Текст книги "Скала альбатросов"

Автор книги: Роза Джанетта Альберони

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 48 страниц)

ПЕРВАЯ НОЧЬ

АРИАННА

Падре[5]5
  В переводе – отец, обращение к духовному лицу.


[Закрыть] Арнальдо работал веслами, не отрывая глаз от Сан-Домино. Он хорошо знал этот остров. Можно сказать, обошел его вдоль и поперек, вглядываясь в каждый камень. Он открыл Арианне легенды каждого утеса, тайны любой пещеры. И тем не менее он не переставал любоваться им.

«Райские кущи» – так окрестили остров монахи еще в стародавние времена. «Он похож на женскую грудь, вознесшуюся со дна океана», – не раз с улыбкой повторяла Арианна. Падре сумел передать ей свое восхищение этим островом, который она называла «Гнездом альбатросов».

Священник бросил взгляд на сверток, лежавший на дне лодки, и улыбнулся. Он не сомневался, что новое платье понравится Арианне. Более того, она так обрадуется, что сразу же наденет его и закружится в танце, с сияющими глазами подбежит к зеркалу и начнет гримасничать, улыбаться, придавать лицу разные выражения – надменности, скуки, нежности, гордости. Наконец бросится к нему и поцелует в щеку.

Сколько раз собирался он упрекнуть ее за пристрастие к нарядам! Но так и не решился. Девушка становилась такой очаровательной, когда была счастлива! Даже Пресвятая Матерь простила бы ей столь наивное тщеславие.

Священник благодарил всемилостивого Господа за то, что тот послал лодку безвестных родителей Арианны к островам Тремити. Он до сих пор помнит, как возле причала увидел ивовую корзинку для винограда. Как едва ли не бегом бросился тогда вниз, привлеченный звуками, похожими на крики альбатросов. Несомненно, то был плач новорожденного. Если только какая-то из птиц не сошла с ума. Обычно альбатросы никогда не кричат при свете дня.

В нескольких шагах от корзинки он уже не сомневался – это и в самом деле оказался новорожденный младенец. Падре Арнальдо приподнял платок, накрывавший дитя, и увидел сморщенное личико. От неожиданного яркого света ребенок зажмурился и перестал плакать.

Боже, какая же это кроха! Он боялся прикоснуться к ней. Девочка была завернута в обрывок простыни, успевший запачкаться и пожелтеть. Священник уже знал, как поступит. Он укрыл девочку платком и, подхватив корзинку, поспешно спустился по нескольким ступенькам к молу. Сел в лодку и энергично принялся грести к Сан-Домино.

Он привез ее к Марии, а не к монахам аббатства, настоятелем которого он стал по воле архиепископа Неаполя. Монахи уговорили бы его отправить малютку в какой-нибудь женский монастырь на материк – в Фоджу или Неаполь.

И он потерял бы ее.

Ему же показалось, что девочка эта – дар, ниспосланный Господом для того, чтобы его жизнь на этом затерянном в Адриатическом море островке обрела смысл. Квартировал тут небольшой военный гарнизон да несколько монахов, ну и совсем немного сельчан и рыбаков – горстка изгнанников, души, отданные ему на попечение.

Прежде чем отправить его сюда, на Тремити, в это забытое людьми место, архиепископ дал ему почетный титул «монсиньор». «Монсиньор Арнальдо Дзола, неплохо звучит!» – изрек он тогда. Почетный титул для ссылки. Сам изгнанник предпочитал, чтобы его называли «падре Арнальдо», как делали монахи и обитатели Тремити. Они были искренни.

Архиепископ добился своего. Став отверженным изгнанником, монсиньор не мог больше продолжать карьеру и участвовать в политической жизни Неаполитанского королевства. Поначалу именем Господа он стремился вселить в каждого, кто жил на Тремити, свет надежды. Всеми силами старался. Но эти люди давно смирились со своей судьбой. А смирение – трудный для обработки камень. Ему скорее удалось бы совершить свою миссию, если бы его послали к каким-нибудь отъявленным грешникам. Те хоть что-то еще переживают и трепещут перед загробной жизнью, как все верующие.

