Текст книги "Скала альбатросов"

Автор книги: Роза Джанетта Альберони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 48 страниц)

ПЯТАЯ НОЧЬ

САЛОН ДЖУЛИО ВЕНОЗЫ

Было позднее утро. Джулио Веноза несколько раз повернулся, разглядывая себя в большом зеркале из венецианского стекла с позолоченной рамой. Он примерял новый костюм, время от времени посматривая на портного и парикмахера, ожидавших его решения. Это был вторник – день, который граф обычно посвящал себе.

Его пришли навестить друзья, и он не отпускал их, даже когда явились портной и парикмахер. Веноза продолжал рассматривать свое отражение в зеркале, примеряя фраки разных фасонов, которые портной ловко надевал на него. Взгляды всех присутствующих были прикованы к графу, будто покрой его фрака представлял собой самую важную вещь на свете. Джулио всегда очень тщательно заботился о своем гардеробе, он любил не спеша выбирать одежду. Ему доставляло удовольствие выслушать, скорее по привычке, нежели по необходимости, мнение приятелей, и друзья охотно подыгрывали ему.

Они с удовольствием посещали его гостеприимный дом – один из самых роскошных особняков Милана. Пятнадцать лет назад Джулио жил в двух комнатах на виа Брера, и пополнять гардероб в те времена ему удавалось только благодаря великодушию очередной любовницы. Теперь же его спальня была обтянута изумительной красоты зеленым шелком с озера Комо. Такие же зеленые подхваты поддерживали горчичного цвета шторы на окнах, выходивших в парк. Личный слуга графа, правда, называл эту комнату золотой, потому что золоченая бахрома украшала все кресла и стулья. Сверкающей позолоченной бронзой был отделан письменный стол черного дерева, а также ручки ящиков и письменные приборы.

Стены гостиной украшали полотна Гвидо Рени[31]31
  Гвидо Рени (1575–1642) – итальянский живописец, представитель болонской школы.


[Закрыть], Паоло Веронезе[32]32
  Паоло Веронезе (1528–1588) – итальянский живописец Возрождения, представитель венецианской школы, писал праздничные, светские по духу картины, панно, росписи.


[Закрыть] и Сальватора Розы[33]33
  Сальватор Роза (1615–1673), итальянский живописец, гравер, поэт и музыкант, один из самых необычных художников Италии XVII века. Писал пейзажи, портреты и аллегории, сцены колдовства.


[Закрыть] – несколько картин на мифологические сюжеты, а также портреты императрицы Марии Терезии Австрийской[34]34
  Мария Терезия (1717–1780), дочь императора Карла VI, императрица Священной Римской империи, королева Венгрии и Богемии и эрцгерцогиня Австрийская, вступила на престол в 1740 году. Из четырех сыновей два были императорами, из шести дочерей Мария Антуанетта сделалась королевой Франции, а Мария Каролина – королевой Сицилии.


[Закрыть]  и императора Леопольда[35]35
  Леопольд II (1747–1792), император Священной Римской империи, третий сын императора Франца I и Марии Терезии, после смерти своего отца наследовал в 1765 году Тоскану, в 1790 году занял трон после смерти своего брата императора Иосифа II.


[Закрыть].

Чье-то громкое чихание нарушило тишину. Взгляды присутствующих обратились к Гвидо Горани. Горани был самым знаменитым хроникером в Ломбардии[36]36
  Область в северной Италии с административным центром в Милане, разделена на провинции Бергамо, Брешия, Варезе, Комо, Кремона, Мантуя, Милан, Павия. Сондрио.


[Закрыть]. В последние годы Веноза приглашал его к себе, чтобы тот записывал его мемуары, воспоминания о разных любопытных эпизодах из его собственной жизни, а также из жизни самых известных людей в Милане, особенно постоянных посетителей знаменитого театрального кафе возле театра «Ла Скала». Журналист извлек из кармана платок, шумно высморкался и опять принялся за пирожное.

– Не хотите высказать свое мнение? – поинтересовался Джулио.

Гвидо аккуратно вытер пальцы носовым платком и покачал головой:

– Нет, могу только заметить, граф, что завтрак – превосходный!

Рядом с ним в кресле с подлокотниками сидел Андреа Аппиани. С тех пор как художник вернулся с Тремити, он почти все время проводил у Джулио, работая над его портретом. Пока граф позировал, он рассказывал ему о Неаполе, о Тремити и о портрете Арианны. Он так часто и с таким восторгом говорил об этой своей картине, что Джулио пожелал непременно увидеть полотно. Он коллекционировал произведения изобразительного искусства. Он пожелал, чтобы центром его дома стала галерея, в которой он намеревался разместить свою коллекцию живописи и скульптуры. Во всех коридорах, в вестибюле были предусмотрены ниши для статуй. Но этого графу казалось недостаточно. В особняке имелись отдельные залы богинь и героев, залы для бюстов исторических персонажей и для полотен с батальными сценами. Искусство составляло весь смысл жизни Венозы.

