Текст книги "Скала альбатросов"

Автор книги: Роза Джанетта Альберони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 48 страниц)

Он оказался на земле, и Элеонора склонилась над ним, почти обнаженная. Ее голова утопала между его ног. Теперь, после оргазма, прикосновение ее губ стало неприятным, едва ли не болезненным. Он отодвинулся.

– Спасибо, – произнес Марио, – спасибо.

Он испытывал глубокую признательность Элеоноре. Благодарил ее за то, что она бросилась в его объятия, что занималась с ним любовью, что делала все вот так, избавив его от застенчивости и нерешительности. За то, что подарила столь необыкновенное возбуждение.

Спустя некоторое время они оказались на просторной двуспальной кровати в комнате, выходившей на террасу. Осенний воздух был еще теплым. Элеонора лежала обнаженная, и он рассматривал ее. Огромные груди обвисли, расплылись, образовав как бы два крыла по сторонам туловища. Марио склонился, чтобы посмотреть сбоку.

Со стороны грудь по-прежнему выглядела монументальной. Ему опять захотелось прикоснуться, потрогать, поласкать ее. Он прильнул к ней и скользнул вниз по телу, к самому лону. Элеонора раздвинула ноги, и он увидел красную, блестящую плоть. Он забыл про грудь и окунулся в эту плоть, неистово целуя ее. Странно, думал он, насколько сексуальное влечение гасит отвращение. Он чувствовал, что рот его полон нежной мякоти, ощущал тонкие губы влагалища, трепетно влажные ткани. Элеонора двигалась, ритмично выгибая спину. Она тоже вот-вот должна была испытать оргазм, и ему хотелось доставить ей это удовольствие. Он целовал лоно, лизал его, сжимал губами клитор. Его движения были ритмичны. Он не ускорял их и не замедлял. Он знал, что оргазм имеет свой ритм и ни в коем случае нельзя нарушать его. Поэтому он повторял движения языком и губами. Элеонора выгнула спину и стала вздрагивать, стонать, кричать. Спустя некоторое время она постепенно успокоилась. Марио привстал над женщиной, рассматривая ее.

Глаза закрыты, лицо пылает. Она подняла веки и улыбнулась ему. Вскоре ему опять захотелось войти в ее лоно. Но Элеонора остановила его.

– Не делай этого, – попросила она, – боюсь забеременеть. У меня нет с собой моего прибора.

Марио не понял, о каком приборе она говорит, но постеснялся спросить. Он кивнул и лег рядом.

– Я сама сделаю все, что надо, – продолжала Элеонора и мягким движением соскользнула в конец постели, а потом приподнялась, огромные груди повисли над ним, и она стала двигаться взад и вперед. Груди касались его живота, ног, пениса. Очень скоро он снова стал твердым, и Элеонора опять взяла его в рот. Марио вновь охватило безумное возбуждение, какое он испытал на террасе.

Теперь он видел всю Элеонору. Ее черные волосы метались над ним. Ему казалось, какая-то сила пожирает его, вырывает что-то из его нутра. А потом опять некое второе его существо стремилось вырваться, чтобы добраться до этого рта, заполнить его, залить спермой все это тело, эти громадные груди, это море, в которое можно окунуться и из которого трудно выплыть. Еще один оргазм. Несколько минут короткого отдыха, и он опять полон желания. Его состояние походило на опьянение.

Ему хотелось видеть женщину, склонившуюся над ним и плененную его пенисом. Он опять задвигался. Еще один оргазм. Затем еще. Пять-шесть раз подряд. Прошло много часов.

– Ты не устал? – спросила Элеонора.

– Нет, не устал, напротив, теперь чувствую себя очень хорошо, отдохнувшим.

– Знаешь, а ты очень редкий тип.

– Почему?

– Столько времени занимался любовью и не устал. И потом, потом… Ты всегда так? Без остановки?

– Да, если нравится, то так.

– А может, только потому, что изголодался, давно не занимался любовью?

– Это верно, давно, но если женщина нравится мне, я всегда поступаю именно так.

– Еще никогда не встречала мужчину, который мог бы без остановок столько раз кончать. Даже у Роккаромано не видела такого.

