Текст книги "Вознесенная (ЛП)"

Автор книги: Паркер Леннокс

Соавторы: Бри Гринвич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 45 страниц)

Зул



Двери храма разлетелись, выбитые мощным ударом. Мы с отцом ворвались внутрь, магия смерти уже клубилась на наших руках⁠… И замерли.

– Стой! – голос моего отца обладал весом гор, но он прозвучал слишком поздно.

Тэйс стояла над распростертым телом Олинтара, клинок из чистого звездного света с силой вошел в его грудь. Кровь брызнула и растеклась под Королем Богов, заливая темный, потрескавшийся камень. Воздух все еще дрожал от остаточной мощи.

Глаза Тэйс нашли мои через это кровавое пространство. Пустые. Не холодные, не вызывающие, просто пустые, будто она выплеснула из себя все до капли. Звездный клинок мигнул и растворился, оставив лишь рану, которую он прорезал в самой божественности.

Она покачнулась. Прежде чем я успел осознать, тени в мгновение ока перенесли меня через зал. Я подхватил ее, когда ее колени подогнулись, и прижал к своей груди, баюкая затылок ладонью.

– Я держу тебя, – прошептал я ей в волосы. – Я здесь, звездочка. Я держу тебя.

– Тэтчер, – слово прозвучало ровно, безжизненно. – Он забрал Тэтчера.

– Кто? – спросил я.

Ее пальцы вцепились в мою рубашку – механически, словно она выполняла движения, смысл которых давно забыла. Кровь Олинтара перепачкала ее руки, уже засыхая и превращаясь в ржавчину.

Я прижался губами к ее виску, ощущая вкус соли и пепла.

– Расскажи мне, что случилось. Все.

Она не ответила.

Отец подошел к телу Олинтара. Он опустился на колени, прижимая два пальца к горлу павшего бога. Этот жест был чисто церемониальным, мы все чувствовали пустоту там, где должно было находиться божественное присутствие Олинтара. Тот особый привкус силы, доминировавший в пантеоне эоны лет, погас, как свеча.

– Мертв, – подтвердил Мортус суровым голосом. – Окончательно и бесповоротно мертв, – он окинул взглядом бойню: тело Элисии в луже крови, разрушенные колонны храма. – Что здесь произошло?

Вначале Тэйс не реагировала. Она смотрела на кровь на своих руках, словно не узнавала ее. Когда она наконец заговорила, слово прозвучало гулко.

– Морос.

Это имя ударило по воздуху, как удар грома. Мой отец замер, краска сбежала с его лица. Я почувствовал, как моя кровь превращается в лед.

– Это невозможно. Морос погиб во время Раскола. Мы все чувствовали его смерть, – сказал отец.

Тишина. Затем, едва слышно:

– Он был внутри Олинтара.

– Нет, – отрезал отец. – Мы бы узнали.

– Как долго? – спросил я, лихорадочно перебирая каждое взаимодействие с Олинтаром за последнее время, видя их все в новом, ужасающем свете.

Тэйс медленно моргнула, будто даже это мизерное движение требовало колоссальных усилий.

– Века.

Отец опустился на колени рядом с трупом Олинтара.

– Ты говоришь о первородной одержимости. Этого не может быть. Он был стерт в порошок, – его руки дрожали, он осматривал тело новым взглядом.

– Расскажи нам все, – мягко попросил я, стараясь, чтобы голос не дал трещину. – Тэйс, пожалуйста. Нам нужно знать.

Она так долго смотрела в пустоту, что я подумал – она не ответит. Когда она наконец заговорила, каждое слово вылетало осторожно, будто она боялась, что они могут рассыпаться.

– Тэтчер исчез. Я последовала за ним и Олинтаром сюда. Он пытался вскрыть грудь Тэтчера… потом появилась Элисиа и пронзила меня кинжалом.

Я взглянул на мертвую богиню.

– Где сейчас Тэтчер? Где Морос?

– Ушли, – это было все, что она сказала.

– Сила Вивроса, – пробормотал мой отец, понимание и ужас смешались в его тоне. – Если то, что она говорит, правда, то это именно то, что Морос захотел бы поглотить. Способность развоплощать саму материю, имей он ее в своих руках, он стал бы непобедимым.

Выражение лица Тэйс не изменилось.