Джулио догадался, почему Аппиани так часто вспоминал о своем портрете Арианны. Художник не мог смириться с тем, что его работа навсегда останется заточенной в станах аббатства на Тремити и будет радовать лишь нескольких монахов да монсиньора Дзолу.

– Это самый замечательный портрет из всех, что я написал за свою жизнь, – не раз повторял художник.

Однако Джулио пока скрывал от него, что портрет этот уже принадлежит ему. Пожалуй, сегодня он раскроет ему эту тайну, подумал граф, глядя на Аппиани. Сегодня утром художник выглядел уж очень скучным.

Джулио опять взглянул на себя в зеркало и нахмурился. Парикмахер и портной затаили дыхание. Каждый из них надеялся, что недовольство вызвано работой другого. Мало того, что Джулио мог приобрести несколько понравившихся ему фраков и оплатить новую прическу. Граф слыл законодателем моды в Милане, а значит, его примеру последовали бы прочие представители высшего света.

– Не покупайте этот фрак, – рассеянно произнес Томмазо Серпье-ри, граф Мерате, высокий рыжеволосый молодой человек с огромными карими глазами, орлиным носом и пухлыми губами. Широкие бакенбарды обрамляли его юное, волевое лицо – самый молодой и самый интересный из друзей Джулио. Немало споров из-за него случилось между миланскими дамами. Он стоял по другую сторону сверкающего стола красного дерева, уставленного серебряными блюдами с яствами.

– Синьор граф, – поспешил вмешаться портной, – уверяю вас, это последний крик моды, дошедший из Парижа. Вы первый, кому я показываю такой фрак.

– Знаю, – сказал Джулио, – но идет ли он мне?

– Дорогой мой, очень идет, и вы отлично это видите, – вступился за портного маркиз Андреа Кальдерара, грузный, чересчур тучный мужчина с подкрашенными губами. Он сидел в кресле немного в стороне от других гостей, сплетя толстые пальцы на набалдашнике палки, и не упускал ни одного движения Джулио. На мизинце левой руки маркиз носил перстень с бриллиантами. Многие в Милане считали его человеком с сомнительным вкусом, но Кальдерара нравился графу, и потому он принимал его у себя.

Джулио продолжал задумчиво рассматривать свое отражение в зеркале. Ему было сорок пять лет. Однако выглядел он лет на десять моложе. Он вскинул голову и посмотрел на себя в профиль. Да, еще молод, подумал он, и мог бы снова жениться. Эта мысль появилась у него недавно, но в последнее время возникала все чаще. Он слишком долго не мог оправиться после смерти жены, но теперь воспоминание о ней стерлось, ушло в прошлое. Странное дело – как будто горе вдруг покинуло его и застыло одной из каменных скульптур. Непонятное и чудовищное само по себе, теперь оно больше не пугало его, не омрачало жизнь.

Ему нужна была молодая женщина, которая принесла бы в дом радость бытия. Граф желал иметь детей, чтобы заполнить пустые комнаты. Он мечтал наполнить их счастливым смехом молодости.

Многие годы Веноза преодолевал душевную пустоту благодаря светским визитам, карточной игре, все новым и новым живописным полотнам и скульптурам, пополнявшим его коллекцию… Ради того, чтобы развеяться, хоть чем-то занять себя, граф устраивал то примерки модных костюмов, то прогулки в парке в обществе молодого Серпьери, с жаром рассуждавшего о Французской революции. Сказать честно, граф дивился тому, что многие его друзья аристократы вели себя так, будто продолжается царствование Марии Терезии. Он же, напротив, старался докопаться до истины, стремился понять, что воодушевило сердца молодых людей, затеявших такую чудовищную революцию.

Голос Серпьери вывел графа из задумчивости.

– По-вашему, этот фрак действительно хорош, Веноза?

Джулио перестал улыбаться.

– Я полагаю… – произнес он и сделал выразительную паузу, отчего на лбу портного выступили капельки пота, – я полагаю, что куплю его.

Облегчение, отразившееся на лице модного мастера, было столь очевидно, что Горани решил утешить себя пирожным. И даже Кальдерара позволил себе саркастическую улыбку.

– Но вот вам он не пошел бы, – съязвил Кальдерара, обращаясь к Горани. Ему никогда не нравился этот писака, но приходилось терпеть его, если хотелось бывать у Джулио. – Что бы вы ни надели, лучше выглядеть не будете.

