла, чтобы забрать поднос, но видя, что Джузеппе так возбужден, задержалась.

– Да, синьора маркиза, помню.

– Сколько прошло с тех пор?

– Да, пожалуй, около трех лет.

– Джузеппе, сколько, по-твоему, новым лошадям?

– Около двух будет.

Маркиза резко поднялась с кресла и принялась ходить взад и вперед по комнате.

– Гнусный негодяй! – воскликнула она. – Это он все выдумал, будто мой конь охромел и потому его пришлось пристрелить. Еще бы, заставил его проделать такой путь! А может, специально увел из конюшни как племенного жеребца для кобыл этого сельского помещика, разбогатевшего невесть как. Готова поклясться, что весьма подозрительными коммерциями. И шлет в подарок управляющему двух белых лошадей! Моих лошадей!

Джузеппе растерянно мялся на пороге, комкая в руках шапку, испуганно смотрел то на маркизу, то на Миранду. Он пожалел, что пришел с докладом о лошадях. Он страшился гнева хозяйки. Она, несомненно, уволит управляющего. Но он-то, Джузеппе, только рад будет. За несколько лет этот тип немало поживился. Купил дом в Санникар-до и ферму. Столько наворовал у маркизы! А он, Джузеппе, ничего не приобрел, хотя вот уже сорок лет в услужении у семьи Россоманни. Его пригласил сам маркиз. И приехал он в этот дом еще раньше маркизы. Это верно, она позаботилась о приданом для его дочери и помогла устроить на военную службу сына, ничего не скажешь. Жаловаться ему не на что, у него ни в чем нет недостатка, живет в хорошем доме. И не променял бы свою жизнь на крестьянскую. Только вот терпеть не может управляющего, этого спесивца и вора.

– Джузеппе, что стоишь как вкопанный? Приготовь коляску, поеду посмотрю.

– Слушаюсь, синьора маркиза.

Миранда поставила поднос и с тревогой спросила:

– А что вы надумали делать?

– Наказать его!

– Но, синьора…

– С каких это пор ты обсуждаешь мои поступки? Приготовь костюм для верховой езды! И помоги одеться!

– Прикажете белый льняной?

– Нет, брюки, шляпу и мужской пиджак. Как одевался мой муж. Да вели Джузеппе оседлать моего коня. Отправишься с ним в коляске, а я поскачу верхом. Разберусь на месте с этим обманщиком. Едем в село!

– Но, синьора маркиза, неужели вы прогоните его?

– Делай, что приказано!

– Слушаюсь, синьора.

Перепуганная горничная выскочила из комнаты. Вскоре она села в коляску, а Джузеппе занял место на козлах. Карло, конюх, помог маркизе подняться в седло, сам тоже сел на лошадь и последовал за ней.

Маркиза пришпорила коня и помчалась галопом, но не по извилистой дороге, что шла через долину, а кратчайшим путем – через лес и оливковую рощу прямо к загону на берегу озера Варано.

Увидев, как маркиза несется галопом, управляющий встревожился. На этот раз его застали врасплох – не успел придумать правдоподобную историю про подаренных лошадей. Обрадовался. как мальчишка, и вот тебе… Ему самому надо было бы поговорить с маркизой о лошадях, понять ее настроение и привести коней в загон. Конский топот и хлыст, занесенный маркизой, настолько напугали управляющего, что у него едва ноги не подкосились. Он растерялся и выбежал за ограду навстречу хозяйке, снял шляпу, поклонился и, не смея взглянуть на нее, пробормотал:

– Синьора маркиза…

Лошадь хозяйки остановилась, гарцуя, возле управляющего.

Оставаясь в седле, маркиза спросила с издевкой:

– Красивые лошадки, не так ли, Микеле?

– Синьора, синьора маркиза… Они… Мне прислал их один приятель для укрощения.

– Ах вот как! – воскликнула маркиза и щелкнула хлыстом. – Они твои? Говори правду!

– Ну, я помог тут в одном деле синьору из Васто, и он захотел поблагодарить меня, прислал этих лошадей. Я, правда, не очень-то понял, обеих в подарок или только одну… Может, другую я должен вернуть объезженной.

Маркиза снова щелкнула хлыстом, и управляющий задрожал всем телом:

– Синьора маркиза, вы не верите мне?

– Не стану спорить с тобой, – ледяным тоном произнесла она, – твои лошади у тебя и останутся. – Он благодарно поклонился. – Но я должна знать правду. Ты получил этих лошадей в обмен на белого коня, которого отвел покрыть кобыл какого-то синьора, не так ли? Вот откуда взялись у тебя эти два жеребца! Ты же отлично знал, что мой конь великолепной породы, племенной, достойный королевской конюшни. В холке выше человека, превосходный производитель, с коричневой звездой во лбу. Точно такой же, как эти два жеребца.

