Текст книги "Вознесенная (ЛП)"

Автор книги: Паркер Леннокс

Соавторы: Бри Гринвич
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 45 страниц)

Кровопотеря

Сознание возвращалось ко мне обрывками. Я чувствовала шепот шелка по голой коже, резкий привкус цитруса и темного дерева в воздухе, ломящую до костей боль, говорившую о том, что я слишком близко станцевала со смертью.

Казалось, по голове прошлись боевым молотом и решили, что пара лишних ударов точно не повредит. Когда я рискнула приоткрыть глаза, мир качнулся и закружился, как корабль в шторм.

Постепенно очертания обрели четкость, я была в своих покоях в Костяном Шпиле, видела их мрачную элегантность и неизменный вид на черное море из высоких окон. Но что-то изменилось.

– Не двигайся, – голос Зула прорезал тишину откуда-то с другого конца комнаты. – Ты потеряла много крови.

Сквозь туман я его разглядела, он развалился в кресле, которое, должно быть, притащил из собственных покоев. Небрежно закинул ногу на ногу, держа в длинных пальцах книгу, а огонь камина превращал его бронзовую кожу в теплое золото. Косы были распущены, каждая бусина и кольцо поблескивали в свете.

– Почему ты в моей комнате? – прохрипела я.

– Кто-то должен был проследить, чтобы ты не умерла во сне, – он перевернул страницу, не поднимая глаз. – Ты была без сознания два дня.



Память обрушилась волнами. Испытание. Твари. Маяк. Моя рука взметнулась ко лбу, под пальцами оказались плотные бинты там, где металлические рога прорвались из черепа. Лодыжка пульсировала, как второе сердце, перетянутая так туго, что, казалось, вот-вот отнимется.

– Тэтчер, – выдавила я, пытаясь приподняться.

– Жив. В Беллариуме. Приходит в себя от своей коллекции дырок, – он все так же не смотрел на меня. – Он дотащил тебя до маяка. Очень героично.

Облегчение накрыло так резко, что я едва не разрыдалась.

– Сколько выжило?

– Двадцать пять, – его голос не выражал ничего. – Было тридцать семь. Знатная бойня.

Двадцать пять. Боги. Двенадцать человек погибли в том лесу. И одного из них убила я.

Я часто задавалась вопросом, как отреагирую, когда впервые отниму чью-то жизнь – что меня к этому подтолкнет и утону ли я в вине или сумею найти оправдание. Правда оказалась куда сложнее, чем я представляла.

Он был человеком. У него была жизнь до этого кошмара. Испытание заперло его так же, как и меня. Доброволец или нет, никто из нас по-настоящему не выбирал этот ужас. В другом мире мы могли бы стать союзниками. Могли бы помогать друг другу выжить.

Но в этом мире он сделал выбор. Вместо того чтобы просто состязаться, он решил убить Маркс, хотя Испытание этого не требовало. Он мог сосредоточиться на охоте, мог сделать десятки вещей, не включавших убийство того, кто никогда ему не угрожал. Но он посмотрел на нее и решил, что она препятствие, которое нужно устранить.

И тогда свой выбор сделала я. Нож сорвался с моей руки раньше, чем я поняла, ведомый инстинктом, отчаянием и абсолютной уверенностью, что я не могу смотреть, как она умирает. Не тогда, когда у меня есть сила это остановить.

Я не жалела, что спасла ее. Но это означало и то, что я не жалела о его смерти. И мне придется научиться с этим жить.

– Маркс? – горло жгло так, будто я глотала стекло.

– Выжила. И мальчишка тоже, – он захлопнул книгу с тихим шлепком. – Твой маленький союз сослужил тебе добрую службу.

Я попыталась спустить ноги с кровати, но Зул в одно мгновение оказался рядом, его руки твердо легли мне на плечи, прижимая обратно к подушкам.

– Я сказал – не двигайся, – в его голосе не было места возражению. – У тебя довольно паршивая рана на ноге. Начнешь дергаться, заработаешь пожизненные последствия.

– Кто меня переодел? – На мне была свободная красная рубашка, липнущая к коже.

От него буквально исходило самодовольство.

– А ты как думаешь?

Щеки вспыхнули, предательски выдавая меня.