Журналист посмотрел на толстяка, выразительно крутя ус. Он размышлял, как бы отплатить за обиду. Кальдерара нередко унижал его перед друзьями, но постоянно упоминать о тучности насмешника Горани надоело. Гвидо Горани – известный писатель, и он может навечно припечатать своего врага в собственных мемуарах. Он унизит его перед потомками.

– Беру два фрака, две пары брюк, шесть рубашек и еще… Об остальном подумаю, – заключил Джулио.

Кальдерара устремил взгляд на Серпьери, словно медведь, отвлекшийся от лежащей рядом добычи на другую, поаппетитнее.

– Вам тоже следовало бы купить фрак, Томмазо, – предложил он, – в нем вы смотрелись бы эффектнее. Это пошло бы на пользу и вашим приключениям. – Он приложил к своим подкрашенным губам платочек из воздушной ткани.

Серпьери вспыхнул. Джулио строго взглянул на Кальдерару. Все знали, что последней страстью Серпьери стала балерина из «Ла Скала», но она убежала с каким-то актером. Однако никто, кроме Кальдерары, не позволял себе бестактность намекать на этот конфуз. Аппиани поспешил развеять некоторую неловкость, возникшую из-за столь неучтивого Кальдерары:

– А как поживает графиня Чиконьяра, Томмазо? Что-то давно она не приглашала вас на ужин. Очень жаль, конечно, ведь у нее превосходный повар.

Джулио не интересовали ссоры графини Чиконьяры с другими женщинами.

– Томмазо, расскажите лучше о Париже. Какие там новости? Признаюсь, я в затруднении. Никак не могу понять, что же там происходит. По-моему, Французская революция похожа на театральный спектакль, где без конца меняются декорации и публика каждый раз аплодирует. Поначалу всех устраивал король, а потом его казнили. Сначала все возражали против смертной казни, а потом революционеры обезглавили половину Франции…

– Но я по-прежнему против смертной казни, кроме особо тяжких преступлений, таких, например, как предательство, – ответил Серпьери, не обращая внимания на иронию Джулио. Он уже привык к ней. – Как вам известно, дорогой Джулио, я категорически возражал против казни короля и особенно королевы. Вы не можете приписать ужас террора вообще всем революционерам. Тут не обошлось без издержек и ошибок. Но сейчас, мне кажется, это кончилось. Революция сделала еще один шаг вперед к осуществлению своих идеалов. Идеалов свободы, равенства и, хотя с трудом, братства. Жан-Жак Руссо[37]37
  Жан-Жак Руссо (1712–1778) – французский писатель и философ. В сочинении «Об общественном договоре» (1762) обосновал право народа на свержение абсолютизма.


[Закрыть]…

– Видите ли, Серпьери, я имел в виду именно эти ваши «шаги вперед». Что бы там ни произошло, по-вашему, это всегда «шаг вперед». Уверяю вас, никто больше меня не ужасался господином Робеспьером, месье Сен-Жюстом[38]38
  Луи Сен-Жюст (1767–1794) – в период якобинской диктатуры член Комитета общественного спасения во Франции, сторонник М. Робеспьера. Казнен термидорианцами.


[Закрыть] и Кутоном[39]39
  Жорж Кутон (1755–1794) – один из руководителей якобинцев во Франции, член Комитета общественного спасения, участвовал в подавлении контрреволюционного мятежа в Лионе. Казнен вместе с М. Робеспьером.


[Закрыть], но когда они пришли к власти, вы и тогда говорили о «шаге вперед». Теперь аплодируете… Кстати, кому аплодируете теперь?

– Я вам скажу кому, – вмешался Горани. – Теперь Париж аплодирует гражданам Тальену[40]40
  Жан Ламбер Тальен (1767–1820) – якобинец, член французского Конвента с 1792 года, руководил подавлением движения жирондистов в Бордо, впоследствии один из руководителей термидорианского переворота в 1794 году.


[Закрыть] и Баррасу[41]41
  Поль Баррас (1755–1829) – один из организаторов термидорианского переворота в 1794 году во Франции. Беспринципный политик. Позднее содействовал приходу к власти Наполеона Бонапарта.


[Закрыть], освободителям от тирана. Аплодирует Богоматери Термидора – мадам Тальен[42]42
  Тереза Тальен (1770–1835) – маркиза де Кабаррус. Была горячей поклонницей революционных идей. Стала любовницей Ж. Л. Тальена. Когда она была арестована, желание спасти её побудило Тальена активно участвовать в перевороте 9 термидора. После низвержения Робеспьера Тереза, ставшая женой Тальена, получила прозвище Богоматерь Термидора; в её салоне обычно собирались термидорианцы.