– Да? А как же это делал Роккаромано?

– Он, представь себе, был почти импотентом и потому требовал, чтобы я в его присутствии занималась любовью с кем-нибудь другим. Там бывало много молодых людей. Луиджи, Карло… ну, в общем, неважно. Они брали меня, а он смотрел. Ну знаешь, обычное развлечение.

– Нет, я ничего не знаю об этом.

– Никогда не занимался групповым сексом?

– Никогда.

– Ну… У Роккаромано это обычное дело. То один тебя берет, то другой. В общем, как попало.

– Повторяю, я ничего об этом не знаю.

Отвечая ей, он вновь почувствовал сильное возбуждение. Он не ревновал к прошлому Элеоноры. Ему даже показалось, будто он доволен тем, что узнал. Потому что сейчас он обладал ею и, покоряя ее, как бы побеждал всех, кто обладал ею прежде.

– Хочу еще.

– Нет, невозможно, смотри, какой он дряблый.

– Попробуй.

Элеонора покачала головой, но снова склонилась над ним. Марио почувствовал, как его пенис мгновенно выпрямился, напрягся и с силой вошел в рот женщины. Теперь его сознание внимательнее контролировало каждое движение, он понимал, что в состоянии управлять извержением семени. И он вспомнил, что именно в том самом загородном доме, где Элеонора устраивала свои оргии, Казанова, поспорив с князем Франкавиллой, победил соперника, бросившего ему вызов. Он больше него кончал лишь благодаря собственной воле.

Марио знал, как действовал Казанова, понял еще в детстве – понял, что разумом вполне возможно управлять своим организмом и извержением семени. Необходимо возбудить себя с помощью воображения и сознательно замедлять темп. Конечно, подумал он, при этом нужно, чтобы женщина очень нравилась. Он требовательно посмотрел на Элеонору.

– Еще раз, – сказал он и влил остатки спермы ей в рот. – Не убирай губы, продолжай, – приказал он.

– Что ты задумал?

– Хочу показать тебе, что можно продолжать в том же духе. Казанова тоже так делал именно в доме твоего Роккаромано.

Марио еще раз спокойно сосредоточился, ясно представив себе все происходящее. Пенис послушно реагировал на работу воображения. Марио вновь припомнил то огромное наслаждение, какое пережил несколько часов назад на теppace, когда Элеонора расстегнула лиф и обнажила грудь. Потом вспомнил свои ощущения в тот момент, когда она расстегнула ему брюки, и вот его пенис опять встал. Марио подумал о губах Элеоноры, ритмично двигавшихся взад и вперед, о размеренно колыхавшихся грудях. Он попробовал посмотреть на себя со стороны – вот он лежит на постели, а эта красивая женщина безумствует с его пенисом. Потом постарался представить, как она проделывает такое же с кем-нибудь другим, с двумя-тремя партнерами. Вот один входит в нее и в то же время другой изливает сперму на ее губы. Последний шаг, и вот он – оргазм.

– А теперь хватит, – проговорил Марио. Он привлек Элеонору к себе, дрожащую от возбуждения и волнения. – Давай поспим, – он закрыл глаза и тотчас уснул.

* * *

Три дня провели они, запершись в своей комнате. И все это время без конца занимались любовью. Марио прижимался к обнаженному телу Элеоноры и начинал щекотать его, пока окончательно не овладевал ею.

Слуги приносили стол с завтраком. Элеонора, к удивлению Марио, пила много молока и ела немало фруктов. Потом они снова катались по постели. Они даже обедали в спальне. И только на закате выезжали в карете погулять, но недалеко – в порт или на пляж.

Марио категорически приказал не беспокоить его. Велел сообщить матери о своем приезде, но просил также передать, что очень устал и хочет немного отдохнуть в Термоли, а потом навестит ее.