– Ты…

– Расслабься. Я был предельно аккуратен, – его глаза блеснули. – И никуда не спешил.

Я подтянула простыню выше, что только расширило его улыбку.

– Я не понимаю, как мы выжили, – быстро сказала я, отчаянно меняя тему. – Твари нас окружили. Они собирались нас убить, а потом просто… остановились.

Улыбка Зула стала острой. Он подошел к столику, где валялась моя порванная, окровавленная одежда с Испытания. Без лишних церемоний он поднял мои кожаные штаны и засунул руку в задний карман.

Маленькая золотая монета поймала отблеск огня, когда он поднял ее.

Охранный сигил. Тот самый, что мы сделали больше недели назад. Тот, которого я не видела с тех пор, как…

– Ты, – выдохнула я.

Его ухмылка была воплощением порочной радости.

– Я.

Тепло разлилось внутри, когда я вспомнила его руки на моей талии перед Испытанием, его тело, прижавшееся к моему, то нарочито медленное прикосновение.

– Ты схватил меня за задницу, – обвинила я его, прищурившись.

– Я предпочитаю считать это стратегическим размещением, – он тихо рассмеялся. – Хотя не стану отрицать, что получил удовольствие от процесса.

– Ты… – я запнулась, разрываясь между благодарностью и смущением. – Ты мог просто сказать мне!

– И лишить себя всего веселья? – он подбросил монету в воздух и с неестественной легкостью поймал ее.

– О, понятно. Значит, мой почти смертельный опыт стоил того ради твоего эффектного выхода с умным разоблачением? – парировала я. – Как по королевски с твоей стороны.

На долю секунды раздражение мелькнуло на его лице, но он быстро его спрятал.

– Ты ведь выжила, не так ли?

– Едва. Но, полагаю, для твоих грандиозных планов этого достаточно.

– За неделю сила ослабла, – сказал он, разглядывая монету, и я заметила, что он даже не стал отрицать моего обвинения. – Но все еще была достаточно сильна, чтобы твари замешкались, когда подошли слишком близко. Этого хватило, чтобы твой брат успел тебя утащить. Похоже, твоя связь распространилась и на Тэтчера.

– Сколько я истекала кровью? – спросила я, внезапно осознав, насколько слаба.

– Слишком долго, – тихо ответил он. – Еще несколько минут, и ты бы уже не проснулась.

Тяжесть этих слов опустилась на меня. Я была так близка к смерти. Если бы Зул не подсунул тот амулет в мой карман…

– Спасибо, – слово вышло тихим и хриплым.

Его брови поползли вверх.

– Только не раскисай, звездочка. Мне еще репутацию поддерживать.

– Точно. Нельзя же допустить, чтобы люди подумали, будто у Принца Дракнавора есть сердце.

– Именно.

Я поерзала на кровати, пытаясь найти положение, при котором икру не разрывает болью. От движения снова закружилась голова, и я вцепилась в простыни, чтобы не свалиться.

– Насколько все плохо? – я кивнула на забинтованную ногу.

– Жить будешь, – он встал у края кровати. – Мириа придет сегодня позже и займется тобой как следует. Она разбиралась с другими ранеными участниками, нескольким требовалась срочная помощь. Иначе была бы здесь раньше.

Я кивнула, хотя все вокруг казалось хрупким и отдаленным.

– Почему ты остался?

– Потому что хотел присмотреть за тобой лично, – он скрестил руки на груди. – Слуги – добродушные идиоты. Могли бы дать моему вложению истечь кровью, пока спорили бы, стоит ли меня беспокоить.

– Твоему вложению.

– Нельзя допустить, чтобы ты умерла до того, как выполнишь свое предназначение, – но его взгляд говорил о причинах куда менее расчетливых. – В конце всего этого мы устроим поистине впечатляющее представление.

– Ты слишком доволен этим.

– Я доволен тем, что ты выжила, – он сел и откинулся в кресле, изучая меня своими тревожащими глазами. – И особенно доволен твоим выступлением. Тот метательный нож был произведением искусства.

– Ты смотрел.

– Разумеется, я смотрел. Неужели ты думала, что я пропущу дебют своей лучшей подопечной? – он склонил голову набок.

Краска залила лицо от того, чего я меньше всего хотела чувствовать. Стыд. Злость. И что-то еще, чего я не желала признавать.