Священник понес девочку к Марии, жене управляющего фермой маркизы Россоманни. Обхватив корзину руками, он, запыхавшись, поднялся по откосу.

– Нашел вот эту малышку… – переводя дыхание, объяснил он, как только подошел к дому. – Ее бросили у причала…

Мария вышла навстречу, с трудом неся свой огромный живот. Она взяла девочку и, высоко подняв ее, радостно воскликнула, направляясь к мужу, который чистил на току гнедого жеребца:

– Смотри, Рафаэль, смотри, какая чудесная!

Тот обернулся, услышав голос Марии, сунул в глубокий карман брюк скребницу и взял на руки малышку.

– В самом деле замечательная, ты права. Глаза цвета моря.

– Падре Арнальдо, вы и правда нашли у причала это создание? – недоверчиво спросила Мария.

– Да, Господу было угодно…

– Но кто же мог на такое решиться! Звери, и те так не поступают! Как же так можно!

– Да нет, Мария. Если мать решилась на такое… Видимо, жизнь вынудила.

– Вы правы. Наверно, какая-нибудь девица с материка. Чтобы избежать скандала. Или, может быть… боялась, что ее убьют отец или братья. Так что же будем с ней делать? Отнесем к монахиням в Виесте?

– О нет! – воскликнул священник, протягивая руки к ребенку, словно желая защитить его.

Мария и Рафаэль с удивлением посмотрели на падре.

– Вы хотели бы оставить ее у себя, так, что ли? – спросила женщина, баюкая малышку у груди.

– Честно говоря, я… Мне кажется, это дар, ниспосланный Богом, и если вы…

– Ладно, я поняла. Через несколько дней родится и у нас ребенок, значит, смогу кормить обоих. Так, что ли, Рафаэль?

– Одного растить или двух – какая разница, – рассудил крестьянин, снова взявшись за скребницу.

Добрые люди рассудили быстро, не мудрствуя лукаво и не задавали лишних вопросов, потому что им нечего было опасаться.

– Спасибо, большое спасибо! – Священнику не верилось, что все решилось так легко. – Я позабочусь обо всем необходимом. И о вашем ребенке тоже.

– Надо спрятать ее! – вдруг забеспокоилась Мария. – Надо спрятать, пока не рожу. Тогда можно будет сказать, что у меня двойня.

– Отнеси в дом! – поторопил муж.

– Спасибо, Рафаэль! – Священнику все еще не верилось.

– Да чего там, падре Арнальдо, – усмехнулся Рафаэль, не отрывая взгляда от коня.

– Да пребудет с тобой Господь! – ответил священник и поспешил вслед за Марией с ребенком в дом, но вдруг голос крестьянина остановил его.

– Падре, а как назовем девочку?

– Ну не знаю… Арианна.

– Какое странное имя. Разве есть такая святая?

– Нет, это греческое имя. Во всяком случае, можем дать два имени – Арианна и Мария.

– Арианна – вообще-то неплохо звучит. Ладно, пусть будет Арианна.

– Господь не оставит тебя!

– Аминь.

Господь был великодушен. Два дня спустя, одиннадцатого апреля. Мария родила девочку. Ей дали имя отца – Рафаэлла, но домашние звали просто Лелой. Так что у Арианны появилась сестра и подруга для игр. Мария растила девочек, одинаково заботясь о них. Более того, она с гордостью показывала жителям острова своих двойняшек, таких непохожих друга на друга: одна белокурая, другая темноволосая. А через четыре года она и в самом деле родила двойню, только теперь мальчиков. Их назвали Рокко и Пьетро. Мария была счастлива, даже растолстела на радостях. Как женщина она целиком выполнила свой долг.

Захваченный своими воспоминаниями, падре Арнальдо и не заметил, как добрался до острова. Только когда лодка толкнулась о мол, он оторвал взгляд от густой сосновой рощи, прятавшей в своей тени немногие дома Сан-Домино.