– Мы сражались с ним. Тэтчер вырвал его наружу, – ее голос стал еще более плоским. – Тогда Морос открыл дыру. В ничто. Он затянул Тэтчера внутрь.

Голова отца резко вскинулась.

– Он открыл проход в Бездну?

Она повернулась к нему, и пустота в ее глазах пугала.

– Я держала его за руку. Я держала. Но он выскользнул, – ее взгляд снова уплыл в пустоту. – Просто… выскользнул.

Тишина затянулась, прерываемая лишь ее дыханием, слишком ровным, слишком контролируемым, будто она вспоминала, как это, дышать.

– Он сказал, что найдет Тэтчера там.

Понимание обрушилось на нас. Морос жив. Морос годами занимал высший трон пантеона. Морос, обладающий знанием всех наших секретов, слабостей, планов. И теперь Тэтчер с силой, способной соперничать с мощью Первородного, потерян в эфире, где Морос может до него добраться.

– Твою мать, – выдохнул я.

– Можно и так сказать, – согласился отец, все еще выглядя потрясенным. – Нам нужно… – он замолчал, собираясь с силами. – Сначала самое важное. Олинтар. Передача власти. Затем разберемся с остальным.

– Мы сможем его вернуть? – вопрос прозвучал бесцветно, словно она уже знала ответ, но обязана была спросить.

Молчание отца затянулось слишком надолго. Когда он наконец заговорил, его голос был осторожным.

– Открытие прохода в такую Бездну требует… особых условий. Экстремальных условий.

– Говорите.

– Тот разрыв, что создал Морос, он случился только потому, что две первородные силы раздирали саму ткань реальности. Мощь Вивроса и сущность Мороса, древние враги, сошедшиеся в прямом сражении, – он медленно покачал головой. – Мы могли бы собрать Двенадцать Айсимаров и все равно не породить парадокс такого уровня. Нужны силы, предшествующие самому пантеону, яростно противоборствующие, создающие аномалию столь тяжелую, что само существование сдается.

Она приняла эту информацию без единой эмоции.

– Мы найдем другой способ, – яростно сказал я, хотя понятия не имел, как именно. – Должен быть⁠…

– Его нет, – оборвал меня Мортус. – Пространство между мирами – это не дверь, которую можно отпереть. Это отсутствие всего. Только фундаментальный разлом в самой реальности может преодолеть этот разрыв.

Тэйс посмотрела на меня, и пустота в ее глазах была хуже любых слез.

– Он покинул меня.

– Тэйс…

– А Олинтар? – осторожно спросил Мортус. – Что он сделал потом?

Она моргнула.

– Он умер.

В ее словах не было удовлетворения местью, которой она жаждала так долго. Даже его убийство ничего не значило без Тэтчера.

– А Элисиа? – мягко спросил я. – Как она в это вписывается?

Взгляд Тэйс переместился на тело в луже крови.

– Она была с ним. – Пауза. – С Моросом.

– Есть кое-что, чего вы оба не понимаете, – отец медленно встал, выражение его лица было более мрачным, чем я когда-либо видел. – Ты нанесла смертельный удар, Тэйс. Домен Олинтара, его обязанности, сама его сущность, все это перейдет к тебе.

Она посмотрела вниз, туда, где божественная сила уже просачивалась в нее.

– Нет.

– Твое желание не имеет значения, – тихо сказал Мортус. – Это уже начинается. Неужели ты не чувствуешь?

Она чувствовала. Я видел это по тому, как она покачнулась, как изменилось ее дыхание. Божественная мощь начала свое неумолимое перетекание от остывающего трупа к убийце.

– Мне нужно найти Тэтчера, – сказала она, будто не слыша его. Будто ничего другого не существовало. – Мне нужно вернуть его.

– Тэйс, послушай меня⁠…

– Он ушел, – повторила она, глядя сквозь меня. – Я отпустила. Я позволила ему упасть.

– Ты не отпускала его, – яростно сказал я, обхватив ее лицо ладонями. – Ты сразилась с Первородным. Ты выжила. Ты…

– Я отпустила, – ее голос сорвался на этих словах, это была первая живая эмоция с тех пор, как она произнесла имя Тэтчера. Затем оцепенение снова окутало ее, подобно савану. – Мне нужно найти его.