– Тогда ты видел, что они хотели убить Маркс.

Он чуть наклонил голову, внимательно глядя на меня.

– То, как ты двигалась, точность броска… Сокрушительно. Я был… весьма впечатлен.

Инстинкты вспыхнули предупреждением, услышав удовольствие в его голосе.

– Тебе это нравится.

– Безмерно, – его глаза сверкнули удовлетворением. – Наконец-то ты показала себя.

Я прищурилась.

– Что?

– Настоящую себя. Ту, что не дрогнет, – он подался вперед. – Так скажи мне, что ты почувствовала в тот момент, когда отпустила клинок?

– Это было необходимо.

– И?

Я встретила его взгляд. Удержала.

– Правильно.

И улыбка медленно растянулась на его лице. Он был доволен.

– Хорошая девочка.

От этих слов внизу живота скрутилась порочная удовлетворенность. Я ненавидела это. Ненавидела его. Ненавидела то, как мое тело отзывалось на этот особый тон, будто меня под него выдрессировали.

– Не надо, – сказала я.

– Не надо что?

– Вот этого. Какую бы игру ты ни затеял.

– Никаких игр, – он подошел ближе. – Лишь наблюдение.

– Наблюдай подальше.

Но он уже снова стоял у кровати, глядя на меня сверху вниз.

– Ты напряжена, звездочка.

– Я чуть не умерла. Стресс в такой ситуации вполне нормален.

– Мы так это называем? – его взгляд скользнул по мне. – Любопытно.

Я молчала, глядя прямо в ответ.

– Вот, – мягко сказал он. – Разве не проще? Без споров со мной. Просто принятие.

– Да пошел ты.

– Какой грязный язычок, – он приподнял бровь. – А я уж подумал, у нас особый момент.

– Единственный особый момент между нами – это тот, где ты уходишь.

– Не говори так, – его рука скользнула по краю кровати. – Ты не хочешь этого.

– Еще как хочу.

– Тебя задевает похвала? Или, может, наоборот, тебе она совсем не нравится. Ты всегда лучше реагировала, когда я был… менее любезен.

– Я не…

– Тебе нравилось, – он прошелся по мне взглядом. – Самой покладистой я видел тебя, когда прижимал к той стене.

– Не льсти себе, – я фыркнула, сдвигаясь на кровати. – Я не могла…

– Не могла пошевелиться? Или не могла заставить себя не хотеть этого? – его улыбка была чистой насмешкой.

– Ты больной.

– А ты слегка порочна.

Его глаза блеснули. Я просто смотрела на него, не в силах подобрать слов. Сукин сын, вот же наглец.

Он прищурился.

– Какая занятная противоречивость. Убийца, что тает, когда ей наглядно показывают, насколько она может быть беспомощной.

Я сумела лишь фыркнуть.

– Тут нечего стыдиться, мисс Морварен. Некоторые находят подобную динамику освобождающей.

– Ты невыносим.

– А ты дрожишь, – заметил он.

– Я в бешенстве, – выдавила я.

Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья.

– Твое тело врет не так изящно, как твой рот.

Тишина, повисшая после этого, была удушающей. Я ненавидела себя. Ненавидела то, как таяла под его прикосновением.

– Осторожнее, – предупредил он с насмешкой. – Не хватало еще, чтобы ты обрушила небеса на мой Костяной Шпиль.

Мне хотелось закричать.

– Учащенное сердцебиение не способствует заживлению, – он поднялся, расправляя жилет. – Отдыхай, звездочка. Мне не терпится увидеть, на что еще ты способна.

И он ушел, оставив меня одну среди шелковых простыней и с пульсом, который никак не желал замедляться.



Дверь без стука распахнулась, вырывая меня из сна.

– Сепсис, – объявила Мириа, и ее голос наполнил комнату. – Еще день, и ты лишилась бы ноги. Возможно, и жизни.

Я открыла глаза и увидела Мирию у изножья кровати, ее золотые волосы словно излучали собственный свет. В ее коже теплилось то мягкое сияние, что выдавало божественное происхождение.

– Я в порядке, – солгала я, чувствуя, как тело будто стало пустым изнутри.