У него возникло ощущение, будто столь неожиданная любовная история и его возвращение домой подобны чудесному возрождению. Он позволил своему телу расслабиться, раскрепоститься, даже распуститься. Любовные конвульсии приносили восхитительное отдохновение. Голова становилась ясной, светлой, вернулась жизнерадостность, как бывало в детстве, когда наконец-то можно было отдаться любимой игре или наесться желанных сладостей. И он не понимал, влюблен ли в Элеонору, и, странное дело, даже не задумывался, отвечает ли она взаимностью. Может быть, потому что эта женщина во многом зависела от него. Любовь требует свободы выбора. А у Элеоноры выбора не было.

– Как ты думаешь, почему люди влюбляются? – спросил он ее как-то вечером, когда они сидели на большой террасе и смотрели на море.

– Потому что один нуждается в другом, – ответила Элеонора. – Как мы с тобой. После войны ты нуждался в женщине, и вот я тут как тут, грудастая такая, – Элеонора засмеялась. – Я шучу, – добавила она. – Кто знает, отчего у тебя возникла прихоть взять именно меня. Ведь ты можешь иметь каких угодно женщин. Я думала об этом, знаешь. Ты – знаменитый генерал Марио Россоманни, полевой адъютант кардинала, победитель. Все женщины Неаполитанского королевства готовы отдаться тебе. Я совершенно уверена, все хотели бы переспать с тобой.

– Aw?

– Для меня все немножко иначе. Ты спас мне жизнь, я тебя близко знаю. Ты не символ…

– А что, женщины влюбляются только в символы? – поинтересовался Марио. – Мне как-то странно, им ведь нужен конкретный мужчина, а не абстрактный символ.

– Видишь ли, они влюбляются в конкретные символы, в мужчин, ставших символами. Вроде короля, вроде Шампионне, даже кардинала… А кстати, кардиналу нравились женщины?

– Возможно, но у него их не было. Кардинал человек высочайшей нравственности.

– А знаешь, иногда ты пугаешь меня.

– Чем?

– Я чувствую, что ты… Не знаю, как бы это выразить словами… Опасный мужчина.

Марио показалось, что Элеонора имеет в виду свое увлечение им, и это польстило ему.

– А сколько раз ты влюблялась?

– О, множество, я без конца влюбляюсь.

– Но я хочу сказать – по-настоящему, безоглядно.

Элеонора сделалась серьезной.

– В пятнадцать лет я по-настоящему полюбила человека, которому было тогда за сорок. Друг моей матери. Наверное, если разобраться как следует, ее любовник. Женат, пятеро детей. Да ты, наверное, знаешь его. Сказать кто?

– Не надо, – ответил Марио, – разве это имеет значение?

– Это он научил меня заниматься любовью. Представляешь, мне всего пятнадцать лет… А он – настоящий развратник, который знал о сексе все. Ради него я готова была даже умереть.

– И чем это кончилось?

– Я стала одной из его любовниц, самой молодой, может быть, даже самой красивой. Однако мне хотелось, чтобы он принадлежал только мне. И он, наверное, устал от меня.

– А с другим, как его зовут – Ферруцци?

– Ах, Миммо… Он был очень забавен. Чего только не придумывал! Совершенно сумасшедший тип.

– Значит, не была в него влюблена?

– Нет… Так, как в первого, нет.

– Ав Роккаромано и Скипани?

– К Роккаромано я привязалась. Он же знатный синьор. Хоть и боров, но знатный. Я уже говорила тебе, он импотент, но я все равно привязалась к нему. Не знаю почему. А ты сколько раз влюблялся?

– Думаю, только однажды.

– В кого, в жену? В эту австрийскую графиню? Познакомился с нею при дворе?

– Нет, не в нее, в другую девушку.

– Во время войны? В Неаполе?

– Нет, много раньше. Очень давно.

– Как ее звали?

– Арианна.

– Она была красива?

– Необыкновенно.

– И почему не женился на ней?

– Она была бедна и не имела никакого титула. Меня заставили жениться на знатной австриячке по политическим соображениям. А я не сумел воспротивиться.

– А где она теперь?

– В Милане.

– И ты видел ее?

– Да.

– Что же случилось?

– Ничего. Она вышла замуж.

– Ты все еще любишь ее?

– Нет. Теперь мне нравишься ты.