[Закрыть].

– Которые составят новый триумвират, – съязвил Джулио.

– Черт возьми, Веноза, не говорите так, – вскипел Серпьери. – Вы же прекрасно знаете, что, после того, как сбросили Робеспьера и Сен-Жюста, Национальное собрание отняло всю власть у Комитета общественного спасения. Теперь вовсе нет места для чьей бы то ни было диктатуры. Прекратились и смертные казни. Народ праздновал победу. Париж снова стал веселым городом. Террор – это стадия крайностей и неизбежных ошибок, возможных при чрезмерной власти Комитета общественного спасения.

– Согласен, Серпьери, террор, я допускаю, возможно, и закончился. Однако не думаю, что порожден он лишь немногими людьми. Революцию привели в движение призывы философов, доктринеров, мечтателей. А потом пришли к власти алчные, без предрассудков люди, насильники. Повсюду, не только в Париже, но по всей Франции. И народ пошел за ними по одной простой причине, ибо веками приучен безропотно склонять голову и повиноваться. Поначалу действовали умеренные, те, что довольствовались немногим. Потом пришли более алчные и при помощи народа свергли первых, гильотинировали их и обогатились. Но и это не всё. В какой-то момент появились те, кто, как Сен-Жюст и Робеспьер, наобещали бедным слишком многое. Тогда те, что прежде обогатились, испугались и казнили их. Да, Робеспьер хотел раздать народу все имущество аристократов и так называемых контрреволюционеров. Именно этого в первую очередь и опасались такие люди, как Талейран, Тальен и Баррас, а не только боялись за собственную голову.

– Говорят, Тальена окрестили «палачом Бордо», – с усмешкой продолжал Горани. – А мадам Тальен тогда звали Терезитой Ка-баррус, она разъезжала с мужем в карете, которую сопровождала охрана. Под окнами их спальни стояла гильотина. Кто хотел снасти свою голову, должен был платить. Супруги безмерно разбогатели. Вы совершенно правы, Джулио, мадам Тальен была кем-то вроде маклера. В результате ее посадили в тюрьму «Консьержери», а оттуда выходят только для того, чтобы отправиться на гильотину. Вот почему палач Тальен пошел против Робеспьера.

– И поэтому, я полагаю, его мадам прозвали Богоматерью Термидора, – пояснил Джулио. – А какова она, эта Тальен? Красива? Ладно, Серпьери, не дуйтесь на меня. Я не возмущаюсь, когда кто-то ловко улаживает свои дела, тем более когда зарабатывает деньги, спасая людей от гильотины. Сейчас меня интересует толью, хороша ли мадам Тальен собой. Вы ведь лицезрели ее собственными глазами.

Веноза, вы невыносимы, – ответил Серпьери. – И ничего не поняли во Французской революции. Вы не верите в человека, не считаете, что люди от природы добры, а полагаете, что все портит плохое правительство. Вы ни во что не верите.

– Пожалуйста, ответьте мне, хороша ли она? Вы видели ее? И где? Расскажите.

– Да, я видел ее в Шомьере, на одном приеме. Там оказался и Баррас, уверяю вас, он мужественный человек. Это он собрал группу вооруженных людей, когда Робеспьер укрылся в Коммуне и пытался разогнать Национальное собрание.

– Значит, видели ее, но так и не сказали нам, хороша ли она.

– Очень хороша.

– Полная или худая, брюнетка или блондинка?

– Ну, круглая, пышнотелая. Шатенка. Этого вам достаточно?

– Определенно не мой тип.

В глубине гостиной открылась дверь, через которую вошел молодой человек. Он направился к Джулио, который очень внимательно следил за парикмахером, занятым созданием его новой прически. Юноша остановился и почтительно замер в отдалении. Это был Франческо Каттанео, секретарь Джулио, надушенный, изящный, с утонченным лицом, тонкими усиками и несколько женственными движениями.

– Пришел Балестриери, синьор граф, – доложил Каттанео, когда Джулио вопросительно посмотрел на него.

Джулио хлопнул себя по лбу:

– Ах, я же совсем забыл о нем! Нужно попросить синьора подождать. Скажите ему… – он прервал свою мысль, провел средним пальцем по бровям, посмотрел на себя анфас, в профиль и скорчил рожицу, а потом вдруг улыбнулся Каттанео. Тот невольно улыбнулся в ответ.

– Скажите, что я назначил важную встречу, на которой решу вопрос в его пользу. А пока проводите синьора в библиотеку и попросите подождать. Велите подать ему чай, пирожные. Все, что пожелает.