Она продолжала повторять это, словно сломанную мантру, даже когда слезы покатились по ее лицу. Она, казалось, не замечала их, не рыдала, не дрожала, просто лежала, источая горе, пока ее разум оставался зацикленным на этой единственной, невозможной цели.

Я никогда не видел ее такой. Никогда не воображал, что она может так выглядеть. Моя Тэйс, та, что горела звездным светом и яростью, что встречала богов с высоко поднятой головой, превратилась в эту пустую оболочку. Я не мог примирить образ женщины, которая несколько минут назад вогнала клинок в сердце Олинтара, с этой незнакомкой с остекленевшим взглядом в моих руках.

Она была такой сильной. Несокрушимой. Даже в самые мрачные моменты в ней оставался этот стержень из огня, этот отказ сдаваться. Но потеря Тэтчера сделала то, чего не смог ни один бог, она погасила ее свет. И я понятия не имел, как разжечь его снова.

– Нам нужно действовать быстро, – сказал отец, но даже в его голосе проскользнула нотка неуверенности, когда он увидел отсутствующий взгляд Тэйс. – Остальные почувствуют смерть Олинтара. Они придут сюда.

– Пусть приходят, – прорычал я, и магия смерти заискрилась на моей свободной руке. – Любой, кто ступит сюда…

– Увидит возможность, – оборвал меня Мортус взглядом, способным убивать. – Думай, Зул. Она только что вознеслась, она убита горем, она неопытна. Для Двенадцати она не убийца Олинтара, а его корона, которая ждет, когда ее отберут.

Понимание этих слов ударило по мне. Каждый член Двенадцати увидит в Тэйс ключ к абсолютной власти. Не личность, даже не соперницу, а просто ступеньку к трону, в котором им тысячелетиями отказывали.

– Мы защитим ее, – сказал я, и эти слова прозвучали скорее как мольба, чем как утверждение. – Реформаторы…

– В меньшинстве, – выражение лица отца смягчилось лишь на долю секунды. – Сирена встанет на нашу сторону, но Воринар? Теперь он темная лошадка. Аксора? Терралит? Пиралиа? Они жаждут власти. Они разорвут пантеон на части ради шанса получить ее.

Тэйс затихла в моих руках, и эта ужасающая пустота вернулась. Она смотрела в никуда, слезы все еще текли по ее лицу.

– Воринар… он не в себе.

– Что? – спросил Мортус.

– Морос. Он развратил его во время Испытания, – голос Тэйс был едва слышен.

– Значит, у нас еще меньше поддержки, чем я думал. – Мортус отвернулся, запустив руку в волосы.

– Что нам делать?

– Есть… другой вариант, – осторожно сказал Мортус.

Я вскинул на него взгляд.

– Какой вариант?

– Я возьму убийство на себя.

Эти тяжелые от подтекста слова повисли между нами. Тэйс не отреагировала, я даже не был уверен, что она слышит. Но я мгновенно понял, что предлагает отец, и в груди вспыхнул гнев.

– Ну конечно, – мой голос резанул воздух. – Тело Олинтара еще не остыло, а ты уже просчитываешь, как это использовать. Для тебя все – возможность, не так ли?

– Ты бы предпочел, чтобы вину на себя взяла его истинная убийца? – голос Мортуса оставался до бешенства спокойным. – Убитая горем девчонка, которая едва стоит на ногах, не говоря уже о том, чтобы защититься от всего пантеона?

– Не притворяйся, что это альтруизм, – огрызнулся я. – Ты веками хотел занять трон Олинтара. И теперь он удобно пуст, а ты «случайно» оказался здесь, чтобы заявить о своей причастности.

– Да, – просто ответил он. – Я хотел этого. Я работал ради этого. Разница в том, что я готов к последствиям, а она – нет.

Мне хотелось наброситься на него, назвать его мерзавцем и стервятником, которым он и был. Но глядя на потерянную в горе, не осознающую, какой политический ураган вот-вот обрушится на нее, Тэйс, я понимал, что он прав. От этого было только хуже.