– Разумеется, – она подошла к моей раненой ноге. – Именно поэтому рана сочится гноем, а твоя температура подскочила так, что Зул потребовал, чтобы я пришла немедленно.

Она опустилась на колени у кровати, ее пальцы даже не касались бинта, тот сам начал разматываться по ее воле.

– Будет больно, – сообщила она деловито.

Ткань отрывалась от плоти, которая попыталась затянуться вокруг нее. Я стиснула зубы так, что почувствовала вкус крови, отказываясь кричать. Рана тянулась от середины икры до щиколотки, края ее были багрово-красными, воспаленными, и сочились желтоватой жидкостью.

Жемчужно-белый свет полился из ее ладоней. Исцеление ощущалось так, будто меня разбирают на части и собирают заново – огонь хлынул по венам, ткани соединялись с невозможной скоростью. Каждое нервное окончание в теле одновременно вспыхнуло.

– Твой брат пострадал не так серьезно, – почти буднично заметила Мириа. – Пара царапин тут и там.

Сквозь туман боли я уловила смысл ее слов.

– Ты видела Тэтчера?

– В Беллариуме. Сегодня утром.

Свет усилился.

– Спасибо, что исцелила нас обоих.

– Это моя работа.

– Можно задать вопрос… если не возражаешь? – я неопределенно повела рукой вокруг. – Здесь все довольно закрыто, и мне трудно находить более… тонкие ответы на некоторые вещи.

Она опустилась в кресло, которое освободил Зул, и свет мягко растекся вокруг нее.

– Спрашивай.

– Враждебность к Зулу, – сказала я осторожно подбирая слова. – Почему Олинтар и другие из Двенадцати так ненавидят сам факт его существования? Если он доказал себя, вознесшись…

– Я стараюсь держаться подальше от божественной политики, так что могу высказать лишь свое мнение, – ответила она, обдумывая слова. – Но думаю, некоторые из Айсимаров считают его существование символом мятежа. Смертные и божественные должны существовать раздельно.

– Конечно, – горько сказала я. – Ведь мы для вас по сути насекомые.

Выражение ее лица изменилось.

– Еще десять лет назад я была такой же, как ты. Некоторые из нас очень отчетливо помнят свою смертную жизнь.

Мягкий упрек неожиданно сильно ударил. Я отвела взгляд.

– Во время моих Испытаний был один участник, которого остальным прямо приказали устранить. Им пообещали награды в случае успеха, божественное благоволение, если они избавятся от… неправильного.

От Зула.

– К третьему Испытанию он поднял из земли тех, кто пытался его убить, после того как перебил их. Они стали его армией мертвецов до конца Испытаний. Весьма поэтично, если задуматься.

– Звучит так, будто ты им восхищаешься.

– Я его уважаю, – поправила она. – Однажды я истекала кровью от раны копьем. Та участница, что ранила меня, упомянула, что следующим собирается охотиться на «мерзость». – Мириа сделала легкое движение, сжимая пальцы в кулак. – Руки утащили ее прямо в землю.

– Он спас тебя?

– Он устранил помеху. То, что он остался рядом со мной после этого… было неожиданно.

– Полагаю, такой опыт связывает на всю жизнь.

– Нет. Зул ни с кем не близок. Мы вместе выжили. На этом все.

Она поднялась и направилась к двери, но на пороге остановилась.

– Пантеон Айсимарин во многом похож на мир смертных. Все не так однозначно, как иногда кажется, – ее пальцы сомкнулись на ручке. – Подумай об этом.

И она ушла.

Открытые тайны



Внезапный рывок в голове заставил мое сердце замереть. Слабый, но безошибочный. Тэтчер.

Расстояние между Дракнавором и Беллариумом растягивало нашу связь до предела, словно нить, натянутую так туго, что она вот-вот лопнет. Мы не могли делиться мыслями или чувствами через такую пропасть, но это – этот простой рывок – был нашим способом проверить друг друга. Вопрос, у которого было лишь одно значение: ты жива?

Я закрыла глаза. Рывок повторился, чуть сильнее. Настойчивее. Он волновался.

Я потянула невидимую нить в ответ – один раз. Сильно.

Я здесь.

Большего мы не могли, оставалась только эта примитивная форма общения, сведенная к простейшему импульсу. Живы или нет. В безопасности или нет.

