Текст книги "Вознесенная (ЛП)"
Автор книги: Паркер Леннокс
Соавторы: Бри Гринвич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 45 страниц)
Солнцеворот
– Ты сейчас ее уронишь, – сказал Тэтчер, наблюдая, как я борюсь с бутылкой вина, которую Сулин всучил мне в самый последний момент.
– Я не уроню…
Бутылка выскользнула, и я прижала ее к груди.
– Заткнись.
Он, зараза, рассмеялся.
– Хочешь, понесу?
– Я справлюсь.
Я переложила корзину на другое бедро, пытаясь ухватиться так, чтобы не чувствовать себя вьючным животным. Вокруг нас другие люди тоже спускались по тропе в сторону пещер.
– Йорик уже в стельку пьян, – заметил Тэтчер, кивнув вперед, туда, где рыбак слегка покачивался на ветру.
– Умный человек.
Последние две недели пролетели как в тумане. Я выходила в море с командой Йорика каждый день, когда позволяла погода, с головой уходя в работу и держась как можно дальше от суши. Когда лодки не выходили, я вскрывала устриц и чинила сети в нашем сарае, вместо того чтобы показываться в деревне. Лучше быть измотанной до предела, чем рисковать, что меня увидят.
Тропа к пещерам была забита людьми. И это были не только наши. Торговцы, прибывшие заранее к празднику, шли вместе с нами.
– Вон Марел, – сказал Тэтчер, и по его тону я резко вскинула голову.
– И что?
– Ничего. Просто сказал.
Я заметила светлые волосы ближе к началу колонны.
– Даже не начинай.
– Не начинать что? Я ничего не начинаю.
Но он ухмылялся той самой улыбкой, которая означала, что он как раз-таки все начинает.
– Хотя он опять спрашивал о тебе.
– Когда?
– Сегодня утром. Хотел знать, придешь ли ты вечером.
На щеках сразу вспыхнул румянец.
– И что ты ему сказал?
– Что ты будешь здесь. Если только не решишь сигануть с утеса вместо этого.
– Тэтчер.
– А что? Это вполне соответствует действительности, – он приподнял бровь. – Ты всю неделю ходишь, как будто кто-то умер.
– Может, и умрет.
Я услышала холод в собственных словах слишком поздно. Лицо Тэтчера сразу стало серьезным. Мы немного шли молча, и тяжесть завтрашнего дня легла между нами, как туман.
– Эй, – его голос стал тише. – С нами все будет хорошо.
Хотела бы я ему верить. Боги, я хотела верить так сильно, что от этого было больно.
– Да, – сказала я. – Хорошо.
Он еще мгновение изучал мое лицо, затем кивнул.
– Хорошо. А теперь пойдем, пока Лира не начала все без нас.
К тому моменту, как мы добрались до пещер, они уже были наполовину заполнены. Кто-то зажег факелы раньше времени. Пламя трепетало и осыпалось искрами, отбрасывая дрожащие тени на каменные стены. Я любила это место с самого детства. Изогнутая форма пещеры создавала идеальную акустику, твой голос возвращался к тебе измененным, более глубоким, насыщенным. Здесь деревня праздновала все: рождения, браки, удачные уловы, то, что мы пережили очередной шторм.
– Тэйс! – Лира махнула нам рукой с места, которое она успела занять почти в самом центре. – Отлично, вы вовремя. Мне нужно, чтобы кто-нибудь это повесил.
Она протянула мне гирлянду из морского стекла. На миг я застыла, глядя, как стекляшки будто пульсируют в своем ритме, и на секунду задумалась, а вдруг они появились из-за меня? Но нет. Всего лишь обычная игра света. Тэтчер выхватил гирлянду у меня из рук.
– Я повешу, – легко сказал он. – Тэйс боится высоты.
– Я не боюсь…
– Она в ужасе, – продолжил он, уже направляясь к стене пещеры. И тут я поняла, что он делает. Он отвлекает внимание от того, что, как ему казалось, я могла натворить. Он всегда так делал. Всегда прикрывал меня. – Абсолютно парализована от всего, что выше трех футов от земли.