– Остальные бросят тебе вызов, – сказал я, пытаясь найти дыры в его логике, хотя и ненавидел себя за то, что вообще рассматриваю этот план. – Ты и так угроза для традиционалистов. Если они подумают, что ты убил Олинтара…

– Они пойдут против меня, да. Но я – величина устоявшаяся. Могущественная. У меня есть союзники, ресурсы, столетия политических маневров за спиной, – он указал на Тэйс. – У нее нет ничего, кроме сырой силы, которой она не может управлять, и мишени на спине.

– Именно поэтому у нас есть союзники, которые…

– Сделают что, конкретно? – тон отца стал едким. – Будут охранять ее каждую секунду? Отбиваться от всего пантеона, когда те придут за ее головой? – он подошел ближе, и я увидел в его глазах тот холодный расчет, который так долго делал его вторым после Олинтара. – Все они бросят ей вызов, Зул. По одному или все сразу. И они победят.

– Тогда им придется пройти через меня. Каждому. Из. Них.

– Ты силен, сын мой, но не настолько. Одна Аксора могла бы…

– Могла бы попытаться, – мой голос упал. – Я залью этот храм божественной кровью прежде, чем позволю им коснуться ее.

Мортус долго изучал меня.

– Ты бы умер за нее.

– Без колебаний, – я погладил Тэйс по волосам, а она дрожала в моих руках. Мое прикосновение было нежным, даже когда слова стали ядовитыми. – Но я бы позаботился о том, чтобы забрать с собой как можно больше этих тварей. Начиная с того, кто первым к ней потянется.

– Романтичный жест. И такой же бесполезный, – его лицо потемнело еще сильнее. – Я не позволю другому богу ухватиться за эту возможность.

От его тона кровь застыла в жилах. Я инстинктивно крепче прижал к себе Тэйс.

– О чем ты говоришь?

– О том, что если я заявлю об этом убийстве, я должен быть достаточно сильным, чтобы удержать власть. Настолько сильным, чтобы никто не посмел бросить мне вызов, – он впился в меня взглядом. – Твой брак с Ниворой расколет лагерь традиционалистов. Даст союз, который мне необходим.

– Пошел ты на хер, – эти слова вырвались рыком. – Я не променяю жизнь Тэйс на цепи.

Тишина между нами затянулась, тяжелая от невысказанной угрозы. Когда он наконец заговорил, его голос был тихим и опасным.

– Тогда мне придется рассмотреть все варианты сохранения стабильности в пантеоне. Все до одного. Даже те, которых я предпочел бы избежать.

Глухое рычание вырвалось из моей груди.

– Ты не посмеешь.

– Я правил Дракнавором так долго, потому что делал то, что должно быть сделано, – просто ответил он. – Не заставляй меня доказывать это тебе сейчас.

Я поднялся на ноги, поднимая Тэйс вместе с собой, баюкая ее у груди.

– Ты бы убил невинную женщину? Женщину, которую твой собственный сын… – я не смог закончить. Не смог облечь в слова то, что она значила для меня.

– Чтобы предотвратить войну, которая уничтожит все, что мы построили? Чтобы помешать традиционалистам превратить этот мир в нечто еще более мрачное? – его глаза горели убежденностью. – Да. И ты это знаешь.

Тэйс слабо шевельнулась в моих руках, погруженная в свое горе, не ведая, что ее жизнью торгуют прямо над ее головой. Выбора не было.

– Ты ублюдок, – прошептал я.

– Да, – согласился он без тени эмоций. – Но ублюдок, который держит слово. Согласись на брак, и она будет жить под моей защитой. Откажись… – ему не нужно было заканчивать фразу.

Выражение его лица изменилось, проявив нечто более глубокое, чем холодный расчет.

– Я не откажусь от своей цели ради этого, Зул. Ни ради нее, ни ради тебя, ни ради чего-либо еще. Мы слишком долго работали, слишком многим пожертвовали, чтобы сейчас позволить хаосу все разрушить. Пантеон должен измениться. Старые порядки, жестокость, бесконечные игры за власть, они умрут вместе с Олинтаром. Но эти перемены требуют стабильности.

– Цель оправдывает средства? – каждый слог жалил тишину.

– Когда целью является мир, где детей не «собирают» ради божественной забавы? Где смертные не являются пешками в бессмертных играх? Да. Я совершал ужасные вещи, чтобы довести нас до этого момента. И, если потребуется, совершу еще более худшие. Потому что альтернатива неприемлема.