Элеонора поднялась:

– Мне сказали, что там вдали есть какие-то острова. Отвезешь меня как-нибудь туда?

Марио отозвался не сразу.

– Возможно, – ответил он. Но его настроение изменилось. – Ладно, идем в дом.

После ужина Марио решил:

– Завтра утром поеду к матери, а ты живи здесь, в этом крыле замка, сколько хочешь. Тут есть Аделе и Пьетро, которые будут прислуживать тебе. Несколько месяцев тебе не стоит возвращаться в Неаполь. Однако ты говорила, будто у тебя есть родственники в Апулии. Где?

– Кузина в Фодже и тетушка в Бари.

– Хорошо, свяжись с ними. И напиши своим родителям в Неаполь. Анджело позаботится, чтобы письмо дошло без препятствий. Однако тебе не следует встречаться с другими людьми, особенно с твоими политическими друзьями. Узнаю, что не послушала меня, немедленно отправлю в Неаполь и даже не поинтересуюсь, что там с тобой сотворят.

– Я же дала слово, что никому о себе не сообщу и буду сидеть тихо.

– И не хвастайся никому, что ты моя любовница. Моя жена при дворе может создать тебе серьезные проблемы. Именно поэтому не беру тебя с собой.

Слушая его, Элеонора подумала, что, скорее всего, тут кроется какая-то другая причина. Его жену, видимо, нисколько не интересует, есть у мужа любовница или нет. Лишь бы только ничто не угрожало ее положению и богатству. Нет, это он, Марио, не хочет серьезно вводить Элеонору в собственную жизнь. Он спас ее, защитил, занимался с нею любовью, но предпочитает держать на расстоянии.

РАЗДУМЬЯ ДЖУЛИО ВЕНОЗЫ

Джулио лежал рядом с Арианной. Этим утром он проснулся рано. Свет, поначалу бледный, а потом все ярче, проникая в комнату, вызывал множество воспоминаний. В памяти возникла первая ночь с Арианной в этой постели, когда он окончательно уверился, что будет счастлив с нею. Вспомнил, как восхищалась она, когда вошла в его дом, где ее встретили, словно королеву. Искренняя радость девушки стала для Джулио самым большим подарком в жизни. Он гордился всем, чего достиг; еще не подозревая о встрече с Арианной, вспомнил, сколько принес жертв, сколько проявил изворотливости, сколько боролся и сколько вытерпел, прежде чем занял свое важное место в кругу миланской знати.

Он сумел сколотить значительное состояние. Конечно, больше всего доходов ему приносила торговля оружием. Это была его работа, и она нравилась ему, как и любая другая, приносящая богатство: он любил устраивать свои дела. Однако больше всего на свете Джулио любил красоту. Прекрасное составляло высшую ценность в его жизни. Бог – это тоже красота, и Арианна явилась для него земным отблеском божественного сияния.

Граф посмотрел на жену. Она сладко спала, улыбаясь во сне, и веки ее чуть-чуть трепетали. Наверное, снится что-то хорошее, решил Джулио. Он подумал о прошедшей ночи, о той радости, какую доставила ему близость с нею. Он не сомневался, что жена безраздельно отдается ему, правда, она никогда первой не проявляла инициативы к сближению, всегда немного как бы упрямилась, ей хотелось, чтобы за нею хорошенько поухаживали, прежде чем она подарит себя. А потом отдавалась, сначала с томлением, потом бурно.

Она удивительно хороша и потому может позволить себе поиграть в невесту даже после пяти лет супружеской жизни. Это именно такая женщина, о какой он мечтал с ранней молодости. Ему нравилось обладать ею утром, когда она бывала более расположена к близости. Ее чувственность, подумал он, просто сокрушает. При одной только мысли, что может прикоснуться к ней, он уже приходит в возбуждение. А уж ее поцелуй дарит ему такое счастье, какого он не помнит за всю свою жизнь. И сейчас, когда лежат рядом, даже не касаясь друг друга, они составляют единое целое.

Они – само олицетворение любви. Настолько сильной, что ему лаже страшно делается. Арианна глубоко вздохнула, повернулась, прильнула к мужу и уткнулась лицом в подушку рядом с его мускулистой рукой. Граф не шелохнулся. Он не должен будить ее.

