Текст книги "Скала альбатросов"

Автор книги: Роза Джанетта Альберони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 48 страниц)

Идеалы, идеалы… Сколько яда в идеалах! В лозунгах Французской революции, в призывах к славе, свободе, подхваченных Наполеоном. Идеалы эти настолько яркие, что ослепляют и мешают видеть все гнусности и зверства, что совершаются во имя них. Война, боевая слава – сколько громких слов провозглашают мужчины! А война – вот она: раненые, мертвые, мародеры, и всё во имя идеалов. Люди, прикрываясь громкими словами, чувствовали себя вправе совершать злодейства, подобные варварскому убийству Джулио и Сальваторе.

А может, наоборот, задумалась она, вовсе не идеалы отравили их. Идеалы, словно семена, рассыпаются повсюду. Тот, кто создает идеалы, – только сеятель, и зло не в его руках, а у тех, кто пожинает плоды. И лишь немногие, очень немногие, вроде Серпьери, верно понимают, что же такое идеалы. А остальные, тысячи и тысячи людей, что видят в них? Ничего. В их умах зреют неверные, искаженные представления, которые приносят чудовищные плоды. Идеалы попадают и в головы негодяев, злодеев, насильников, воров, в конце концов лишь разжигают у них жажду разрушений, желание мстить, питают самое безграничное тщеславие.

Вот прошла уже почти вся колонна. Последним брел невысокий худенький паренек, с трудом волочивший по пыльной дороге свое ружье. Он вдруг остановился и очумелыми глазами посмотрел вокруг. Ружье выше него, лицо чумазое, безбородое. Ему ну самое большее лет шестнадцать, подумала Арианна. Он тоже оставил где-то в селе своих родителей и убежал, чтобы присоединиться к армии Наполеона. Тут Арианна вдруг увидела, как ноги этого мальчика-солдата подкосились, и он мягко осел в пыль. Другой солдат, тоже молодой, лет двадцати, темноволосый, обросший бородой, поднял выпавшее из рук мальчика ружье, передал его соседу, подхватил парнишку, взвалил себе на спину и, согнувшись, зашагал дальше. Спустя какое-то время мальчик, видимо, пришел в себя, стал вырываться и отчаянно кричать:

– Пусти меня! Пусти, я хочу сам войти в город! Пусти!

Но солдат, который нес его, не обращал внимания на крики и только прибавил шагу, нагоняя своих однополчан, шедших медленно, но упрямо.

Арианна ослабила поводья, и лошадь неторопливо двинулась вперед. Все в повозке зажали нос и рот, чтобы не дышать пылью, поднявшейся на дороге после прохода солдат-оборванцев. Наконец Арианна заметила небольшую проселочную дорогу, уходившую в сторону от главной. Она натянула поводья и направила лошадь по ней.

Беженцы продвигались по густому лесу. Лучи заходящего солнца золотили листья, и деревья казались позолоченными, словно бронзовыми. Наконец-то, подумала Арианна, наконец-то хоть немного покоя и чистого воздуха. Хлестнула лошадь и тут же вздрогнула. Под деревом неподалеку лежали два трупа – молодые французы с забинтованными головами. Они умерли от ран, и товарищи оставили их.

У Арианны мороз пробежал по коже. Она взглянула на Марту, та все поняла, набросила ей на плечи шаль и закутала ее. Арианна повернула лошадь на другую дорогу, потом еще на одну и спустя некоторое время на третью, так что в конце концов даже испугалась, уж не заблудилась ли она. Видимо, довольно далеко ушла от главной дороги, но ничего, как-нибудь выберется.

Надо ехать в сторону Леньяно, потом к Гапларате, а оттуда к Ка-стронно. Позднее сориентируется по звездам, найдет указатель, в крайнем случае подъедет к какому-нибудь крестьянскому дому и спросит, где оказалась. Марта по-прежнему молчала, то и дело поглядывая назад. Она догадывалась, в каком направлении Милан, потому что небо, теперь уже совсем темное повсюду, в той стороне все еще освещалось заревом пожара. Кровавый отсвет на облаках, однако, угасал, дорога делалась все сумрачнее и грознее.