Он посмотрел на Тэйс, и на мгновение я увидел искреннее сожаление на его лице.

– Она не заслуживает того, чтобы оказаться втянутой в это. Но никто из нас не получает того, что заслуживает. Мы получаем то, что можем спасти из-под обломков.

Я посмотрел на нее, на мою яростную звездочку, которая выжгла себе путь в моем сердце, а затем снова на отца. В его глазах я видел правду. Он сделает это. Ради своего видения лучшего пантеона, ради предотвращения худшего, ради «высшего блага», которое он преследовал все свое существование. Он добавит ее смерть в свой список необходимых грехов.

Будущее, которое я себе представлял, разлетелось вдребезги. Все те украденные мгновения, ее смех, эхом отзывавшийся в Костяном Шпиле. То, как она бросала мне вызов, перечила мне, заставляла меня впервые в жизни чувствовать себя живым. Планы, в которых я едва признавался самому себе: показать ей потайные уголки королевства, наблюдать, как она обретает свою силу, и, возможно, однажды услышать, как она скажет, что тоже любит меня.

Все это обратилось в прах.

Потому что я любил ее больше, чем собственную свободу. Больше, чем любое будущее. Больше всего на свете.

– Я сделаю это, – тихо сказал я. Я прижался губами ко лбу Тэйс, вдыхая аромат звездного света и шторма, запоминая его навсегда.

В глазах Мортуса мелькнула гордость, и мне захотелось броситься на него.

– Даю слово. Она будет под моей защитой.

– Она стоит большего, – негромко добавил я, поудобнее перехватывая ее, когда она теснее прижалась к моей груди, ища утешения даже в своем сломленном состоянии. – Она стоит больше твоих амбиций, твоего «высшего блага», твоего идеального пантеона.

– Любовь делает дураков как из богов, так и из смертных, сын мой.

– Тогда я с радостью побуду дураком, – я посмотрел в ее пустые глаза, на женщину, которая никогда не узнает о связи, которую я выжег на своей коже, чтобы она всегда была в безопасности, чтобы я всегда мог ее найти. Она никогда не узнает, что моя душа привязана к ее. Что мое сердце обливается кровью из-за нее все сильнее с каждым днем.

Это была цена ее выживания. И я заплатил бы ее тысячу раз, даже если бы это означало вечно наблюдать за ней издалека, пока она принадлежит другому, лишь бы она жила, дышала и, возможно, когда-нибудь снова улыбнулась.

Мортус подошел к телу Олинтара, вокруг его рук начала собираться темная мощь.

– Мы должны сделать это убедительным. Раны должны быть такими, чтобы ни у кого не возникло сомнений в моем участии.

Магия смерти хлынула из его ладоней, просачиваясь в труп Олинтара. Кровь превратилась в смолу, мирное выражение лица исказилось в предсмертной гримасе агонии. Тени поползли под кожей, оставляя следы разложения, которые говорили о медленном, преднамеренном убийстве. Когда он закончил, Олинтар выглядел так, будто сама Смерть пытала его перед последним ударом.

– Его сущность переходит к ней, – сказал я, и голос сорвался. – Как именно ты планируешь объяснить это остальным, когда они придут? Они немедленно это почувствуют.

– Они что-то почувствуют, – признал отец с легким кивком. – Но это беспрецедентный случай. Тем более с одним из Двенадцати.

– А твое заявление, что ты убил его?

– Поверят, потому что они этого ожидают, – ответил Мортус расчетливым тоном. – Но сила… – он указал на Тэйс. – Все это лишь теория, конечно, но я не верю, что она перешла бы ко мне, даже если бы я нанес смертельный удар. Смерть и Свет фундаментально противоположны. Я несовместим.

– А она да, – сказал я, глядя на ее безжизненное тело. – Свет взывает к свету.

– Именно. Ее домен такой же, как у него. Сила естественным образом ищет ее, – его лицо помрачнело. – А значит, ей нужно будет быстро научиться подавлять ее. Скрывать то, чем она становится.

Я стиснул челюсти.

– В ее нынешнем состоянии? Она едва в сознании.