Падре взял сверток и пошел наверх по откосу. С того дня прошло уже шестнадцать лет. Девочка росла и хорошела день ото дня. Приемные родители любили ее как дочь, то есть гораздо менее, нежели сыновей. Крестьяне и рыбаки на островах Тремити всегда больше радовались мальчикам. Ведь сыновья – это молодые, крепкие руки, которые помогали отцу в работе. А дочери – лишь обуза. Их надобно выдать замуж, снабдив к тому же приданым. Обходились они ой как недешево, а в дом ничего не вносили. Священник не рассчитывал изменить эти устоявшиеся взгляды, твердые, как утес, что высится над морем. Для этого понадобилось бы не одно поколение.

– Мария! – позвал он, едва добрался до поворота, который вел к дому. – Мария!

Женщина появилась на пороге.

– Здравствуйте, падре Арнальдо! Опять подарки? Уж чересчур вы балуете наших девочек!

– Они же такие славные! – проговорил священник, переводя дыхание. – Где они?

– Сядьте и отдышитесь. Поехали с отцом и братьями в грот, где водятся мурены. С тех пор как вы подарили им лошадей, просто беда. Больше ни о чем не думают. Однако видели бы вы, как они научились ездить верхом!

– Тогда пойдем навстречу нашим амазонкам.

«Они еще совсем дети, эти амазонки», – подумал священник.

Шестнадцатилетние девочки краснели и убегали, если какой-нибудь деревенский парень из Сан-Домино или солдат из Сан-Никола засматривался на них. При этом Арианна отличалась манерой держаться. Красивая, высокая, открытый взгляд, светлая, тронутая легким загаром кожа, волосы цвета спелой пшеницы с апулийских полей. А Лела – невысокая толстушка с черными кудрями и темными живыми глазами. Но ей очень хотелось походить на Арианну, иметь такие же светлые волосы, как у нее. Мария всячески старалась убедить дочь, что она так же хороша, как ее сестра. Арианна заметно выделялась необычным обликом, а Лела была просто очень миловидной, как и большинство местных девушек.

Послышался стук копыт и возглас юноши: «Осторожно, ветки! Хочешь ослепнуть?» Священник отвлекся от своих мыслей. Подъехала Лела со своим женихом Антонио.

– Добрый вечер, падре! Мама, смотрите, как я хорошо научилась ездить верхом! – крикнула Лела, подъезжая ближе.

Арианны с ними не было.

– Как лошади? – поинтересовался падре.

– Очень хороши! Я уже умею нестись галопом, – кокетливо ответила Лела. – Сегодня Арианна чуть не упала с лошади.

– Где она? Почему не с вами? – забеспокоился священник.

– Она поехала в Фиалковый грот. Хочет искупаться одна.

– Съезжу за ней. Дадите лошадь?

– Конечно, падре. Возьмите мою, – с готовностью предложила Лела, соскакивая на землю.

– Мы скоро вернемся, – пообещал священник, оказавшись в седле.

Он пришпорил коня и исчез в сосновой роще.

Подъехав к высокому мысу у грота, падре Арнальдо увидел до шадь Арианны, привязанную к дереву. Он сошел с коня и, привязав его рядом, направился по тропинке, спускавшейся к морю.

Фиалковый грот – естественный бассейн, причем идеально круглый. Название грот получил благодаря необычному цвету скал – где-то они зеленые, где-то красные, но чаше фиолетовые, как фиалки. Несомненно, это одно из самых красивых мест на острове, и священник часто приводил сюда девочек купаться, когда они еще были маленькими. Тут они находились в надежном укрытии, и за ними нетрудно было присмотреть.

Арианна любила плавать. В этом она походила на мальчишку, радовался он. Девочки обычно не любят воду. А мальчики, напротив, зная, что станут рыбаками, быстро осваиваются в море, играя с рыболовными крючками, или же садятся на стволы деревьев, воображая, будто это лодки, потом учатся нырять и надолго задерживать дыхание под водой. Арианна тоже отлично ныряла и плавала.

Священник спускался медленно, старательно выбирая место, куда поставить ногу, потому что тропинка тут была очень скользкой и осыпающейся.

Один неверный шаг – и можно полететь вниз с большой высоты.

Падре подошел к гроту, но не обнаружил девушку. Он стал спускаться дальше. Теперь тропинка сворачивала, уходя в сторону от воды, но вскоре снова возвращалась к ней, как раз возле скалистой арки, что вела из грота в открытое море. Отсюда он и увидел Арианну – на противоположном берегу, где мелко.