Марте хотелось заговорить с Арианной, сказать, как ей страшно, что, может быть, лучше остановиться, дождаться утра. Но она не решалась. Взглянув на нее, увидела, что та сидит все так же прямо, крепко держа поводья, и лицо ее пылает гневом. Наконец Марта спросила:

– Деточка моя, что бы мы делали, не будь ты такой отважной?

В ответ графиня окинула ее таким взглядом, что Марта содрогнулась и отпустила руку. Арианна усмехнулась и еще пристальнее стала вглядываться в просветы среди деревьев.

Марта поняла, что сказала глупость. Каждый человек, когда вынуждают обстоятельства, должен находить в себе мужество. А для этого совершенно необходимо подавить страх. Она вовсе не была по природе смелой и решительной, но в эту минуту ей следовало стать отважной. Она должна быть смелой ради тех, кто ехал в ее повозке.

Спускалась ночь, и вокруг становилось все темнее. Какое-то время они ехали в полной тишине, нарушаемой иногда стонами Марко и голосом Антониетты, успокаивавшей мальчика. Наконец лес поредел, и дорога стала шире, ровнее. Вдали показались силуэты крестьянских домов, засветились обнадеживающие огоньки.

Но Арианна проехала мимо, они снова двинулись по густому лесу, как вдруг она натянула поводья и остановила лошадь.

– Теперь мы уже далеко от Милана. – проговорила она, – и я хочу немного осмотреться.

– Нет, не надо останавливаться, Бога ради! Не надо, поехали дальше. Чем раньше приедем туда, тем лучше, – просила Марта.

– Надо дать передохнуть нашему несчастному животному, – возразила Арианна. – Это ведь ты настояла, ты уговорила уехать на озеро. А теперь паникуешь.

– Да, ты права, прости меня, дорогая.

Графиня понимала, что Марта ужасно испугана. Кто не знал ее хорошо, не догадался бы об этом. Марта и в самом деле отлично владела своими чувствами, умела скрыть даже страх, который не давал заснуть по ночам. Это она внушала всем спокойствие. В последнее время, однако, она стала вздрагивать от каждого неожиданного звука, наверное, оттого, что всякий шум связан у нее теперь с австрийцами или французами, с любым, кто пришел в дом нарушить покой.

Арианна прикрикнула на лошадь, и они двинулись дальше, только теперь уже не торопясь. Графиня опасалась, что лошадь не дотянет до Бьяндронно. Некоторое время ехали молча, однако тишина и ночная темень и для нее тоже становились тягостными – превратились в нечто жуткое, пугающее.

– Страшно? – спросила она Марту.

– Немножко, но не так, как раньше.

– Дома, что мы видели издали, – это, наверное, Леньяно. Думаю, мы на верном пути.

– Не сомневаюсь, даже уверена, что ты едешь правильно. Помню, еще когда ты была маленькая, мы уходили далеко в лес и я спрашивала, как вернуться домой, куда идти, ты всегда показывала верную дорогу. Не знаю почему. Наверное, ты, как собака, всегда чувствовала направление домой и полагалась на…

– На что?

– Ну не знаю. На свое чутье, наверное. И в самом деле, только Богу известно, как такое получается у собак. Так или иначе, если оставить собаку в незнакомом месте, она всегда найдет дорогу домой. Так и ты ведешь нас ночью к дому.

– Скоро луна появится из-за туч, – ответила Арианна. – Если она только не испугается французов.

– Ах, у тебя еще хватает сил шутить!

Вскоре и впрямь выглянула луна, осветив лес и дорогу скупым призрачным сиянием.

Лошадь по-прежнему двигалась медленно, и Арианна не погоняла ее. Так лучше. Может быть, не торопясь, и дотянет до озера. Но тут послышался цокот копыт – кто-то резво мчался по дороге. Женщины насторожились. Даже Антониетта тревожно приподнялась в повозке. Лошадь явно приближалась, и вскоре на повороте из тени раскидистого дерева возник всадник. Он скакал, наклонившись вперед.

Увидев повозку и силуэты женщин, остановился и стал ждать, пока те подъедут. Арианна решила, что лучше как ни в чем не бывало двигаться дальше. Надо ли поздороваться, когда встретимся, размышляла она. Но сомнения оказались ни к чему. Когда они сблизились, всадник поставил свою лошадь поперек дороги, преградив путь, и схватил лошадь Арианны за уздцы.