– Мы воспользуемся неизвестностью и хаосом вокруг всей этой ситуации. А теперь… – Мортус вытер руки. – Мы призываем остальных. Говорить буду я. Зул, не отходи от нее ни на шаг, но не кажись слишком опекающим. Нам нужно, чтобы они сосредоточились на мне, а не гадали о твоей причастности.

Я кивнул, крепче обнимая Тэйс. Она совсем обмякла, глаза были открыты, но не видели. Шок, горе и зарождающаяся божественная мощь – опасное сочетание. Я чувствовал, как сущность Олинтара оседает в ее костях, пытаясь перекроить ее в то, чем она никогда не хотела быть.

– Все будет хорошо, – прошептал я ей в волосы, мерно покачивая ее на руках.

– Тэтчер, – пробормотала она, едва слышно. – Мне нужно найти Тэтчера.

– Я знаю, звездочка. Я знаю.

После этого она больше не отвечала, просто смотрела в никуда, пока я ее держал. Ее тело было здесь, но разум отступил куда-то в безопасное место. Я видел такое раньше у жертв пыток: когда боли становится слишком много, разум просто… уходит.

Игра началась. И все, что я мог делать, – это держать ее и молиться силам более древним, чем сама молитва, чтобы где-то в этом сломленном сознании она все еще боролась за возвращение.

Но когда я чувствовал, как она лежит, безучастная и неподвижная, я осознавал правду.

Я тоже ее уже потерял.

Просто иначе.

Призрачная Победа



Две недели прошло с тех пор, как я вогнала клинок в сердце Олинтара. Две недели прошло с тех пор, как разрыв целиком поглотил Тэтчера. Две недели я просыпалась, на миг забывая, что его нет, а потом тонула в этом осознании снова.

Я стояла в тени на окраине Солткреста, низко надвинув капюшон, и смотрела, как цветные ленты танцуют на ветру. С площади доносилась музыка – те самые скрипичные мотивы, которые напевал Сулин, когда чинил сети. Играл Хенрик. Мимо пробегали дети, сжимая липкими пальцами праздничные сладости, их смех осколками стекла резал мне слух.

Они праздновали конец правления Олинтара. Завершение Подтверждения. Возвышение своего короля-спасителя.

Домик выглядел точно так же, как и несколько месяцев назад: выветрившаяся синяя краска шелушилась в тех же местах, а кривоватые ставни, которые Тэтчер так и не поправил, все еще висели под «пьяным» углом. Только теперь на веревке хлопало чужое белье. На заднем дворе, где мы когда-то тренировались на деревянных мечах, играл чужой ребенок.

Я прижалась к окну, дыхание затуманило стекло. Внутри женщина что-то помешивала на плите. За нашим столом, столом Сулина, сидел мужчина и учил мальчика завязывать те же узлы, которым нас учил отец. Ребенок от усердия высунул язык, а маленькие пальцы путались в веревке.

Жизнь просто заполнила пустоту, оставшуюся после нас. Как вода заполняет ямку в песке.

На площади, на месте старого колодца, возвели новый фонтан. Вода искрилась в лучах предзакатного солнца, дети брызгались, пока родители сплетничали и пили. Над головами растянулась тряпка с надписью «Свет свободы горит вечно».

Мне хотелось сорвать ее.

Вместо этого я подошла ближе к танцующим.

И тогда я увидела его.

Марел кружил рыжеволосую девушку в самом центре площади, оба смеялись над какой-то своей шуткой. Его руки непринужденно лежали на ее талии. Уверенно. Когда она сбилась с шага, он подхватил ее с той же мягкой силой, которой когда-то поддерживал меня. Та самая кривоватая улыбка, которую я когда-то обводила пальцами, расцвела на его лице, и он прошептал что-то, заставившее ее покраснеть.

Она была милой. Дочь рыбака, скорее всего.

Я ждала, что что-то почувствую.

Но я просто была за него рада. Я всегда знала, что он найдет кого-то, если я наберусь смелости уйти или отпустить его. Разорву силки, в которых эгоистично заставляла его томиться.

И вот я стояла у окна своей прошлой жизни.

Праздник вокруг продолжался, пока я пробиралась через деревню. Мимо пекарни, где Тэтчер воровал сладкие рогалики, всегда оставляя монеты, когда думал, что никто не видит. Мимо домика Лиры, где она перевязывала наши ссадины и никогда не спрашивала, откуда они взялись на самом деле. Мимо всех обломков жизни, которой больше не существовало.