Если бы она узнала, как сильно он привязан к ней, думал Джулио, как любит ее, он пропал бы. Иной раз, слишком часто сжимая жену в объятиях, он просто боялся утратить рассудок. Он не мог позволить себе такое. А тут еще этот Нава замучил его.

Его присутствие в Милане и прежде, до появления в этих краях Наполеона, сказывалось пагубно, а теперь стало еще губительнее. Сначала Нава восставал против австрийских реформ, теперь против французских. Никакой он не президент-викарий правительства, а просто-напросто оппозиционер. Возражает против всего. Реальность, по его мнению, должна оставаться недвижимой, как мозаика. И рассчитывал, что выкрутится с его, Венозы, помощью, поручив ему ведать общественными работами и культурными ценностями. На этом месте он, по мнению Навы, стал бы стражем порядка. Дурак он, ведь Наполеон уже подошел к Маренго[65]65
  Селение в Северной Италии, близ которого 14 июня 1800 года произошло сражение между армией Наполеона Бонапарта и австрийскими войсками. После победы в нем французы заняли Северную Италию.


[Закрыть], и ему нужен здесь отнюдь не покой.

Арианна слегка застонала во сне, обняла подушку и прижалась к ней лицом. Спина ее обнажилась, и Джулио залюбовался ею.

– Зачем рассматриваешь? – вдруг спросила она.

– Откуда ты знаешь, что я что-то рассматриваю, если у тебя закрыты глаза?

– Вижу тебя нутром. Иногда мне кажется, будто знаю, что ты делаешь, даже когда тебя нет рядом.

Джулио пугало и это ее умение столь глубоко понимать его. Словно она могла читать его мысли. Все? Он надеется, что все-таки не все. Он ласково погладил Арианну по спине.

– Чем будешь заниматься сегодня с Навой? Опять станете спорить о Наполеоне? – спросила она, все так же уткнувшись лицом в подушку.

– Не напоминай, пожалуйста, ни о том, ни о другом. Ты ведь знаешь, от них у меня сразу портится настроение.

– Тогда поцелуй меня, – попросила она, повернувшись к мужу.

Бреясь в ванной, Джулио продолжал любоваться в зеркало улыбкой жены и копной ее волос. Арианна как бы символизировала его новую жизнь, небывалую радость этой жизни. До знакомства с ней случалось порой, что, проснувшись утром, он ощущал бессмысленность своего существования. Как будто все, что он сделал и что еще мог сделать, вдруг утрачивало всякий смысл и значение. И поведение людей, окружавших его, тоже казалось ему иногда бессмысленным или безумным. Даже если он выглядел веселым на блистательных празднествах, те, кто знал его, могли заметить некую горечь в его глазах, неверие в человечество, и он мог показаться циником. Но с тех пор как в его жизнь вошла Арианна, он даже не замечал низостей и глупостей, творящихся вокруг, и больше не ужасался.

Думая об Арианне, Джулио с нежностью смотрел на людей. Вспоминая жену, ее звонкий, юный смех, ее восторженность, он готов был любить всех на свете. Всех – и глупых, и умных, и злых, и добрых. Он часто вспоминал, какой увидел ее в первый раз и какой она бывала в разные минуты жизни. Перед этим видением отступали все его сомнения о смысле существования. Сам ее облик переносил его в какую-то иную, светлую, духовную сферу, где не могло быть виновности или невиновности.

И в это утро он тоже говорил себе, глядя в зеркало: ну и пусть австрийцы медлят, воздвигая по привычке бюрократические препоны, пусть Наполеон снова войдет в Милан, пусть продолжает грабить не только произведения искусства, но и народ, – важно, что сегодня утром она улыбнулась ему и поцеловала, и ее кожа была такой теплой, гладкой, когда она прижималась к его груди, и никто никогда не узнает, как он любит ее. Возможно, даже она не узнает, ведь она так молода и неопытна.