Каттанео удалился.

– Дорогие друзья, прошу извинить меня, – сказал Джулио, вставая. – Вскоре мне придется покинуть вас на полчаса. Закончу одно дело с Балестриери и вернусь.

– Синьор граф, – встревожился парикмахер, – а как же ваш парик?

– Парик? – удивился Серпьери. – Да ведь парики уже никто не носит! Вы все злитесь на Французскую революцию, на якобинцев, а придется признать, что хотя бы в смысле моды революция уже победила старый мир.

– Только не для меня, – заметил Кальдерара.

– Маркиз, но вы уже не принадлежите современности, – парировал Серпьери, довольный, что может чем-то отплатить за укол, – вы – пережиток прошлого. Вы не в счет. Не понимаю, почему вы, Джулио, столь преданный моде, все же покупаете парик?

– Объясню вам, Томмазо. Парик нужен мне, когда я бываю в обществе пожилых джентльменов, которых очень уважаю, ну, скажем, в обществе Мельци д’Эрила[43]43
  Франческо Мельци д’Эрил (1753–1816) – герцог, итальянский государственный деятель. После создания Цизальпинской республики был ее представителем на Раштатском конгрессе и в 1800 году примкнул к Наполеону. В 1802-м стал вице-президентом Итальянской республики, в 1805-м после создания Итальянского королевства назначен канцлером и хранителем печати, в 1809-м – президентом Совета министров.


[Закрыть].

– О боже! – воскликнул Серпьери. – И он тоже не желает принимать новую моду. Ничего не понимает в современной эпохе.

– Я не стал бы утверждать столь категорично, маркиз. Ни в коем случае. Мельци – выдающийся человек. Может быть, самый умный и искусный политик в Милане. Но он не хочет изменять своему происхождению, не желает подчиняться вкусам простонародья… И я, признаюсь вам, восхищаюсь им. А вы, Горани, что думаете о Мельци?

– Как представляете его в своих воспоминаниях? – усмехнулся Серпьери.

– Мельци – аристократ старого склада, – ответил Горани. – Испанский гранд. Однако мне кажется, Веноза попал в точку. Мельци многое понял. Хоть он и носит традиционный костюм и парик, у него тонкий ум, и он патриот.

Аппиани поднялся со своего кресла и подошел поближе.

– Старый Мельци, – сказал он, – всегда будет на плаву, это я вам говорю. Я писал его портрет. У него стальные нервы. Он умеет оставаться невозмутимым, когда мы с вами теряем голову. Но вам не надоело говорить о политике, Джулио? Не мешало бы вспомнить, что нам еще надо поработать над портретом.

– Конечно, Аппиани, мы должны закончить его. Но сначала сюрприз, который я приготовил для вас и который, надеюсь, вам понравится. Хочу, чтобы при этом присутствовали и вы, мои друзья. Прошу вас, пройдемте в соседнюю комнату.

Заинтригованный Аппиани последовал за графом, поднялись также Серпьери, Горани и, как всегда нехотя. Кальдерара Джулио Веноза проследовал вперед Все прошли за ним в комнату, обитую светлым штофом. Здесь висело лишь несколько небольших полотен, но в глубине виднелось еще одно, скрытое под покрывалом.

– Готовы? – спросил Веноза.

– Прошу вас, Джулио, не тяните, – проворна,'! Аппиани.

Граф подошел к закрытому полотну и быстрым движением сбросил покрывало. На большой картине была изображена прекрасная светловолосая девушка. Казалось, она, подобно Венере, выходила из пены морской. Над ней летали чайки, как бы образуя венок. И тут раздался возглас Аппиани:

– Но это же моя картина! Моя картина! – художник обрадовался, как ребенок. – Молодец, Джулио, молодец! Вы разыскали ее! Я просто счастлив! Мне так жалко было, что она похоронена в каком-то мрачном аббатстве посреди моря.

Серпьери буквально рот открыл от изумления.

– Боже мой! – воскликнул он. – Какая красавица! Где вы ее нашли?

Кальдерара подошел ближе, изучая картину:

– Поздравляю, Джулио, ваша новая любовница действительно прекрасна. К тому же молода.

– Но это вовсе не любовница, маркиз.

– Ладно-ладно, кого вы хотите обмануть! – цинично усмехнулся Кальдерара.

– Да уж, в чем, в чем, а в женщинах вы разбираетесь, – продолжал Горани.

– Но я показываю вам произведение искусства, – возразил Веноза. – И тут следует отдать должное таланту Аппиани.

– Конечно, конечно, – поспешил согласиться Кальдерара. – Теперь всем будем рассказывать, что любовница у вас – неосязаемая девушка с картины.