Она поднималась по склону.

Глядя на нее, священник вдруг понял, какую допустил оплошность. Девушка, думая, что она в гроте одна, сбросила рубашку, в которой обычно купалась. Фигурка, легко взбиравшаяся вверх, была совершенно обнаженной.

Может, это не она, подумал падре Арнальдо. Но глупо обманывать самого себя. У девушки на том берегу гибкое тело, янтарная кожа и огромная копна светлых волос, спускавшихся до середины спины. Священник замер, не зная, как поступить, ведь он случайно оказался тут в такой момент и теперь растерялся, но в то же время ему стало любопытно.

Он смотрел на девушку, стараясь не позволить себе никакой нескромной мысли. Он должен быть объективным, сказал он себе. Черт возьми, он все же имеет право знать, как сложена его дочь. Такая тоненькая, что можно принять за мальчика. За женоподобного мальчика, подумал он и вспомнил древних греков, любивших мальчиков. Странно, ведь он, как, впрочем, и все мужчины, связывал женскую красоту с полнотой форм, с округлостью линий. А у этой девушки ноги длинные, руки длинные, плечи широкие и на спине очерчиваются напряженные мускулы. Она взбиралась вверх, и видны были ее крепкие ягодицы.

Падре улыбнулся, довольный собой. Он сумел подавить в себе желание. Остался холоден, отстранен от нее, как и положено отцу. Ему показалось, она похожа на мальчика.

Но тут девушка повернулась боком, и священник увидел ее грудь. Он вздрогнул, сердце едва не выскочило наружу. Теперь девушка выглядела совсем иначе. Это была юная женщина – широкие плечи, стройный торс и нежные острые груди. При каждом ее движении они слегка вздрагивали.

Падре Арнальдо перевел взволнованный взгляд ниже талии и увидел, что бедра Арианны узкие, это верно, но круглые, полные, мягкие. Боже мой, отчего это ему приходит в голову, что они мягкие, подумал он, едва не задыхаясь от волнения.

Он стоял на утесе как вкопанный, пока девушка нагибалась, подбирая одежду, и смог убедиться, что, конечно же, она мало похожа на мальчика.

Тут он испугался самого себя. Даже не ожидал, что может так взволноваться. Он решил прекратить искушение и медленно вернулся к тому месту, откуда девушка не видна. Сбросил ногой несколько камушков и позвал сначала тихо, потом громче:

– Арианна! Арианна!

– Я здесь, падре! Идите сюда! Здесь изумительно! Такая красивая вода! И знаете, совсем не холодно!

Священник сделал несколько шагов и с облегчением увидел, что она уже надела полотняное платье и старается застегнуть его на спине. Он пошел по тропинке ей навстречу, и девушка тоже поспешила к нему.

– Помогите, падре! Никак не справлюсь.

Она приблизилась к нему. Ее кожа почти высохла и дышала свежестью. Кое-где еще оставалась влага. И платье тоже немного намокло. Арнальдо вдруг заметил, что ей тесно в нем. Определенно тесно, особенно в груди. Однако, подумал он, как же выросла дочь. Стала девушкой, а он даже не заметил этого. Лела – да, что Лела повзрослела, это он видел, потому что она толстушка, но Арианна… Не застал бы обнаженной, никогда не представил бы себе, какая она.

Падре взглянул на девушку – чистый взгляд и светлая улыбка – совсем детское лицо. По-настоящему красивые женщины, подумал он, всегда сохраняют нечто детское в лице и в фигуре. Вот потому он и заблуждался насчет Арианны.

– Ну так что, падре, поможете? – напомнила она.

– Сейчас, сейчас помогу.

Она повернулась, и он увидел обнаженную спину, покрытую капельками воды, а внизу сквозь влажную ткань платья виднелось углубление между ягодицами.

Священник отер лоб и глубоко вздохнул. Потом стал застегивать платье. От девушки пахло свежестью моря, но почувствовал он и запах женщины, молодой женщины – опьяняющий и волнующий. Он вспомнил, что ощущал такой аромат в молодости, но забыл где. Почему-то ее благоухание напомнило ему запах молока. Или, быть может, только почудилось?