Графиня поднялась.

– Что вам нужно? – осведомилась она по-французски, поскольку распознала форму на мужчине.

Ей показалось, он ранен и его никто не сопровождает. Всадник тоже по-французски попросил хлеба и воды. Но Арианна ответила, что у них ничего нет. Они тоже голодны и едут на этой старой и больной кобыле к родственникам в деревню, так как там, откуда они уехали, есть нечего, все забрали солдаты.

– Нет; – ответил человек, – не верю. Женщины никогда не отправятся в путь, не захватив еды и питья.

Тут Арианна незаметно передала Марте поводья и хлыст и осторожно опустила одну руку на сиденье, а другую в карман. Всадник сошел с лошади и направился к повозке. Антониетта приподнялась, дети заплакали. Человек, встав на ступицу колеса, заглянул в повозку и принялся шарить в ней. Его дрожащая рука наткнулась на узелок с едой.

– Вот, я же знал, что врете, – рассердился он и, схватив узелок, вернулся к своей лошади.

Арианна не шелохнулась. Она молча смотрела на него. Марта тоже ничего не говорила, но вся дрожала. Дети прижались к Антониетте и перестали плакать. Вдруг француз остановился.

– А у меня неплохая мысль. Я ранен и устал ехать верхом. Заберу-ка я у вас эту колымагу. Мне будет удобнее добираться до города на повозке, по крайней мере, смогу спокойно поесть, – и он встал перед ними, ожидая, пока все слезут.

Арианна начала было объяснять, что с ними больной ребенок – у него сломана нога, а они вдовы, потерявшие мужей на этой войне. У них впереди еще немалый путь до деревни. Ему же вполне хватит своей лошади и еды.

– Глупости! Слезайте живо! Все итальянки уверяют, будто потеряли мужей на войне. Даже если в их краях сто лет не происходило никаких сражений. А еще продлится война, божатся они, так останутся одни дети! А ну кончайте балаган! – француз отошел от повозки и принялся развязывать узелок. – Живо! А я пока посмотрю, что тут у вас хорошенького припасено. Слезайте! Да поживее!

Арианна с трудом слезла с повозки. Сильно болела нога. Воспользовавшись тем, что француз склонился над узелком, она выхватила из кармана пистолет и нацелила его прямо в лицо солдата. И прежде чем тот успел поднести руку к ремню, нажала на курок. Сраженный пулей француз опрокинулся навзничь, раскинув руки. Арианна, прихрамывая, подошла к нему и, видя, что тот стонет, выстрелила еще раз – в голову. Человек затих, и она тоже не двигалась с места, перепугавшись и даже не соображая толком, что же произошло.

Она смотрела, не веря своим глазам, на лежащего у ее ног человека. Он получил еду, но ему показалось мало. Отчего не довольствовался ею, подумала она.

Француз лежал с раскрытым ртом, словно хотел глотнуть воздуха, но замер в тщетном усилии. Ужасен был этот широко открытый рот.

– Поехали, дорогая, поехали быстрее! Застанут нас возле трупа, всех перебьют!

Арианна обернулась на зов Марты и медленно направилась к повозке. Хотела уже подняться в нее, но передумала. Вернулась и, подобрав узелок, забросила его подальше в кусты.

– Он больше не нужен тебе, – сказала Арианна трупу и возвратилась к повозке. – Да что же это они возомнили о себе, проклятые французы! – воскликнула она, со злостью хлестнув лошадь. – Думают, все позволят им спокойно грабить себя? Ведь они должны были принести нам свободу и равенство. Таковы, значит, эти братья? А Серпьери еще ждал их с таким нетерпением и предпочитал австрийцам. Какой глупец! Австрийцы не отнимали последний кусок хлеба у женщин, заблудившихся ночью в лесу. И не грабили, словно разбойники, дома, не отнимали у нас детей, заставляя их воевать, но эти похуже гуннов. А фанатик Серпьери еще восхвалял их! «Это народ, который создаст новые ценности и установит братство и равенство между всеми людьми!» – без конца твердил он. Но ошибался. Это грабители, которые пошли в солдаты, не ведая о воинских правилах, не зная долга и чести!