Я сбежала из божественного мира, пока все суетились вокруг свадьбы Зула, и оказалась здесь. Я не могла вынести пребывания в Волдарисе сегодня.

Последние две недели слились в памяти в одно пятно. Мортус перед Двенадцатью, его голос, обладающий той особой тяжестью, что заставляет богов прислушиваться.

Морос жив. Годами он носил личину Олинтара, пока мы сидели за его столом, спрашивали совета и доверяли его суждениям. Каждый секрет, которым мы делились. Каждая слабость, которую мы открыли. Все это питало врага, которого мы считали давно мертвым.

Он выдержал паузу, будучи мастером этого дела.

Пантеон слушал в тишине, пока он рисовал картину: Первородный, изучивший каждую их трещину. Тот, кто утянул моего брата в ткань между мирами. Тот, кто вернется, потому что именно так поступает древнее зло.

Смена власти произошла в жестах, а не в словах. Едва заметный кивок Давины. Рука Сирены на плече Мортуса. Даже Сильфиа подошла ближе в знак поддержки. Когда за ними последовал Талор, все было решено. Четверо из Двенадцати за ним.

Достаточно, чтобы пресечь любой вызов. Достаточно, чтобы короновать нового короля без боя.

Страх, как выяснилось, – великий объединитель. Сквозь дымку оцепенения я наблюдала, как старые соперники внезапно находили общий язык. Столетия раздоров рухнули, потому что появилось нечто похуже друг друга.

Ему поверили, потому что такие лидеры, как Мортус, не просто говорят правду, они заставляют тебя чувствовать ее костями.

К тому моменту, когда он предложил реформы, имея за спиной поддержку четырех доменов, боги были благодарны за руководство. За то, что кто-то сказал им, как снова почувствовать себя в безопасности.

«Высшее благо», написанное ценой необходимых грехов. Новый король, восстающий из пепла старого. А я сидела и гадала: не променяли ли мы одного тирана на другого, более умного? Спас ли меня Мортус или просто подобрал клетку покрасивее?

И все это время я молчала. Сила Олинтара осела в моих костях, как расплавленный свинец. Она сделала меня одним из самых могущественных существ в божественном мире.

И одновременно самым пустым.

Я ненавидела искру его силы в своей крови. Теперь я несла в себе все пламя. Вселенная, похоже, любила свои жестокие симметрии.

Где-то там, наверху, Зул, вероятно, произносил клятвы женщине, которую не любил. Связывал себя ради стабильности. Еще одна жертва на алтаре необходимости.

Я думала о вечности с ним. Об обещании в его глазах, когда он называл меня звездочкой. О чувстве безопасности в его Костяном Шпиле. Но вечность стала понятием, которое я больше не могла осознать. Как я могла думать о бесконечности, когда не чувствовала ничего дальше следующего вдоха?

Пустота на месте Тэтчера осталась физической болью, фантомной конечностью, заставлявшей меня просыпаться с криком. Наша связь близнецов, когда-то река общих мыслей и эмоций, превратилась в единственную истерзанную нить, ведущую в никуда. Я чувствовала, что он существует, невероятно далеко и слабо. Словно отголосок эхо.

Я знала, что должна злиться сильнее. Должна разносить божественный мир по кирпичику. Должна быть кем угодно, только не этим ходячим трупом, выполняющим заученные движения. Иногда поздно ночью я вонзала ногти в ладони до крови, пытаясь почувствовать хоть что-то, что угодно, так же остро, как раньше чувствовала все на свете.

Половина моей души исчезла, и никакая божественная мощь не могла заполнить эту брешь. Но, боги, как же я этого хотела. Я хотела чувствовать ярость, которая должна была сжигать меня заживо. Хотела переживать из-за брака Зула с той яростной собственнической страстью, которая раньше толкнула бы меня на насилие. Я хотела, чтобы мне было больно так, как должно быть больно, когда все, что ты любишь, вырывают с корнем.

Вместо этого я была просто… этим.

Я направилась к утесам. Туда, где я впервые потеряла контроль и обрушила звезды ради Марела. Где все начало распутываться.