Связь на мгновение замерла, затем я ощутила еще один мягкий рывок. Подтверждение. Облегчение, возможно. Потом – ничего. Связь вновь отступила в привычный фон, едва уловимый, но всегда присутствующий.

Я спустила ноги с кровати и встала, осторожно перенеся вес на только что исцеленную ногу. Она выдержала без боли, без слабости. Я подошла к окну. За стеклом во всей своей мрачной красоте раскинулся Дракнавор, его черные песчаные пляжи, встречающиеся с морем, и обсидиановые утесы, вздымающиеся к алому небу.

Ты убила человека.

С пугающей ясностью явилось воспоминание, как звездный клинок срывается с моих пальцев, описывает дугу в лесном воздухе, а затем попадает точно в грудь. Распахнутые глаза парня в тот миг, когда он понял, что умирает.

Я прижала ладонь к прохладному стеклу, пытаясь успокоиться, удержаться от странной пустоты внутри. Где же вина? Где ужас? Где та часть меня, что должна была страдать от того, что я отняла жизнь? Вместо этого осталась лишь пустота.

– Во что я превращаюсь? – прошептала я своему отражению, почти ожидая, что оно ответит чужим голосом.

В отражении стояла женщина, которую я и узнавала, и нет. Ее глаза были выжжены лихорадкой и решимостью, кожа все еще хранила мягкий румянец исцеляющей магии Мирии, челюсть была упрямо сжата.

Двадцать шесть лет личности осыпались за считаные недели, обнажая более твердое ядро, как прилив, смывающий песок и открывая породу, что всегда лежала под ним.

Я стояла в чужой одежде, восстановленная божественной магией, и пыталась понять, какая версия меня настоящая – деревенская девушка, смеявшаяся с друзьями у костра, или убийца, что теперь носит ее кожу.

Рубашка Зула спадала до середины бедер, напоминая о моем нынешнем полураздетом виде. На столе кто-то оставил мягкую, куда более практичную, чем все в этом гардеробе, одежду. Я схватила брюки и натянула их. Слишком длинные, слишком свободные. Я закатала штанины и туго затянула ремень на талии.

Босиком я прошла по коридорам дворца. Следуя запаху соли и моря, вышла за главные ворота. Солнце низко висело над горизонтом – огромный красный диск, отбрасывающий длинные тени на черный песок. Вдалеке я увидела знакомую походку Маркс, ее силуэт был отчетливо различим на фоне кровоточащего неба.

– Интересный выбор наряда, – сказала Маркс, когда я подошла. – Ты по дороге ограбила пугало?

Я фыркнула.

Она наконец посмотрела на меня внимательнее, окинув взглядом заимствованную одежду и приподняв бровь.

– Значит, ты все-таки решила вернуться в мир живых.

– Разочарована? – бросила я.

– Опустошена. У меня были планы на твою комнату, – тон ее был сухим, как пыль, но в глазах мелькнуло облегчение.

Мы пошли вдоль кромки воды, волны омывали ступни, смывая наши следы на обсидиановом песке.

– Испытание, – сказала я наконец. – После маяка. Расскажи, что произошло.

Маркс пнула обломок коряги, отправляя его кувыркаться в прибой.

– Да нечего особо рассказывать. Мы с Кайреном прошли и стали ждать. И ждать, – в ее голосе появилась острота. – Домен разваливался, небо трещало, как скорлупа яйца, земля пыталась проглотить саму себя. Настоящий это-нахер-конец-света.

– Сколько вы ждали? – спросила я, помня о долге перед ними.

– Достаточно, чтобы решить, что вы оба мертвы, – она старалась говорить бесстрастно. – А потом появился твой брат, таща тебя, как мешок зерна. Ты выглядела… – она замолчала, подбирая слова. – Плохо. Очень плохо.

– Но мы выбрались, – я попыталась нащупать оборванные воспоминания, но нашла лишь темноту.

– Едва. Последними. Портал уже рушился, когда… – она резко замолчала и бросила на меня косой взгляд. – Когда появился Зул.

Мой желудок сжался.

– И?

– Он посмотрел на тебя, разорвал в реальности новую дыру обратно в Дракнавор и призвал тех душеподобных тварей, чтобы они перенесли вас, – она замолчала, наблюдая за моим лицом. – Забавно вот что. Как только мы вернулись сюда, он их отпустил. Взял тебя сам. Ни слова никому не сказал, просто ушел к дворцу с тобой на руках. Очень драматично.