Марта сидела, съежившись, не произнося ни звука. Арианна не должна видеть ее слез. Она сдержала их и сказала:

– Может, со временем они и поймут, что есть правила, которым должен следовать солдат.

– Но прежде чем поймут, – возразила Арианна, – мы погибнем. Немало времени требуется, чтобы сделать народ цивилизованным. На войне действует одно правило: «Убей врага, или убьют тебя!» И для нас лучше, что француз сдох.

– Это же дети, – дрожащим голосом произнесла Марта. – Они тоже хотят есть. Кто знает, сколько суток тащатся они по дорогам в дождь и холод или под палящим солнцем. Они следуют своему инстинкту.

– Может, и следуют, только это жестокий инстинкт. Война высвобождает все свирепые инстинкты, и у меня тоже! Поехали, – она хлестнула лошадь, но вскоре опять передала поводья Марте.

– Что ты делаешь, дорогая? – испугалась та.

– Перезаряжаю пистолет. Какой прок от войны, возможно, известно только мужчинам!

* * *

Лучи яркого утреннего солнца, пробивавшиеся сквозь листву, разбудили Арианну. Она открыла глаза и сразу зажмурилась. Хотелось убедиться, что все это не сон. Она плохо понимала, где находится: почему вместо потолка у нее над головой листва. Солнце слепило, все тело ныло, а ноги были такие тяжелые, что даже не пошевелить.

Она приподнялась и увидела Марко. Мальчик спал, уткнувшись головой в ее колени. Почти рядом со своим лицом она обнаружила ступни Марты, чуть подальше – спящую дочь Антониетты, свернувшуюся калачиком. И все вспомнила.

Она села в повозке и осмотрелась. Слава богу, никого поблизости нет. Никто не обнаружил за ночь их укрытие. Она восстановила в памяти все: мучительное бегство, ужас, охвативший их, когда они услышали приближавшийся цокот копыт, выстрел и смерть. И дорогу в глухом мраке леса, где колеса то и дело натыкались на корни деревьев, проваливались в рытвины, соскальзывали на обочину, и требовались невероятные усилия, чтобы втроем вытолкнуть повозку на дорогу. Только мягкий стук копыт по пыли да негромкое звяканье сбруи немного утешали ее.

С содроганием припомнила она, сколько раз приходилось поспешно сворачивать в чащу леса, едва заслышав, что кто-то едет навстречу. Или тот страшный момент, когда лошадь вдруг заупрямилась и не захотела идти в лес, где они могли бы укрыться ненадолго и освободить бедное животное от оглоблей, потому что у него уже выбивалась пена из пасти.

Арианна сбилась с пути и пришла в отчаяние, что не может отыскать нужную проселочную дорогу, а когда наконец все-таки нашла ее, лошадь вдруг остановилась и упала. Сколько ни хлестали, животное отказывалось подняться. Тогда она велела Антониетте и Марте сойти с повозки, выпрягла лошадь и привязала к дереву, чтобы та отдохнула. Сами они вновь забрались в повозку. Арианна не собиралась спать, однако вскоре глубокий сон буквально сразил ее.

Но вот настало долгожданное утро, и все вокруг представлялось теперь тихим и безмятежным. Все утопало в зеленой листве, поблескивавшей в лучах восходящего солнца. Поблизости никого не было. Арианне хотелось есть. Она ослабела и обливалась потом. Это она-то, что совсем недавно могла спать только на шелковых простынях и пуховом матраце, провела всю ночь на соломе в жесткой повозке! Совсем как тогда, под островом Кретаччо, где пришлось спать на холодном каменном ложе. Как же это просто заявлять: «Не могу делать это, не могу делать то», когда живешь в полном комфорте. Но если вынуждают обстоятельства, человек может совершить все, даже невозможное. Может и убить. И она убила солдата, как ей казалось, словно в жутком сне. Она могла притвориться, будто ничего не произошло, но разве забыть когда-нибудь этот широко открытый рот, хватающий воздух?

Жмурясь от слепящего солнца, она посмотрела на спящих возле нее. Вгляделась в Марко и содрогнулась от ужаса. Мальчик так бледен и недвижен, что она даже подумала, не скончался ли он. Лицо совершенно белое, как у покойника, и под глазами глубокие черные круги. В страхе она даже не решалась прикоснуться к сыну, а выискивала в нем признаки жизни. Нашла. Грудь еле заметно вздымалась. Сын еще дышит.