Тропа была именно такой, какой я ее помнила: вытертая до гладкости поколениями рыбацких сапог, коварная в наступающих сумерках, если не знаешь, куда ступать. Но ноги сами находили дорогу. Кое-что тело помнит. Всегда будет помнить.

Прямо передо мной простирался огромный и безразличный океан. Волны разбивались о скалы, которые стояли здесь еще до того, как боги сделали первый вдох, и будут стоять долго после того, как мы обратимся в прах. В этом постоянстве было что-то честное. В знании того, что некоторые вещи просто… длятся.

– Я знал, что найду тебя здесь, – этот бархатный голос прошелся по моей коже.

– Разве ты не должен быть на своей свадьбе?

– Церемония закончилась час назад.

Гравий хрустел под его шагами. Он шел осторожно, словно по тонкому стеклу.

– И ты здесь.

Последовала долгая пауза. Когда он заговорил снова, голос был хриплым.

– Я не мог там оставаться. Не мог притворяться, когда чувствовал… – он оборвал себя.

– Тебе пора возвращаться. Твоя жена будет гадать, куда ты делся.

– Пусть гадает, – в его голосе проскользнула горечь, но под ней было что-то еще. Что-то похожее на скорбь. – Она получила то, что хотела. Они все получили.

Мы стояли в тишине, глядя, как волны раскрашивают скалы пеной. Пространство между нами гудело от невысказанных слов и непреодолимых дистанций.

– Я сожалею, – сказал он наконец, и слова прозвучали надломленно. – Обо всем. О браке. О том, что не смог… – его голос сорвался. – Боги, Тэйс, мне так жаль.

– Не надо, – ответ получился плоским. – Ты сделал то, что должен был. Мы все сделали.

– Тэйс…

– Я не могу быть той, кто тебе нужен, – я не сводила глаз с горизонта. – Не могу быть нужной кому-либо. Больше нет.

– Это неправда.

– Правда, – я повернулась к нему, позволяя увидеть ту пустую оболочку, которой я стала.

Его глаза искали мои, и я видела, как в них что-то рушится. Рука потянулась к моему лицу, но тут же упала. Будто он боялся коснуться меня.

– Ты все еще там, внутри. Погасшая, возможно. Охваченная горем. Но ты не исчезла.

– Половина меня исчезла, – мой голос подхватил бриз. – Та часть, которая знала, как чувствовать. Как надеяться. Она с ним, где бы он ни был.

Мне хотелось потянуться к нему и почувствовать, как учащается сердцебиение. Хотелось поцеловать его и ощутить вкус его губ. Хотелось в ярости наброситься на него за то, что он женился на ней, кричать, пока горло не закровоточит, чувствовать предательство, как нож между ребер. Но сама мысль об этом была ужасающей. О том, что все это поглотит меня разом. Я не могла. И этот призрак желания был лишь очередным напоминанием о том, что я потеряла.

Он медленно потянулся ко мне, осторожно, как к раненому зверю. Когда я не шелохнулась, он обнял меня, прижимая к своей груди. Я позволила. Не обняла в ответ, но и не отстранилась. Просто стояла, пока он зарывался лицом в мои волосы.

– Я найду способ все исправить, – прошептал он тихо и яростно.

– Это невозможно исправить.

Его руки сжались крепче, и я почувствовала, как его дыхание стало нарочито контролируемым. Слишком контролируемым. Словно он сдерживал целый океан.

– Мое сердце всегда будет биться только для тебя, – слова звучали грубо, с оттенком тьмы. – Я твой без остатка. Всегда буду твоим.

Мне хотелось что-то почувствовать в ответ на это признание. Хотелось сказать ему, что он заслуживает большего, чем моя пустота. Хотелось, чтобы мне было не все равно, что он только что, час назад, женился на ком-то другом, а теперь стоит здесь и держит меня так, будто я – весь его мир.

Мне хотелось зарыдать. Разлететься вдребезги. Позволить его словам вскрыть меня, чтобы я могла наконец, наконец-то почувствовать горе, которое лежало камнями в груди. Я знала, что оно там, чувствовала его тяжесть, его форму, то, как оно давило на ребра при каждом вдохе. Потеря Зула. Потеря Тэтчера. Потеря любого будущего, где мы все выжили и остались прежними. Все это было там, погребенное под этим ужасным оцепенением.