Серпьери и Аппиани рассмеялись.

Джулио покачал головой:

– Какой же вы… Фома неверующий! Совсем не понимаете, что такое любовь к искусству.

ТЕАТРАЛЬНОЕ КАФЕ

Джулио вошел в заполненную нарядными гостями залу маркизы дель Донго. Большая аллегорическая фреска целиком закрывала потолок. Античные боги и богини возлежали на облаках, а на них с обожанием взирали римские легионеры на колесницах. Боги роняли с пронзительно голубого неба гирлянды роз, вокруг которых порхали пухлые, с безмятежными личиками амуры. Этой умиротворенности явно недоставало простым смертным, прохаживавшимся под величественным плафоном.

Днем после обеда Джулио хорошо отдохнул и потому на вечернем приеме выглядел весьма моложаво. Фрак из черного бархата, отделанный кружевами и серебряным позументом, превосходно сидел на Джулио и отлично сочетался с брюками и черными атласными туфлями, украшенными бархатными бантами. На левой руке сверкало массивное кольцо. Едва граф вышел в гостиную, улыбаясь и раскланиваясь во все стороны, как сразу же оказался в центре всеобщего внимания. Особенно оживились женщины. Каждая старалась заставить Джулио взглянуть на нее.

Стоит ли удивляться, подумал граф, ведь большая часть мужчин в этом зале либо старики, либо уроды. У некоторых на лицах темные пигментные пятна, признак больной печени. У других недоставало зубов или они почернели.

Женщины, конечно, более умело скрывали свои недостатки. Обладательницы плохих зубов старались не открывать рот, когда улыбались, и смеялись одними глазами. Слишком полные бедра дамы скрывали под широкими юбками, а взгляды мужчин привлекали глубоким декольте. Каждая женщина в этом зале умело выставляла напоказ самое красивое, что у нее было. И каждая старалась отодвинуть старость.

Веноза тоже делал все возможное, чтобы не стареть. Каждое утро тщательно осматривал себя в зеркало, был умеренным в еде, много ездил верхом и занимался фехтованием. Граф выбрал этот вид спорта потому, что он приводит в движение все мускулы, а самое главное, заставляет быть бдительным, ловким, гибким. Конечно, физические упражнения требовали немалого терпения, особенно в последние двадцать лет. Каждый день Джулио отрывался от дел на два часа, чтобы поддерживать себя в отличной форме.

В глубине гостиной граф увидел австрийского эрцгерцога, управлявшего Миланом от имени кузена – императора. Рядом с ним стояла его молодая подруга, высокая брюнетка с вытянутым лицом, графиня Розмари фон Шробер. Возле царственной особы полукругом расположились придворные. Засвидетельствовав свое почтение эрцгерцогу, они незаметно удалялись.

Его королевское высочество эрцгерцог Фердинанд Карл Антоний Габсбургский был четвертым сыном императрицы Марии Терезии и всегда служил главной мишенью для нападок всех, кого не устраивали реформы императора Иосифа. Приветливо кивая друзьям и знакомым, Джулио подошел к маркизе дель Донго. В этот вечер она выглядела особенно привлекательной – изумительные глаза, нежный взгляд, чудный овал лица, копна темно-русых волос. Граф с поклоном поцеловал маркизе руку и с видом соблазнителя улыбнулся придворным дамам, окружавшим ее кресло подобно букету цветов. Девушки зашуршали веерами.

– Похоже, эрцгерцог сегодня в хорошем настроении, – заметил Джулио, бросив взгляд в сторону Фердинанда.

– Да, сегодня все как будто неплохо. И мой муж ведет себя скромно, – сказала маркиза, выразительно указав на него взглядом.

Джулио расхохотался. Маркиза намекала на то, что ее супруг, который только что вернулся из родового замка Грианг на озере Комо, в этот вечер был поглощен ухаживанием за своей любовницей.

– Я решила – пусть муж развлекается, так по крайней мере он не будет досаждать мне и позволит жить в свое удовольствие.

– Вы очень искусны, – заметил, улыбаясь, Джулио.

– Вам тоже, граф, известны муки любви. Поэтому вы понимаете меня. А теперь идите, эрцгерцог заметил вас, поговорим позже.

Веноза пробился сквозь толпу гостей. Подойдя к его высочеству, он склонился перед ним в поклоне. Весьма длинный и очень тонкий нос – вот что, безусловно, выделяло лицо Фердинанда Габсбургского. И к этому было практически нечего добавить, говоря о внешности эрцгерцога. Что же до характера, то аристократы хвалили его за скромность. Фердинанд поддерживал хорошие отношения со всей миланской знатью, хотя ни с кем особенно не сближался. Граф Веноза попал в число немногих, с кем у правителя сложились действительно теплые отношения. Возможно, потому, что Джулио никогда ни о чем не просил его высочество, а может быть, потому что не угодничал. И в этот вечер, увидев Джулио, эрцгерцог обрадовался, лицо его осветилось приветливой улыбкой.