– Знаете, падре, хорошо, что я услышала, как вы идете, потому что сегодня я была неосторожна. Зацепилась за что-то рубашкой, и она порвалась, пришлось снять. Я боялась, что кто-нибудь увидит меня. В другой раз буду осторожнее.

– Конечно, конечно, дорогая. Нужно быть очень осторожной в таких случаях, ведь ты уже не девочка.

Когда он застегнул платье, она повернулась к нему.

– Падре, а вы не любите купаться, да? Жаль, а то мы могли бы иногда приходить сюда вместе. Или священникам запрещено купаться?

– Отчего же, мы можем сколько угодно купаться. Но не стоит делать этого вместе с детьми.

– Ну да, понимаю, – согласилась девушка. – Однако жаль.

Они отвязали лошадей.

– Падре, отчего не садитесь? Вам помочь?

– Бесстыдница, ведь это я посадил тебя первый раз на лошадь!

Воспитывая Арианну, священник открыл много нового для себя.

Он обнаружил, что родители, как правило, целиком поглощены только одной заботой – передать детям свои жизненные правила и древние устои. Они стараются вылепить детей по законам прошлого. Хотят сотворить копии самих себя и своих предков, не радуясь их самобытности. И потому теряют ощущение, что являются родителями: лишают себя радости увидеть, как их частица растет, развивается, обновляется, утверждается в жизни. Дети – наша эстафета в будущее, с гордостью сказал он себе. Но он был священником и сейчас словно крал у кого-то такой замечательный опыт. Он многое понял в жизни, взяв на себя роль отца Арианны. Но самое главное, он понял нечто весьма важное, касающееся красоты. Нечто такое, что прежде ускользало от него. Женская красота нуждается в заботе, в почитании, в мужской теплоте и нежности, дабы возместить холодность и злобу, с какой смотрят на нее некрасивые и уродливые женщины – несчастливые женщины. Да, правильнее сказать – именно несчастливые, потому что красота – это не заслуга, а дар.

Они поехали по тропинке и спешились у восточной стены грота.

Священник с волнением смотрел, как девушка ловко спрыгивает с лошади и привязывает поводья к дереву.

– Я вижу, ты отлично научилась ездить, – заметил он, привязывая своего коня рядом с лошадью Арианны. – Хорошо, что много тренировалась.

– Это верно, папа, – согласилась она и, подойдя к нему, пока он завязывал узел, обняла и прижалась щекой к его крепкой спине. Ей нравилось, что он такой сильный. Рядом с ним она чувствовала себя уверенно. Тут, за его спиной, с ней ничего не могло случиться.

Падре Арнальдо растрогался.

Когда они оставались одни, она называла его папой. И ее руки, обнявшие его, стремились передать ему всю любовь, какую ребенок может питать к своему отцу. В такие минуты он был поистине счастлив.

– Ты просто молодец, – сказал он, мягко высвобождаясь из ее объятий, – только надо еще немного отработать некоторые движения. И следует быть осторожнее, нужно управлять лошадью, а не полагаться на ее великодушие. Это может быть опасно. Но со временем научишься и этому, я уверен.

Девушка подбежала к соснам, возносившимся в небо на самом краю крутого скалистого обрыва. Для человека, подплывавшего сюда со стороны моря, место совершенно недосягаемое. Внизу открывалась глубокая пропасть, и Арианне нравилось, ухватившись за ствол дерева, наклониться и заглянуть туда.

Это была скала альбатросов.

Птицы выбрали ее именно из-за недоступности для человека. И свили гнезда в расщелинах этой скалы. Арианна очень любила сидеть тут под соснами и смотреть на горизонт, надеясь, что альбатросы ошибутся и вернутся засветло.

Но этого никогда не случалось.

И все же она продолжала надеяться. Ей хотелось бы увидеть, как они возвращаются в свои гнезда еще при свете дня. Как поступают чайки. Она очень удивлялась сходству чаек с людьми. Обычно самка первой возвращалась в гнездо. И молча ждала, сидя на самом краю. А потом вдруг радостно вскрикивала, увидев, что подлетает самец. На пороге они здоровались, поклевывая друг друга в крылья, а потом усаживались рядом и ожидали наступления ночи.