Арианна встала в повозке во весь рост и, прикрыв глаза ладонью, осмотрелась вокруг. Вдали сверкали на солнце горы, и у их подножия, не очень далеко, блестело озеро. Открытие невероятно обрадовало ее. Она принялась трясти свою спутницу.

– Марта! Марта! – воскликнула Арианна. – Мы уже совсем близко. Смотри, озеро! Видишь, это Кампо деи Фьори, гора, что за нашим домом. Ну, ну, вставай! Помоги запрячь лошадь.

Она спрыгнула с повозки и закричала от боли. Она забыла про поврежденную ступню, а та жутко разболелась. Да и вообще она еле держалась на ногах – они у нее теперь совсем не такие, как прежде, быстрые и резвые, а словно одеревенели, как у жены старого Джузеппе. Мышцы, о существовании которых она и не подозревала, ныли от непривычного напряжения ночью, и малейшее движение причиняло ей боль.

– Хочу есть, – сказала дочка Антониетты.

– Посиди спокойно, – ответила Арианна, – а лучше поспи еще. Через несколько часов будем дома.

– Воды… – еле слышно попросил Марко.

– Нет у нас воды, сокровище. Постарайся потерпеть еще немного. Мама везет тебя домой, – она поцеловала его в лоб. Жара у малыша не было, но он очень ослабел.

– Да, конечно, – сказала Антониетта. – Несчастные создание не ели со вчерашнего дня. Вечером ведь нечего было есть. Что делать?

Арианна не ответила, только ласково погладила сына по голом. Мальчик с трудом открыл глаза, губы его распухли и потрескались от высокой температуры накануне.

– У нас ничего нет, Антониетта. Не будем терять времени, веди сюда лошадь.

Лошадь уже поднялась и щипала траву, но выглядела еще более тощей и слабой, чем ночью.

ВИЛЛА «ЛЕТИЦИЯ»[67]67
  От латинского слова Laetitia, означающего «радость, счастье, красота».


[Закрыть]

Оресте с трудом шел им навстречу. Он сгорбился, и в его облике уже не осталось ничего от прежней энергии. На лице такой же страх, какой Арианна видела у миланцев в тот жуткий день, когда искала врача. Этот человек, спешивший к повозке взять детей, казался призраком старого преданного слуги. Марта молча следовала за ним, с ужасом оглядывая все вокруг.

Графиня вошла в просторный вестибюль и сразу же поняла, что дом разграблен. Опрокинутое кресло в углу. На стенах ни одной картины, исчезла даже статуя, «которая стояла там, чтобы приветствовать Арианну», как любил говорить Джулио.

Ей показалось, будто она слышит голос мужа: «Люблю возвращаться сюда, в этот мой дом, прежде всего потому, что всегда рад видеть эту мою босоногую танцовщицу. Смотри, дорогая, видишь, сколько в ней счастья, сколько изящества в ее движениях!» Лицо Джулио светилось, когда он смотрел на скульптуру. А она, Арианна, ущипнув статую за нос, обычно говорила, надувшись: «Я ревную. Она слишком красива!» И Джулио отвечал: «Любовь моя, ты самое прекрасное творение на свете. И это она должна завидовать тебе!»

Глаза ее наполнились слезами. Джулио! Как его недостает! Его отняли у нее. И она не успела сказать ему, что он самый необыкновенный человек на свете! Всё, всё отняли у нее…

Она прошла в кабинет мужа, приблизилась к письменному столу. Вот тут Джулио каждое утро проверял с бухгалтером, как идут дела имения Бьяндронно. Здесь он принимал управляющего, отдавал распоряжения, кого-то хвалил…

Она положила руку на спинку кресла. Ей представлялось странным, что она должна занять место Джулио. Здесь словно еще хранилось его тепло, его улыбка. Около полудня она часто приходила сюда в своих шуршащих платьях сменить цветы в вазе. И вазы тоже не стало, украли и ее.