Он расцвел улыбкой. Ее молодость не тревожила его, не доставляла беспокойства, как многим мужчинам, чьи жены были намного моложе них. Напротив, она приносила ему ощущение покоя и ясности во всем. А веселое щебетание сына!

Как разносилось оно по всем комнатам, как заполняло его сердце! Каждый час, проведенный в разлуке с женой и сыном, становился для него тягостным. Но ему приходилось заниматься делами, управлять своими земельными угодьями и нести государственную службу, постоянно встречаться с разными людьми. С возвращением австрийцев граф охотно вошел в правительство. Он думал, что сможет изменить положение страны, всеми силами постарается улучшить жизнь миланцев. Но слишком много оказалось противников, консерваторов, мешавших переменам, а также недругов, желавших отомстить. Народ тоже разочаровал его.

С театра военных действий стали поступать все более тревожные для австрийской армии известия, а Наполеон все ближе подходил к Милану, и этот самый народ, который ликованием встретил возвращение австрийцев, теперь готовился так же торжественно приветствовать Наполеона. Такой народ не мог больше вызывать сочувствия графа и желания помочь.

Какое-то странное беспокойство охватило Джулио. У него возникло мучительное предчувствие, что его счастью с Арианной не суждено быть долгим. Прибытие Наполеона вырвет его из волшебного круга собственного, только ему принадлежащего мира. И он ничего не сможет поделать, как бывает в сновидениях.

Джулио на цыпочках вышел в коридор. Он не хотел будить жену, боялся невольно передать Арианне свое беспокойство.

В вестибюле граф увидел Серпьери. Подходя к нему, он подумал, стоит ли помогать молодому человеку после прихода французов так же, как помогал, опекая его при австрийцах. Он назначил его своим личным секретарем. Друг дал слово, что будет хранить ему верность. Серпьери болел за Наполеона, но он был еще так неопытен и поступал как и все другие молодые люди. Его привлекала новизна. К счастью, австрийцы не собирались мстить противникам. Они держали под контролем якобинцев и только в крайних случаях сажали в тюрьму самых фанатичных из них. И действительно, после нескольких месяцев заключения они возвращали в строй даже тех офицеров, которые проявляли активную деятельность в наполеоновской армии. Австрия пожелала править с помощью великодушия, а не террора.

Серпьери, увидев Джулио, широко улыбнулся ему. Да, подумал граф, он поступил бы как я, и крепко пожал руку друга.

– Добрый день, Томмазо. Пройдемся по парку. Нужно поговорить.

Серпьери молча последовал за графом. Джулио шел и бездумно смотрел по сторонам, стараясь отогнать прочь мрачные мысли. Сад хорошо ухожен. Цветы радостно тянут к июньскому солнцу свои лепестки.

Небольшой серебристый ручеек вывел их к парку, заросшему платанами, буком, каштанами и тополями. Между стволами высоких деревьев там и тут попадались магнолии Их вечнозеленые листья вызывали сомнения в тленности бытия. День вы да ятя очень жаркий, и не предвиделось ни малейшего ветерка. Садовники, склонившиеся над клумбой с цветами, увидев графа, разогнули спины и вежливо улыбнулись ему.

– Синьор граф, здесь душа радуется…

Джулио, погруженный в свои мысли, не сразу понял их и переспросил:

– Что?

– Душа радуется, когда смотришь на такую красоту. Полюбуйтесь, синьор граф, на эту чудесную магнолию. Видите, как она расцвела в этом году?

Джулио согласно кивнул и пошел дальше. «Что сказал садовник?» – подумал граф. Ах да, он прав, в этом году парк необычайно красив. Он обратил внимание на огромный платан, самый высокий из деревьев, раз в десять древнее магнолии. Двое мужчин не смогли бы обнять его ствол. Платан походил на сказочное чудовище, влюбленное в магнолию.

«Какое счастье быть любимой!» – словно говорила платану магнолия.

«И как только тебе не надоело это нелепое заблуждение. Нет ни любви, ни солнца, ни счастья», – казалось, отвечал ей старый платан.