Арианна опустилась на траву и устремила взгляд в море.

– Что с тобой? – поинтересовался священник. – Почему всегда грустишь здесь?

– Потому что не могу понять, отчего альбатросы возвращаются домой только затемно.

– Но я ведь уже не раз объяснял тебе. Они питаются голубой рыбой. И ты знаешь, что эта рыба не подходит к берегу. Вот и летают альбатросы далеко в море, чтобы не умереть с голоду, и там снова и снова ныря ют метров на тридцать в глубину чтобы поймать хоть одну рыбину. А это очень и очень непросто. Они тратят на поиски пищи целый день. И еще альбатросы играют далеко в море, потому что не хотят встречаться с чайками. Те прогнали бы их. Чайки нападают на них, окружают и гонят в сторону открытого моря, потому что днем они – хозяева на этих островах. А ночью уступают место альбатросам.

Она слушала молча, не отрывая глаз от горизонта.

– Но ведь не в этом причина твоей грусти. Ты не говоришь мне правду, – заметил священник, искоса поглядывая на нее. – Почему?

– Не знаю. Я люблю наш остров и это место. Но мне жаль, что придется провести тут всю жизнь, как мама, как все жители Тремити.

– А кто сказал, что ты навсегда останешься здесь? Более того, ты несомненно уедешь отсюда. Выйдешь замуж за какого-нибудь мужчину с материка. Я сам позабочусь найти тебе мужа. А когда покинешь остров, будешь приезжать сюда навестить меня, ну и для того, чтобы увидеть, как возвращаются альбатросы.

– Да, я всегда буду приезжать сюда. Обещаю… – и она скрестила пальцы[6]6
  Суеверный жест, который итальянцы делают для того, чтобы желание непременно сбылось.


[Закрыть].

– Видишь, я тоже обещаю, – и падре показал, что тоже скрестил указательный и средний пальцы. Девушка бросилась к нему на шею и поцеловала в щеку.

– Знали бы вы, как я счастлива, что у меня такой отец, как вы!

– Я тоже счастлив и никогда не сумею передать тебе, насколько счастлив. А теперь вернемся домой. Мама, наверное, уже приготовила ужин.

– Ну и пусть подождет! – пренебрежительно заметила девушка.

– Но, дорогая, что с тобой? Мне не нравится, каким тоном ты говоришь о матери.

– Простите меня.

– Ав чем же дело? Она плохо обращается с тобой?

– Нет, она не плохо обращается с нами. Но и не так уж хорошо. Она слишком занята сыновьями, моими братьями, чтобы заниматься Лелой и мною.

– Но уже скоро вернется Марта.

– Знали бы вы, как мне недостает ее! Когда она вернется?

– Завтра.

* * *

Уже вечерело.

Мария приготовила ужин – быстро поджарила на углях рыбу – и как можно аккуратнее накрыла на стол.

За едой Мария всегда следила, чтобы сыновья пользовались приборами. С тех пор как падре Арнальдо привез на остров Марту, поручив ей воспитание девочек, она решила, что все ее дети – и мальчики тоже – должны уметь вести себя за столом самым примерным образом. Марта прививала девушкам хорошие манеры: как садиться за стол, как держаться во время еды, учила красиво двигаться, одеваться, правильно говорить. Мария с живейшим интересом относилась к таким урокам, даже, пожалуй, с большим рвением, нежели ее дети. После того как она узнала, что за столом следует держаться чинно и есть тоже нужно согласно неким правилам, ее стало раздражать, что муж чавкает, когда ест суп, вытирает рот ладонью, берет мясо руками, облизывает пальцы…

– Рафаэль, – ворчала она, – чему научатся у тебя твои дети? Сколько раз тебе говорить, что нужно пользоваться приборами, что сидеть за столом нужно прямо.

– Я ем так, потому что очень вкусно.

– Но дети ведь должны брать с тебя пример!

– Они так и делают – едят, как и я.