Арианна тяжело опустилась в кресло – очень удобное. Ей захотелось вспомнить Джулио сидящим тут, его жесты, и она прижалась щекой к столешнице, сожалея о своем легкомыслии. Пока они жили вместе, она совершенно не обращала на них внимание, не замечала и теперь не может припомнить, как он перебирал бумаги, как смотрел на управляющего и отдавал распоряжения слугам. Почему ей ни разу не пришло в голову понаблюдать за всем этим. Почему не запомнила его жесты, интонации, привычки? Какая же она глупая. Счастливое время упорхнуло, а она прожила его так, словно ему суждено было длиться вечно.

Она приподнялась над столом и увидела Марту – та вошла, словно призрак, неслышно.

– Садись, милая. Давай подумаем, как нам выжить. Посмотри, нельзя ли сварить для всех кофе и чем-то покормить детей. Пошлю записку врачу. Позови сюда Оресте. Он, наверное, знает, где сейчас Пелиццани и можно ли быстро добраться к нему. Надо позаботиться о Марко. Потом отправлю письмо падре Арнальдо. Только он сейчас и может помочь нам. Как всегда, впрочем.

– А если продуктов нет? – спросила Марта. – Если всё унесли?

– Если ничего нет, скажи Антониетте, пусть поищет в лесу дикий цикорий. А Оресте возьмет удочки. Хоть рыбу-то, надеюсь, оставили в озере. И еще пошли кого-нибудь… – она умолкла, поняв, что больше посылать некого. И неуверенно продолжала: – Надо сходить к нашим крестьянам. Они, конечно, сумели припрятать продукты. Попроси у них что-нибудь для детей. Хорошо бы хлеба и молока. Словом, что смогут дать. Скажи, я заплачу за все, потом заплачу. А теперь оставь меня.

Марта с трудом поднялась и медленно направилась к двери.

Потом Антониетта ушла искать цикорий. А Марта раздобыла у крестьян хлеба, лошадь и двуколку и сама поехала на ней за врачом. Тем временем Арианна написала письмо падре Арнальдо и велела старому Оресте отправиться на хромой лошади в Варезе. Лошадь прошла накануне километров шестьдесят, привезла их из Милана в Бьяндронно и теперь поела, напилась воды и вполне могла бы добраться до Варезе – тут всего десять километров, прикинула она.

Приближался вечер. Марко спал. Вот и хорошо, подумала она, во сне меньше будет страдать. Сама же она не могла ни уснуть, ни сидеть на месте и как неприкаянная бродила по дому. Все казалось ей странным, каким-то застывшим. Что она станет делать с этим огромным разграбленным зданием, где нет ее картин, ковров, канделябров, дорогих вещей?

Когда-то она ходила по веем этим коридорам и лестницам в своих нарядных платьях, гордясь роскошью, которую Джулио приготовил для нее, и не уставала любоваться картинами, радоваться гармонии красок, восхищаться мебелью и коврами. Каждый уголок здесь представлялся ей уютным гнездышком. А теперь что ей делать с этим огромным, обесчещенным домом? Ей, такой еще молодой и с маленьким сыном на руках.

Сама того не заметив, она вышла в парк, что простирался позади здания. Еще девочкой там, на Сан-Домино, когда ей бывало грустно или хотелось собраться с мыслями, она всегда уходила в лес. Уединялась недалеко от дома, на холме под соснами, и любовалась морем. Там, среди природы, она черпала силы от растений, камней, воды, воздуха. Да и сейчас старая привычка привела ее сюда, в парк виллы «Летиция». Она подошла к подножию холма.

Справа от виллы, там, где кончался парк, Джулио велел разбить клумбу с розами, круглую клумбу посреди зеленой лужайки.

– Это волшебная поляна, – улыбаясь, говорил он. – Однако на месте волшебников я поселил бы на ней прекрасные розы.

– Это поляна любви! – радостно воскликнула Арианна. – Мне она нравится. Давай всегда будем называть ее поляной любви.

Ох, как бы ей хотелось сейчас поплакать! Но слез не осталось, и она удивилась этому. Прежде она всегда могла расплакаться из-за любого пустяка. Стоило падре Арнальдо упрекнуть ее в чем-либо или фра Кристофоро рассердиться за плохо выученный урок, или же просто чего-то очень захотеть. Сначала она просила, потом начинала кричать, требовать, возмущаться и наконец прибегала к слезам, и это средство почти всегда помогало достичь желаемого. Но сейчас глаза Арианны оставались сухими. Да и к чему теперь плакать, подумала она, кого тронут ее слезы?