– Да, синьора маркиза, что верно, то верно – во всей Апулии не нашлось бы другого такого коня. Не правда ли, Джузеппе?

Дворецкий только что подъехал и сидел на козлах с непроницаемым лицом. Управляющий с мольбой посмотрел на него, но Джузеппе отвел глаза, словно его тут и нет.

Маркиза продолжала наступать:

– Это же подарок самого короля, он преподнес жеребца лично мне. А ты увел его в тот же день в Васто, и с тех пор я больше не видела моего коня.

– Больше не видели, синьора маркиза, – согласился управляющий, потупив глаза, – не видели, потому что пришлось пристрелить его. Он охромел, а ваша милость сама говорила мне, что если вдруг с ним такое случится, ваша милость предпочтет его смерть, чем видеть, как конь страдает. Мне и пришлось так поступить со страхом в душе, но я должен был это сделать!

Взгляд, которым маркиза окинула управляющего, привел в ужас Миранду. Она знала свою хозяйку с младенчества и все же никогда не могла понять, как это получилось, что такой черствой, а порой и жестокой выросла эта девочка.

– Мне пришлось пристрелить его, – повторил управляющий. – Из любви к вашей милости. Ваша милость мне это посоветовала. У меня не хватило смелости доложить вашей милости, что конь охромел, и просить разрешения пристрелить его. Я должен был сделать это. Ваша милость может спросить у Карло. Он видел! Я выполнил указание вашей милости!

– Не притворяйся, будто так уж старался угодить мне, – остановила его маркиза. – Я прекрасно все понимаю.

И тут, повернувшись к загону, она увидела, что несколько пастухов не могут оседлать двух жеребцов. Те отчаянно брыкались, сбрасывая седла. Крепкие парни старались удержать их за узду, но лошади вставали на дыбы, нервно ржали и норовили лягнуть своих мучителей. Жеребцы действительно были очень горячими. Маркиза взглянула на конюха и приказала:

– Заведи в загон вон ту двуколку и впряги в нее одного из них.

Конюх повиновался, не смея пикнуть.

Он выпряг лошадь из двуколки и распорядился, обращаясь к пастухам:

– Впрягите сюда этого жеребца.

Двое парней взяли коня за узду и с трудом запрягли его, немало рискуя получить удар копытом.

– Ладно, – проговорила маркиза, обращаясь к управляющему. – Твои лошади останутся при тебе. Но при одном условии: сделаешь десять кругов в загоне.

– Но, синьора маркиза!.. – воскликнул управляющий, с ужасом глядя на нее. – Ваша милость ведь понимает, что такое невозможно!

– Возможно! За все на свете надо платить, не так ли?

Прижав шапку к груди, управляющим двинулся к загону, то и дело оборачиваясь на хозяйку в надежде, что она отменит приказ. Но маркиза оставалась невозмутимой, восседая на своей лошади в темно-зеленом костюме для верховой езды, рыжие волосы, выбившиеся из-под шляпы с широкими полями, блестели на солнце Миранда не выдержала и бросилась к маркизе:

– Но, синьора маркиза, вы же убьете его! За лошадь хотите отомстить? – с укоризной спросила она, пристально глядя на нее.

Миранда была единственным человеком, кто смел так разговаривать с маркизой. Она вскормила ее грудью и нередко ругала девочку, когда та становилась чересчур упрямой или слишком заносчивой. Маркиза помолчала, потом произнесла:

– Он оскорбил меня. Хотел сделать из меня дурочку. Думал, что меня легко обмануть. К тому же он вор, и ты это знаешь. Я должна его проучить!

– Синьора маркиза, молю вас, остановите его, прошу вас!

Она не слушала Миранду. Прищурилась, метнула презрительный взгляд на управляющего.

– Что мне его жизнь? – процедила она. – Если Господу будет угодно, чтобы он остался жив, кто-нибудь спасет его.

Управляющий шагнул было к двуколке, но задрожал от ужаса, бросился к маркизе и с мольбой рухнул перед ней на колени:

– Синьора маркиза, заклинаю вас! Я же не умею укрощать лошадей! А этот конь совсем необъезженный, он убьет меня!

Всё так же с презрением глядя на него, маркиза не шелохнулась. Пастухи подвели к управляющему двуколку, в которую впрягли белого жеребца. Увидев коляску совсем рядом, тот опять с мольбой посмотрел на маркизу. Но она спокойно и твердо приказала:

– Садись!