Я нахмурилась, не зная, как к этому относиться.

– Я его подопечная. Если я умру, это плохо на нем скажется.

– Ну конечно, – тон Маркс ясно давал понять, что она не поверила ни слову. – Поэтому ты в его одежде?

– Я так проснулась. Конец истории.

– Ну да. А то, что ты пахнешь им? – ее взгляд был беспощадным.

Я и не замечала, пока она не сказала, но это было правдой. Глубокий древесный аромат с легкой ноткой цитруса въелся в ткань, в мою кожу.

– Это его рубашка.

– Слушай, я обеими руками за опасные связи. Боги знают, у меня их было достаточно. Но это? Это самоубийство, только с лишними телодвижениями.

– Между нами ничего нет, – я прямо встретила ее взгляд, заставляя поверить мне.

– Пока что.

– Никогда не будет, – слова вырвались жестко. – Он высокомерный, контролирующий, и рядом с ним мне хочется кого-нибудь прибить.

– По-моему, это и есть прелюдия.

– Маркс.

– Я серьезно. – Темные глаза удерживали мои, без тени юмора. – Он твой ментор, ты смертная, и, кстати, божественный мир буквально убьет вас обоих за нарушение божественного закона.

– Ты драматизируешь.

– Правда? – она снова пошла вперед. – У тебя и так достаточно секретов, чтобы не добавлять в список еще и «трахаюсь с божеством».

Напоминание о моих других тайнах заставило меня поморщиться.

– Кстати об этом…

– Твоя кровь. Сигилы, – она смотрела на горизонт.

Это был не вопрос. Я остановилась, подбирая слова, чтобы и не соврать, и не выдать правду.

– Маркс…

– Не нужно, – она подняла руку. – Эта тварь чуть нас не убила, потому что ты не могла – не хотела – использовать свою кровь для оберегов.

– Я знаю, – признание вырвалось, словно в горле набилось стекло.

– Выглядело так, будто ты скорее умрешь, чем позволишь крови пролиться. Если так, то это твое право, наверное, – сказала она осторожно и сдержанно.

– Это не повторится, – пообещала я, и это было правдой.

– Как ты можешь это гарантировать?

Я посмотрела ей прямо в глаза.

– Потому что позабочусь об этом.

Прищурившись, она долго меня изучала.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который я могу дать, – я не отвела взгляда.

Волны заполняли тишину между нами, их ритм почти гипнотизировал. Наконец Маркс вздохнула, и этот звук утонул в шуме прибоя.

– Ладно. Но если мы умрем из-за того, что ты скрываешь, я прокляну твой призрак. Серьезно. С особой яростью. Навечно.

– Справедливо.

– Не то чтобы я сама не хранила секреты, – сказала она, продолжив шагать вдоль берега.

Я изучала ее профиль – резкие линии лица, сжатую челюсть, постоянное напряжение в плечах.

– Да?

Она пнула ракушку, отправляя ее скользить по песку.

– Мои родители были… набожными. Одержимо набожными, – она засмеялась, но в смехе не было веселья, только хрупкий надлом от старых ран. – Вся наша деревня такой была. Одно из тех мест, где жрецы живут круглый год.

– Звучит удушающе.

– Это еще мягко сказано, – она пожала плечами. – Мать будила нас на рассвете для молитв. Первый свет Олинтару, разумеется. Потом подношения Давине перед завтраком. Полуденные обеты Пиралии. Вечерние песни Сирене, – ее пальцы сжались на куске дерева, и я услышала, как он треснул. – Каждая минута каждого дня была занята поклонением.

– Когда ты поняла, что у тебя есть силы? – спросила я, искренне желая понять женщину, которая спасла мне жизнь.

– Я не поняла. Не сразу. Мне было лет семь, когда начали происходить вещи. Мелочи. Соседская собака, что всегда лаяла на меня, заболела. Мальчишка, дергавший меня за волосы, упал со ступеней храма. Любимые молитвенные четки моего отца лопнули во время утреннего богослужения.

– Жутко.