Она принялась ходить взад и вперед. Отомстить… Вот что надо сделать… Отомстить! Она должна найти убийц, непременно найти их. Может быть, общаясь со слугами, смешавшись с толпой народа, разговаривая с людьми, быстрее достигнет цели. Но вскоре она поняла, что подобная затея неосуществима.

Арианна остановилась.

– Но это же невозможно! – закричала она, – Невозможно, чтобы вся жизнь изменилась так внезапно, в один миг! Ну может ли судьба быть такой жестокой? – она даже не заметила, как опустилась на колени и закрыла лицо руками, словно человек, предавшийся отчаянной молитве. В такой позе она и оставалась некоторое время, ритмично покачиваясь и повторяя имя мужа, как вдруг услышала голос, и ей показалось, будто ее зовет Джулио:

– Арианна!

Но она не обернулась. Не может быть, просто немыслимо! Он не мог появиться здесь, как бы ей ни хотелось. Скорее всего, это лишь галлюцинация, злая насмешка ветра. Однако голос повторил ее имя.

Она замерла на минуту. Нет, она не должна оборачиваться. Без сомнения, дьявол искушает ее. Он хочет отнять у нее разум, старается свести с ума. Джулио умер, а она не имеет права погибнуть. О, Джулио, ставший теперь чистым духом, он должен выслушать ее и помочь ей не утратить разум ради их сына!

Голос зазвучал ближе, все настойчивее и тревожнее:

– Арианна, это я, Марта.

Она подняла голову. Ее снова охватила прежняя отчаянная печаль. Воспитательница переоделась в черное платье. В таком одеянии Арианна не узнавала свою Марту, ту, которая обучила ее аристократическому этикету, правилам городской жизни, изысканным манерам. Марта была для нее и матерью, и подругой, с которой она делилась самыми сокровенными мыслями. Сейчас же она походила на простую крестьянку из апулийского села, одетую в траур, – несчастная вдова с немой болью в душе и без всякой надежды.

Облик Марты словно возвращал в прошлое, напоминал о том ужасе, какой охватывал Арианну в юности, когда она встречала женщин в черном с иссохшими лицами и печальными глазами. Ей становилось страшно, ее бросало в дрожь, и она убегала в лес и пряталась там, лишь бы не видеть их. Она не хотела когда-либо оказаться в их положении. А теперь траурный образ настиг Арианну здесь, в ее убежище на вилле «Летиция». Что означало подобное видение? Что у нее не осталось больше никакой надежды, что ей суждено вернуться назад, к прошлому?

– Нет! – громко произнесла она, вставая.

Марта с испугом посмотрела на нее.

– Идем домой…

– Отчего ты надела такое платье? – сердито спросила Арианна.

– Не знаю, не придала этому значения, – растерялась Марта.

– Иди в дом и сейчас же смени его! Не могу видеть вокруг людей в трауре.

– Хорошо, переоденусь, – со слезами ответила Марта. – Пойдем, приехал врач.

Арианна почувствовала себя виноватой за ненужную жестокость и бросилась к Марте.

– Прости меня. Но в такой одежде ты напоминаешь мне апулийских вдов, возвращаешь меня в прошлое. А мы не вернемся туда, клянусь Господом нашим! Даже если придется сделаться точно такой же, как эти французы, что обирают нас, начать рубить головы, подобно якобинцам, грабить, как Бертье, торговать жизнью, как Та-льен. Клянусь Господом, мы никогда не вернемся туда!

Она заметила, что произнесла свою клятву, обратив лицо к небу и подняв правую руку, как бы желая осенить себя крестом, а другою крепко сжав ладонь Марты, которая от горя и страха побелела как полотно.

* * *

В восемь часов вечера они все собрались за столом – Арианна, Марта, Антониетта и маленькая Ассунта.

Антониетте удалось сварить суп из зелени, а кроме того, она поймала на болоте несколько уток, которые спаслись от пуль грабителей, и одну из них зажарила. Видя, что Оресте все еще не возвращается и нет никаких известий от падре Арнальдо, Марта настояла на том, чтобы Арианна поела. Со вчерашнего дня у нее ни крошки не было во рту.