Смирившись с судьбой, управляющий уронил шапку, забрался в двуколку и взял поводья. Пастух отпустил узду и выбежал из загона, а за ним поспешил и его напарник. Другой белый жеребец с громким ржанием побежал рядом с двуколкой, в которую был впряжен его брат. Миранда закрыла лицо руками.

– В чем дело? – поинтересовалась маркиза, не отрывая взгляда от управляющего в коляске, которую жеребец галопом помчал по загону.

– Прошу вас, синьора маркиза, заберите себе этих жеребцов, только оставьте в покое несчастного! – умоляла Миранда.

– Он сам этого хотел. А теперь платит сполна, этот вор.

Жеребец, запряженный в оглобли, почувствовав непривычный груз, запрокинул голову и оскалился, с громким ржанием взвился на дыбы и понесся еще быстрее. Управляющий отчаянно заорал. Затем жеребец вдруг резко развернулся, и легкая двуколка налетела прямо на столб ограждения. Раздался громкий треск вместе с безумным воплем управляющего. Миранда отняла руки от лица и закричала:

– Остановите его! Остановите! Ради бога, синьора, остановите! Он же погибнет!

Маркиза невозмутимо наблюдала за происходящим. Только глаза ее пылали, точно два факела, когда земля дрожала под копытами жеребцов. Другие лошади, находившиеся вне загона, заволновались, стали нервно бить копытами, кружить на месте. Только ее конь не шелохнулся, потому что она ласково, неторопливо поглаживала его по шее, опустив вуаль, чтобы защитить лицо от пыли, которая тучами клубилась вокруг.

Снова раздался крик ужаса – двуколка опять наклонилась набок, и управляющий упал на землю. Оглобли треснули, и коляска, высоко подскочив, рухнула в центре загона. Жеребец, ускорив бег, волочил теперь только человека, запутавшегося в вожжах. Управляющий жутко орал. Маркиза продолжала смотреть, а все присутствующие отвернулись от ужасной сцены. Миранда тихо плакала, кутаясь в черную шаль. Но тут внимание маркизы привлек цокот копыт подъезжавшей лошади. Маркиза обернулась и увидела, что, соскочив с коня, к ней спешит падре Арнальдо.

– Маркиза, что тут происходит?

Она бесстрастно посмотрела на него, не отвечая. Священник обратился к пастухам, что стояли возле забора и любовались спектаклем.

– А вы что смотрите? – вскричал он. – Или вы не христиане? Помогите этому несчастному!

Пастухи молча взглянули на маркизу, на священника, но не двинулись с места. Повелительно устремив на них указательный палец, священник твердо и властно заявил:

– Я приказываю вам! Помогите этому человеку!

Пастухи, немного смутившись, нехотя поднялись в седла и направились в загон, ворота которого кто-то поспешил открыть. С пылающими от гнева глазами маркиза проехала вперед, когда пастухи попытались остановить несшегося галопом жеребца, волочившего в туче пыли тело управляющего. Наконец им удалось схватить вожжи. Лошадь поднялась на дыбы, словно хотела сразить копытами небо, задрожала, гневно заржала и наконец остановилась. Подбежали другие пастухи и стали высвобождать управляющего из вожжей. Подняли его и вынесли из загона. Священник бросился к нему.

– Боже милостивый, в каком он состоянии! – падре потрогал его окровавленный лоб, пощупал пульс. – Он без сознания. Нужно немедленно что-то предпринять.

Маркиза подъехала ближе:

– Не беспокойтесь, падре, он останется жив, ничего с ним не сделается.

Падре Арнальдо не стал ее слушать.

– Сейчас же отвезите его к врачу, в Роди-Гарганико, – приказал он пастухам. – Быстрее, быстрее!

– Можете взять мою коляску, – снизошла маркиза.

Пастухи повиновались. Уложили управляющего и пустили лошадь галопом. Падре сел на своего коня и поравнялся с маркизой.

Не глядя друг на друга, они направились по дороге, ведущей к вилле Россоманни. Какое-то время священник молчал. Он был потрясен. До чего же еще может дойти эта женщина? У него в ушах так и стояли жуткие вопли управляющего и дикое ржание жеребца. И падре еще более, чем когда-либо, захотелось как можно скорее покинуть острова и не встречаться больше с этой женщиной.

Бежать с Тремити! Теперь для него все тут сделалось неузнаваемым и злобным. Люди, местность. Но больше всего его возмущало лицемерие молодых пастухов. Они хвалили падре: он сумел воспротивиться воле маркизы и спасти управляющего. Но сами даже не собирались ничего делать, а стояли и с интересом наблюдали за чудовищной сценой. На их лицах он видел такое же кровожадное выражение, такую же отчужденность, как и у палача во время казни. Господи, и почему твои возлюбленные чада доходят до подобного бессердечия, подумал священник, возводя очи горе.