– Посмотрите на Венозу, – сказал маркиз дель Донго своей жене, – ведет себя точно хозяин. Держит в руках нашего эрцгерцога и вертит им, как хочет. И это не так уж трудно, – с усмешкой объявил он, – если учесть, какой он тщедушный.

Маркиза ответила ему недовольным жестом и пояснила:

– Джулио – настоящий джентльмен, и эрцгерцог мне нравится. Он не такой вульгарный, как многие из ваших друзей.

Маркиз переменил тему:

– Похоже, граф Веноза влюбился. Я слышал это от Кальдерары. Я не хотел верить, не может быть, решил я, у него столько женщин, никакая не отказывает, стоит только пожелать. Было бы безумием с его стороны попасть в ловушку. Хотя…

Веер маркизы энергично задвигался.

– Если это так, я рада за него.

– А вы разве не знали? – продолжал муж.

– Взгляните на Терезу Бласко Беккарию, – вместо ответа предложила маркиза. – Мне кажется, она скучает. Почему бы вам не составить ей компанию?

– Да-да, – согласился дель Донго, несколько ошарашенный. Он не понимал, чем эта болтовня так раздосадовала его жену. Ведь он хотел только узнать, кто же новая любовь Венозы… Ну кто поймет этих женщин!

Этим вечером Тереза Бласко Беккария выглядела усталой и раздраженной. Она без конца то раскрывала, то складывала веер. Корсаж платья из зеленого бархата, в которое она была одета, приподнимал навстречу любопытствующим взорам довольно плоские груди. Но тот, кто переводил глаза выше, встречал пугающий своей твердостью взгляд уже немолодой женщины. Подле Терезы сидел ее сын, тучный молодой человек в розовой двойке, с равнодушным, пустым лицом, обрамленным тусклыми каштановыми волосами. Расположившиеся неподалеку от хозяев дома граф Серпьери и маркиз Кальдерара лениво перебрасывались замечаниями о присутствующих:

– Сын Терезы, несомненно, совсем не унаследовал красоту отца, – бросил Серпьери.

– И уж тем более его ум, – добавил Кальдерара.

Но вскоре их внимание привлекли графиня Беккария и направившийся к ней дель Донго.

– Маркиз, посмотрите на графиню Беккарию, она, похоже, сейчас взорвется. Должно быть, узнала, что Джулио влюблен, но неизвестно в кого Новость оказалась для нее слишком неожиданной, и она еще не успела переварить ее. Говорят, она устроила заговор даже против молодой Висконти.

Подойдя к Терезе Беккария, маркиз дель Донго завел с ней оживленный разговор, но, очевидно, не смог улучшить ее настроение, так что Тереза решительно отошла от хозяина дома, и он, несчастный, не нашел ничего лучшего, как присоединиться к Серпьери и Кальдераре, появившимся поблизости.

Кальдерара как раз в этот момент сказал Серпьери:

– Маркиза Беккария не удостаивает вас даже взглядом, вы недостаточно богаты, дорогой граф.

– А вы слишком уродливы и толсты, – парировал Серпьери.

– Маркиза вне себя, – сообщил огорченный дель Донго.

– Еще бы, ее Веноза положил глаз на какую-то нимфу, а она даже не знает, о ком речь.

– Так это правда? Я не перепутал?

Неторопливо двигаясь по залу, они приблизились к эрцгерцогу и его окружению.

Джулио разговаривал с правителем на прекрасном немецком языке.

– Спасибо, ваше высочество, большое спасибо. Но я не рассчитываю в ближайшее время посетить Вену. Мне необходимо заняться несколькими имениями тут, в Варезе. Это земли, граничащие с владениями Висконти.

– Хотите сказать, что собираетесь сами заняться сбором винограда, граф? – прощебетала молодая фон Шробер.

– Конечно, графиня, в глубине души я остаюсь земледельцем.

– А ваша прекрасная возлюбленная тоже будет земледелицей?

Лицо фон Шробер оставалось непроницаемым. Она съязвила так, словно преподнесла комплимент. Но Веноза не остался в долгу:

– Графиня, я полагал, что ваши шпионы лучше осведомлены!

– Будет вам, будет! – вмешался эрцгерцог. – Что это за история, которая мне неведома?

– Похоже, наш граф безумно влюблен. Но неизвестно, в кого. Весь Милан говорит об этом.