– Я думала, это просто совпадения. Пока их не стало слишком много, – она остановилась. – Моя мать первой все связала воедино. Нашла меня плачущей после того, как я разозлилась на младшего брата, и у него вскочили нарывы. Она заперла меня в подвале.

Сердце в груди сжалось.

– Маркс…

– Три дня, – продолжила она спокойным, опустошенным голосом. – Чтобы «вымолить из меня скверну». Когда это не сработало, они попробовали другие методы. Святая вода, кстати, жжет, если тебя заставляют выпить ее достаточно много, – ее улыбка стала ужасной. – Они не думали, что я Благословлена. Они решили, что я проклята. И, знаешь, наверное, в чем-то были правы.

Меня мутило.

– Они тебя пытали.

– Они пытались меня спасти. По крайней мере, так они себя оправдывали. Это не тот дар, который кто-то пожелал бы своему ребенку.

– Что ты сделала?

– Сбежала, – она снова пошла вперед, шаг стал резче, песок взлетал из-под ног. – Мне было одиннадцать. Ночью. Украла еду из храмовой кухни.

– Одиннадцать. Боги, Маркс.

– Я быстро училась. Прятаться, воровать, заставлять людей держаться от меня подальше, – она бросила на меня взгляд, и по ее лицу скользнула тень. – Последнее было самым простым. Оказалось, когда ты можешь одним лишь взглядом заставить у человека высыпаться зубы, он предпочитает держаться подальше.

– Куда ты пошла?

– Куда угодно. И никуда, – она пожала плечами. – Пару месяцев прожила в столице, в заброшках. Добралась до побережья, работала на рыбацких лодках, а там не задают лишних вопросов ребенку, путешествующему в одиночку. Оказалось, есть вещи и похуже проклятия.

Я не нашла, что сказать. Я знала, что ее прошлое должно было быть тяжелым, но не представляла, что настолько.

– С возрастом стало хуже. И сложнее контролировать, – она смотрела куда-то мимо меня, в пустоту. – Я оседала где-нибудь, пыталась построить что-то похожее на жизнь. Устраивалась в трактир, или в ученицы к кому-нибудь, кому было плевать на мою репутацию. Некоторое время все шло хорошо. Недели. Иногда месяцы.

– И что потом?

– Я злилась. Или пугалась. Или просто уставала, – она тяжело вздохнула. – И что-то происходило. Трактир сгорал. Или с моим работодателем случался несчастный случай.

– Это не совсем твоя вина. Ты ведь не могла этим управлять, – я потянулась к ее руке, но она отступила.

– Может, не напрямую. Но, в целом, моя. Каждое место, к которому я прикасалась, рано или поздно превращалось в дерьмо, – в ее голосе не было жалости к себе, только выстраданное принятие. – Поэтому я поставила себе цель научиться управлять этим, – она на мгновение замолчала. – В конце концов я поняла, что это связано не только с эмоциями. Это связано с мыслями.

– То есть все было в голове?

– Именно. Я начала следить за собой. По-настоящему следить, – она постучала пальцем по виску. – Был такой… момент. Прямо перед тем, как проявлялось проклятие. Как будто внутри щелкал переключатель. Мне понадобились месяцы, чтобы вообще заметить его.

– И как ты научилась его контролировать?

– Методом проб и ошибок. В основном ошибок, – на ее лице мелькнула кривоватая усмешка. – Я сидела одна часами, думая ужасные вещи о камнях, деревьях, своих сапогах, обо всем, что не может пострадать. Пыталась поймать этот момент, этот щелчок, и удержать его. Не дать ему сработать.

– Звучит изматывающе.

– Так и было. Но в конце концов я научилась щелкать этим переключателем намеренно, а не случайно, – она согнула пальцы, разглядывая их. – Потом началось самое трудное – научиться целиться. Быть конкретной. Вместо «я тебя ненавижу» я должна была думать «пусть у тебя порвется левый шнурок». Точное намерение – точный результат.

– Это… на самом деле гениально.

– Пришлось, – она пнула песок. – К шестнадцати я могла проклясть одну-единственную нитку в ткани. Заставить ее распуститься, не затронув ничего другого. Все потому, что я научилась управлять этим переключателем в голове, направлять мысли как стрелы, а не позволять им разрастаться, как лесной пожар.