«Да будет тебе, и что ты все ворчишь! Ведь и у тебя каждую весну появляются свежие ростки и пробиваются новые листочки. Точно так же, как и у меня распускаются цветы. Вот смотри, поднимаю вверх свои руки, и на моих пальцах раскрываются бутоны».

Джулио внимательно посмотрел на магнолию и платан, точно сам хотел вступить в их беседу. Корни великана, недвижные, толстые, упрямо впивались в почву, а длинные ветви тянулись к веселой улыбающейся магнолии. Казалось, древний старик собирается выразить свою неколебимую любовь. И через несколько лет они, конечно, обнимут друг друга, подумал Джулио, сплетут свои ветви в вечном объятии. Но кто знает, увижу ли я их торжество. Граф еще раз взглянул на столь несхожие деревья.

– Да, она права, – прошептал он. – Она права, эта великолепная магнолия, тысячу раз права.

Продолжая путь, Веноза заметил, как изменилось его настроение. Удивительно, но от тревоги не осталось и следа, а возникло ощущение покоя. Никакого следа горечи и печали. Старый платан и молодая магнолия, казалось, олицетворяли собой его и Арианну. И в то же время стали символами силы и глубокой разумности природы. Деревья, думал Джулио, смиряются со своей участью, не восстают, не кричат, не плачут, не срываются с места. Мирятся со своим положением до конца и всё же хотят жить. Терпят долгую зиму, а весной начинают заново порождать листья и цветы. Даже когда стареют.

Через сто лет этот платан, уже совсем дряхлый, все равно выпустит несколько новых листочков. Вся его жизнь сосредоточится лишь в одной части ствола. Его соки побегут только к единственной веточке, но он не сдастся до последнего мгновения, не станет сетовать на свой многовековой возраст.

На что же жалуется он, Джулио Веноза? Он прожил хорошую жизнь. И счастлив с Арианной. Пока у него останется хоть какая-то возможность продолжать действовать по-прежнему, он будет жить так, как жил до сих пор. Он постарается еще полнее слиться со своей красавицей женой. И примет любые перемены. Наполеон ли, австрийцы ли – не все ли равно? Он примет болезнь и даже смерть. Примет все так же спокойно, как сейчас.

Серпьери ждал, пока Джулио сам заговорит с ним. Сейчас, по всему видно, он чем-то озабочен. Странный день, подумал Серпьери, хоть и напряженный, но повсюду радость. Солнце все вокруг делает праздничным, рисует будущее в радужном свете. В последние годы он, Томмазо, смирился с реальностью. После возвращения австрийцев он чувствовал себя потерпевшим поражение.

Как это ужасно – пережить поражение! Казалось, ничего особенного и не произошло, и все же в душах побежденных что-то ломается. Они теряют веру в самих себя. Человек, потерпевший поражение, вынужден со смирением смотреть на победителя и в конце концов начинает видеть его превосходство, верить, будто триумфатор сильнее, лучше, даже нравственно выше его.

Поражение в бою – это всего лишь начало. Подлинное изменение наступает позже. По-настоящему сдаются потом. И выглядит это как бы данью уважения, восхищения, добровольным служением, которое победитель милостиво дозволяет побежденному.

Кто знает, что заботит сейчас Джулио, думал Серпьери, искоса поглядывая на него. Можно просто спросить. Но ему не хотелось прерывать размышления друга. Дружба ведь проявляется и в умении вовремя помолчать и быть готовым распутать клубок мыслей друга.

Как Серпьери признателен тому человеку, что молча шел рядом с ним по парку! Граф защитил Серпьери, помог ему, взял к себе на службу. У него Серпьери научился жить, рисковать Выучился управлять, руководить. И все-таки в одном Джулио не удалось изменить друга. Неизменным осталось его отношение к австрийцам. При виде эрцгерцога или любого австрийского генерала Джулио охватывало смешанное чувство восхищения, зависти, бессилия и протеста. Но теперь все изменилось, подумал Серпьери. Известие о приближении Наполеона сопровождалось сиянием солнца. Джулио, словно прочитав его мысли, спросил:

– Вы довольны? Довольны, что австрийцы уходят и возвращаются французы? – Серпьери посмотрел на Джулио с улыбкой. – Да, довольны, вижу по глазам.