– Хорошо еще, что утки всегда прячутся в тростнике, – сказала маленькая Ассунта, – теперь у нас хватит еды на несколько дней. Синьора графиня, мама приготовила жаркое. И знали бы вы, как пахнет на кухне!

Арианна подняла глаза и слабо улыбнулась девочке:

– Ешь теперь, ешь суп. И не тревожься, не умрем от голода, я раздобуду еды для всех.

Марта вдруг насторожилась.

– Слышишь, дорогая, кто-то едет, – тревожно прошептала она.

В тишине июньского вечера раздался звонкий перестук копыт, и тотчас кто-то громко позвал:

– Графиня! Графиня!

Все в испуге переглянулись и вскочили из-за стола. Арианна хоть и перепугалась, все же узнала голос Оресте. Она советовала ему не спешить на такой старой и хромой лошади. Но… раз он так пришпоривает ее, значит, есть какая-то очень серьезная причина. Оресте всегда был послушным и старательным слугой. Все бросились к дверям и увидели, как он подъехал на несчастной лошади, морда которой была густо покрыта пеной. Шляпа у Оресте висела за спиной. Он спрыгнул на землю, махнул рукой в том направлении, откуда прискакал, и, волнуясь, сообщил:

– Синьора графиня, они идут! Я видел их, они на дороге! Они сейчас будут здесь!

– Успокойся, Оресте. Кто идет? И не называй меня больше графиней. Я уже говорила тебе, сейчас опасно быть аристократами.

– О, простите, синьора, но они идут!

– Кто они?

– Бандиты, воры! Они внизу, у церкви, грабят то немногое, что осталось в домах наших крестьян и в приходе дона Альберто.

– Беда не приходит одна, – прошептала Арианна, осматриваясь по сторонам, словно выискивая, куда бы спрятаться.

Антониетта обняла дочь и заплакала. Арианна посмотрела на Марту – та, казалось, вросла в землю и вся дрожала, не в силах вымолвить ни слова. Графиня поняла почему – случилось именно то, чего она больше всего опасалась, покинув Милан. Французы явились грабить и насиловать женщин.

– Французы! – воскликнула она. – Но что им еще надо! Они ведь уже побывали здесь.

– Да нет, синьора, – дрожащим голосом сказал Оресте. – Здесь грабили не французы, а местная прислуга и с ними наш Антонио.

– Проклятый негодяй! – возмутилась графиня.

Она вдруг вспомнила разные ужасы, про которые рассказывали люди, а Джулио к тому же говорил ей еще до пришествия французов об изнасилованиях, грабежах и убийствах. Она представила себе солдата, которого встретила по дороге сюда, и свой узелок с едой, вспомнила, как выстрелила в него, вновь увидела широко открытый рот, хватавший воздух. Умру, но не смогу больше убить человека, подумала она. Погибну, и пусть все будет кончено для меня. Умру, но не выдержу больше всех этих кошмаров.

Взгляд ее упал на тощую лошадь, едва державшуюся на ногах, морда вся была в пене. Единственная лошадь, а эти негодяи уведут ее, заберут и нескольких уток, которых Антониетта и Ассунта сумели поймать на болоте, – сколько времени они потратили, прежде чем изловили их! А яблоки, картошка, мука, рис, зеленый горошек, а деньги, которые она спрятала вместе со своими драгоценностями под матрасом у Марко?.. Заберут все и оставят их умирать с голоду.

– Нет, они ничего не получат! – громко крикнула Арианна, словно выразив мысли всех. Все с испугом посмотрели на графиню, не сошла ли она с ума. – Я не хочу погибать от голода, они ничего не получат!

– Что, дорогая? О чем это ты? – воскликнула Марта, судорожно схватив ее за руку.

– Ничего не получат! Лошадь, уток, яблоки, рис, муку, мои драгоценности – ничего не отдам, ничего! – она посмотрела на Марту, перевела взгляд на Оресте. Их мрачные лица, казалось, были посыпаны пеплом. И отрывисто приказала: – На болото! Все надо отнести на болото! Быстро, Оресте, беги в курятник, хватай уток, бери лошадь и спеши на болото. А ты, Антониетта, собери все продукты как можно скорее, возьми Ассунтину и тоже поезжай с Оресте. Спрячьтесь на болоте. Быстро!