Мы немного прошли в тишине, прежде чем она снова заговорила.

– До этого я почти поверила, что действительно проклята. Или что я и есть проклятие. Что родители были правы, и я… какая-то мерзость, которую нужно очистить.

– Это бред…

Она перебила меня.

– Сейчас я это знаю. Эти силы – просто еще один вид дара. Дерьмовый, неудобный, временами убийственный дар, но все же дар, – она посмотрела на меня, и в ее позе читался вызов.

– Как тебя обнаружили? – спросила я. – Или ты сама вызвалась?

– Конечно, не вызвалась. Мне было девятнадцать. Я работала в пекарне в портовом городке Грейвич. Хозяин был наполовину слеп и отчаянно нуждался в помощи, ему было все равно, кто я и что делаю, лишь бы приходила вовремя, – она посмотрела на черное море. – Там я встретила Финна.

Имя прозвучало тихо, осторожно, будто могло разбиться.

– Он работал на лесопилке. Каждое утро приходил за хлебом, всегда с какой-нибудь дурацкой шуткой, – ее губы дрогнули. – Первый человек за годы, который не вздрагивал, когда я на него смотрела. Потом выяснилось, что его сестру благословили, ее забрали на Испытания. Ему было двенадцать. Он узнал этот взгляд в моих глазах.

– Он понял, кто ты?

– Достаточно быстро догадался. Поймал меня однажды ночью, когда я тренировала контроль в переулке за пекарней. Я уже собиралась бежать, сумка была наполовину собрана, когда он сказал… – она сглотнула. – «Ты, наверное, так устала убегать».

Ее взгляд помутнел.

– Мы были… осторожны. Он никогда не спрашивал о проклятии, не давил. Просто принимал его как часть меня. Два года у меня было что-то почти нормальное. Мы даже говорили о том, чтобы уехать вместе, найти глухое место, куда редко заглядывают жрецы.

– Что случилось?

– Кто-то меня увидел. Однажды ночью я на секунду потеряла контроль и прокляла пьяницу, который меня схватил. Ничего смертельного, просто нарывы. Но этого хватило, – ее голос снова стал ровным, пустым. – Жрецы пришли на рассвете. Финн попытался их остановить. Встал перед дверью в мою комнату, сказал, что меня там нет.

Мое сердце ухнуло. Я уже знала, чем это закончится.

– Они зарубили его на месте, – она отвернулась. – Последними словами он велел мне бежать. И я побежала. Прямо в их ловушку, они окружили весь квартал.

– Маркс…

– Самое страшное, – продолжила она, будто не слыша меня, – что я могла его спасти. Могла проклясть каждого из этих жрецов еще до того, как они к нему прикоснулись. Но я замешкалась. Не хотела подтверждать их правоту о том, кто я такая. И он умер из-за этой заминки.

Она замолчала, глядя на линию горизонта.

– Знаешь, что было самым мерзким? Испытания должны были состояться только через год. Целый год меня держали в той камере, где потом проходило Подтверждение. Просто… ждали. Отсчитывали дни до того момента, когда смогут меня убить.

– Год? – я не смогла скрыть ужаса. – Одна?

– О, компания у меня была. Крики из других камер. И знание, что Финн погиб ни за что, потому что меня все равно поймали, – ее голос стал твердым, как кремень. – Хватило времени, чтобы обдумать каждую свою ошибку. Каждый момент, когда я выбирала сдержаться.

Схожесть ударила по мне слишком ясно. В этом мире сдержанность работала лишь до поры до времени.

– Поэтому ты так яростно сражалась, – тихо сказала я. – Больше не колеблешься.

– Никогда, – она встретилась со мной взглядом, и я увидела там сталь, выкованную потерей и закаленную яростью. – Им нужен монстр? Я им его дам. Но на своих условиях.

Мы постояли в тишине. Какая-то часть меня хотела обнять ее, сказать, как мне жаль, что ей пришлось прожить такую жизнь.

Но слов не находилось.

– Теперь твоя очередь, – небрежно сказала она, повернувшись ко мне.

Застигнутая врасплох, я моргнула.

– Что?

– Я только что вывалила свою трагическую предысторию на этот пляж. Меньшее, что ты можешь сделать, – ответить тем же, – она скрестила руки и выжидающе посмотрела.