– Нет-нет, это совсем не так! – с горячностью солгал Серпьери. – Я думал сейчас совсем о другом, потому вы и заметили в моих глазах радость, – не мог же он признаться другу, что радуется, когда тот огорчается.

– Значит, о своей Шарлотте? – спросил Джулио, отнюдь не убежденный ответом друга, но оценивший его деликатность.

– Да, о Шарлотте. А что до Наполеона, то я отнюдь не в таком же восторге, как четыре года назад. Тогда Бонапарт был освободителем. А сейчас – какой же он освободитель? Хотя на словах он стремится многое изменить, хочет дать народу образование, воспитать его…

– Народ! Все без конца твердят это слово – народ. Вы тоже, Томмазо, обманываетесь. Мы – не народ, мы еще только должны стать им.

– Что вы хотите сказать, Джулио, не понимаю вас…

– Мы, итальянцы, не народ. И даже не нация. И никогда не были ни народом, ни нацией. Франция сформировалась как государство много веков назад, и Англия тоже. А на территории Италии всегда размещались чужие империи. Сначала империя Цезарей, потом – римских пап. Даже наши небольшие города были отдельными империями. Вспомните, к примеру, Амальфи. В самое дремучее средневековье этот город господствовал на всем центральном Средиземноморье. Потом его примеру последовали Пиза, Генуя, Венеция. А итальянцы втиснулись где-то между империей и городским кварталом. И в середине – пустота.

– Вы хотите уверить меня, будто мы отличаемся даже от американцев? А ведь там создана собственная нация. Хотите сказать, что мы отличаемся от корсиканцев? Но Паскуале Паоли превратил их в нацию.

– Да, мы не похожи на них. Наша история непоправимо другая. У нас нет понятия государства. Мы приемлем либо все, либо одну лишь деталь. Понятие государства требует принятия незыблемых границ, любви к ним. А наши границы все время находятся между всем миром и кварталом, где обитаем. Вы, патриоты, на самом деле нисколько не любите Италию. Вы любите идеи и идеалы. Народ же, напротив, любит только свой дом, свою лавку и завидует чужим странам. Мы восхваляли французов, затем австрийцев, теперь опять будем петь дифирамбы Наполеону, а потом снова проклянем его.

Серпьери задумался. Он понимал, что его друг приводит серьезные, продуманные доводы.

– Вы забываете, – ответил Серпьери, – что у нас всегда оставался некто, активно мешавший формированию нации и государства: церковь. После падения западной империи сразу же установилась итальянская монархия. Теодорих Великий был готом, но вырос он в Византии. Он ввел римское управление. Но папы опасались его власти. Они призвали в Италию византийцев, и в течение двадцати лет полуостров сотрясали готические войны. Вы сами как-то рассказывали мне, что еще во время правления Тотилы, последователя Теодориха, Милан был цветущим городом. И здесь воздвигались императорские дворцы. Но войны все разрушили. Потом вслед за готами пришли лангобарды и восстановили королевство. Король Лиутпранд собрал под своей властью территорию от Альп до Сицилии. Тогда папа призвал на борьбу с ним французов. Церковь всегда выступала против создания Итальянского королевства. Но теперь-то наконец и церковь укрощена. Не сможет больше противодействовать. Вот почему я думаю, что положение изменится.

– Да, это верно, – согласился Веноза. – Именно церковь не хотела никогда видеть Италию королевством. Она хранила державную железную корону в своих сейфах. Однако, согласитесь, нашему народу, и нашей буржуазии, и даже нашей аристократии недостает понятия государства.

– Вот почему так полезна помощь Франции и, в частности, Наполеона. Полководец по своей культуре итальянец, говорит по-итальянски, и у него правильное представление о том, что такое гоеударсгво, ведь он еще и француз. Мы можем рассчитывать на такого человека.

– Знаете, Томмазо, я иногда думаю, что французы и сами ничего не поняли в своем Наполеоне. Ведь он вовлекает их в такие сумасшедшие авантюры, какие во Франции никому никогда и в голову не пришли бы.

– Что вы хотите сказать?