Все за столом рассмеялись, и падре Арнальдо тоже. Мария вспыхнула, поднялась из-за стола и, сорвав с головы платок, которым повязывала волосы, швырнула его за спину мужа. Арианна подняла платок и положила на скамью. В такие минуты ей становилось стыдно за мать. Хотелось убежать, укрыться в своей комнате.

Но сегодня этого не следовало делать, тем более в присутствии падре Арнальдо.

– Вот тебе и результат, – продолжала Мария. – Никто из них так и не научился пользоваться приборами. А все почему? Потому что ты ешь, как дикий горец.

– Послушай, жена, сколько уже… сколько времени прошло? Десять лет уже как Марта живет у нас, и ты десять лет пытаешься научить меня есть, как едят во дворцах. Но видишь – не удается. Я – простой крестьянин, и оставь меня в покое. Думай лучше о дочерях.

– Я должна заботиться о будущем наших детей. Девочки выросли. Обе уже на выданье, а ты, вместо того чтобы помогать, мешаешь мне. Им необходим хороший пример. И мальчики тоже должны научиться правильно вести себя, иначе куда же это годится… Правда ведь, падре Арнальдо?

– Ладно, не будем преувеличивать. Девочки научились всему, что надо, и мальчики, если захотят, тоже сумеют есть как нормальные люди. Ну-ка, покажите мне, как держать вилку. Ну вот и молодцы. Видишь, Мария, они прекрасно умеют это делать!

– Слава богу!

– Мама, можно мы с Лелой встанем из-за стола? – спросила Арианна. – Мы поели. – Ей захотелось выйти на воздух. Там, в саду, она чувствовала себя свободнее.

– Да, но куда вы собрались?

– Польем розы.

– Хорошо, только не уходите далеко, уже поздно, стемнело, не следует выходить на улицу. Вы же девушки, что о вас скажут люди?

– Хорошо, мама, – уже с порога ответили сестры.

Братья вышли следом за ними.

– Что делается на материке, падре Арнальдо? – поинтересовался Рафаэль, допив стакан вина.

– Многое делается. Во Франции Робеспьер гильотинировал еще и Эбера, главу санкюлотов[7]7
  Санкюлоты (фр. sans-culoltes, от sans — без и calotte — короткие штаны). Первоначально аристократы презрительно называли так бедняков, носивших длинные брюки из грубой материи (в отличие от дворян и буржуа, носивших короткие штаны с шелковыми чулками); в дальнейшем термин санкюлоты становится названием патриота, революционера.


[Закрыть].

– Боже милостивый! – пробормотал Рафаэль. – Сколько крови!

– Да, слишком много крови, и прольется еще немало, потому что схватка продолжается. К счастью, мы сидим здесь в укрытии, – священник помолчал немного, о чем-то задумавшись, и добавил: – Вообще-то есть одна новость и для нашего небольшого мирка. Рафаэль, помните молодого Марио, сына маркизы?

– Черт возьми, падре, как же не помнить? Еще ребенком он часто приезжал на острова с отцом. Потом его отправили в колледж, не знаю только куда, и вот уже много лет как я не видел его. Теперь он, наверное, совсем взрослый?

– Я тоже давно не встречался с ним, но его мать часто говорит о нем. Так вот, вскоре он приедет на Тремити.

– В самом деле? – удивилась Мария. – А с чего бы это вдруг?

– Официально он появится здесь в чине капитана, чтобы инспектировать гарнизон. Но полагаю, мать просто хочет, чтобы он провел немного времени с нею.

– Мария, смотри, наведи всюду порядок. Молодой маркиз, должно быть, заглянет и к нам сюда? Как вы считаете, падре? Во всяком случае, мы должны пригласить его на обед.

Мария озабоченно осмотрелась вокруг.

– Да, нужно, чтобы все выглядело как можно лучше, – согласился священник. – И я оставлю вам, Рафаэль, немного денег на расходы. Но повторяю, я бы вовсе не тревожился по этому поводу. Старый Россоманни слыл очень добрым человеком, и мне кажется, его сын взял больше от отца, чем от матери.

Крестьянин успокоился и улыбнулся.

– Ну, жена, убирай со стола и принимайся за работу.