– Это верно, граф? И вы скрываеге вей от меня?

– Это клевета, ваше высочество. Могу даже объяснить, что кроется за подобными разговорами. Я приобрел картину Аппиани, на которой изображена поразительной красоты девушка. В нее-то я и влюблен.

Между тем к ним приблизился маркиз Кальдерара и привлек внимание Розмари фон Шробер. Маркиз щеголял в ярко-красных ботинках на очень высоких каблуках и, будучи к тому же весьма тучным, заметно возвышался над гостями. Невозможно было не заметить его. Увидев обращенные на него взгляды, Кальдерара поклонился эрцгерцогу и его даме, а Венозе послал кончиками пальцев воздушный поцелуй. Хотя Джулио невероятно скучал, ему пришлось закусить губу, чтобы не улыбнуться.

– Почему, граф, вы так дружны с ним? – поинтересовался эрцгерцог. – Это странный человек, о нем столько сплетничают. Говорят даже о каких-то противоестественных наклонностях.

– Но он удивительно честный человек, ваше высочество. Качество довольно редкое и мне весьма симпатичное.

Эрцгерцог неохотно кивнул, Веноза был человеком искренним и умел постоять за друга в трудный момент. Между тем подошел адъютант эрцгерцога, и они заговорили. Веноза, воспользовавшись этим, попрощался с молодой графиней и нагнал Серпьери и Кальдерару.

– О небо! – воскликнул Джулио. – Смотрите, появился Пьетро Верри[44]44
  Пьетро Верри (1728–1797) – итальянский просветитель. В 1760–1780 годах содействовал антифеодальным реформам в Ломбардии.


[Закрыть] со своей подругой.

– Это еще ничего, – сказал Серпьери, – там дальше я вижу и Гаэтано Майорано, причем он направляется прямо к нам.

– Но, к счастью, не торопится, – шепнул Кальдерара, – дабы не испортить укладку на своей шевелюре, – маркиз откинул голову и изобразил, будто приглаживает длинные волосы, которых у него не было и в помине. Друзья улыбнулись.

Джулио все это ужасно надоело. И когда Серпьери подхватила какая-то красивая дама, а Кальдерара заговорил с Верри, Веноза незаметно покинул гостиную. Выйдя из подъезда, он направился домой. С некоторых пор все эти пустые разговоры в гостиных набили ему оскомину. Говорили обо всем и ни о чем. Он предпочел пройтись по улицам Милана.

В начале ноября ночь стояла теплая, безветренная. Граф подошел к церкви Сан-Карло и остановился. А что ему делать дома? Никто не ждет его там. Поставщик из Вальтромпии, с которым у него назначена деловая встреча, сообщил, что товар еще не готов. Впереди много свободного времени. К тому же хотелось узнать последние новости из Франции. Говорили, будто революция вот-вот закончится. Джулио сомневался в этом.

Когда нарушаются вековые законы жизни общества, неизменно вырываются на свободу безудержные варварские силы, которые очень трудно потом укротить. В сущности, подумал он, то же самое происходит и с каждым отдельным человеком. Он может жить себе спокойно, размеренно, даже с робостью в душе, и мы утверждаем, что это зависит от его характера. Однако такое спокойствие – не что иное, как результат воздействия многих внешних сил, определяющих его поведение, направляющих его и управляющих им. Но когда с человеком случается какая-то серьезная беда, когда нарушается его душевное равновесие, тогда прощай спокойствие.

Нет, решил Джулио, когда народ рушит все устои, когда его вожди, безумствуя, гильотинируют друг друга, порядок может быть установлен только извне – новым тираном. Прав англичанин Гоббс[45]45
  Томас Гоббс (1588–1679) – английский философ. Государство, которое Гоббс уподобляет мифическому библейскому чудовищу Левиафану, – результат договора между людьми, положившего конец естественному состоянию «войны всех против всех».


[Закрыть]в своем «Левиафане». Гоббс жил во времена английской революции и хорошо понимал ее движущие силы.

Сам того не заметив, Веноза направился к Театральному кафе. Там он встретит немало людей, входящих в так называемую французскую партию[46]46
  В то время итальянское общество разделилось на две части – сторонников французского правления и приверженцев австрийского императора. Словесные баталии между ними со временем переросли в боевые действия.


[Закрыть]. Нарастание революционного террора заставило их несколько приумолкнуть, но теперь они наверняка воспрянут духом. Странно, подумал граф, получается, что у него больше друзей во французской партии, нежели в австрийской, в которую он входит. Может быть, Францию поддерживают более современные люди? К сожалению, стремление быть современным нередко соседствует с наивностью.