– Вы будете препираться весь вечер? – вмешалась Лира, хотя улыбка не сходила с ее лица. – Потому что если да, мне нужно еще вина.
Я устроилась на расстеленном ею пледе, наконец сумев поставить корзину и бутылку. Пещера постепенно наполнялась семьями, что занимали свои привычные места, друзьями, собиравшимися кучками, детьми, что носились между группами, как восторженные щенки.
– Вина? – предложила Лира.
– Боги, да.
Она налила, и я с благодарностью сделала глоток. Вино было отличным, куда лучше того, что мы обычно пили дома.
– Где ты его взяла?
– Торговец привез вчера. Сказал, что откуда-то с юга, – она понизила голос. – Обошлось мне в половину месячного заработка, но я подумала… ну. Особый случай.
Я кивнула, не доверяя своему голосу. Праздник начинал обретать форму. Старейшина Кет направлялся к очагу с охапкой растопки, а Хенрик настраивал скрипку. Я мысленно приготовилась к тому, что вечер будет громким, ведь эти пьяные ублюдки наверняка будут орать песни мимо нот.
Кет присел у холодного очага, его обветренные руки были удивительно тверды, когда он аккуратно укладывал щепки. Кремень и огниво принадлежали еще его деду и деду его деда до него.
Огонь занялся, маленькие языки пламени потянулись вверх. В нарастающем свете из теней проступали лица, некоторые из которых я знала с рождения, другие же появились в Солткресте позже, но были от этого не менее желанными.
– За тех, кто был до нас, – Кет поднял кубок. – И за тех, кто придет после. И за сегодняшний вечер, только он нам по-настоящему и гарантирован.
– За сегодняшний вечер, – эхом отозвались все и выпили.
Вот и все. Ни торжественных речей, ни вычурных церемоний. Просто признание скоротечности времени, смертности и простого факта, что мы здесь и вместе.
– Карты? – Тэтчер возник у моего плеча, уже прицениваясь к торговцам, столпившимся у одного из боковых гротов.
– Иди и обери их, – сказала я. – Только постарайся не попасться.
– Я никогда не попадаюсь. Я изящен, как легкий ветерок.
Он уже уходил, и на лицо его легло то самое легкое обаяние.
– Ты изящен, как кирпич, летящий в окно, – крикнула я ему вслед, но он лишь рассмеялся и не сбавил шага.
– Он их разденет до нитки, – заметила Лира.
– Скорее всего.
Я наблюдала, как он устраивается в компании, уже раздавая карты с отточенной легкостью игрока с шестнадцати лет.
– Судя по виду, они могут себе это позволить.
Скрипка Хенрика прорезала гомон первыми нотами песни. Вначале всегда шла «Рассвет рыбака», и подпевать должны были все, вне зависимости от наличия слуха.
Люди запели вокруг, переплетаясь во что-то большее, чем просто совокупность отдельных голосов. Я и тоже начала петь.
Соленый ветер, утренний прилив,
Сети летят в пену морскую.
Каждый моряк сердцем жив,
Пока море зовет его вслепую.
Это была рабочая песня, чтобы держать ритм, когда тянешь сети или чинишь снасти. Но здесь, в пещерах, эхом отражаясь от каменных стен, она звучала иначе. Как единство. Как опора.
– Потанцуем?
Я подняла взгляд и увидела Марела, он стоял передо мной, протянув руку. Улыбался, но с осторожностью.
– Мне и здесь хорошо, – сказала я. И это было не совсем ложью.
– Да ладно. Это традиция.
– С каких пор?
– С этого момента.
Он улыбнулся шире.
– Я начинаю новую традицию. Танцы с упрямыми женщинами, которые делают вид, будто не хотят.
– Удивительно прямолинейно.
Лира фыркнула в вино.
– Просто иди потанцуй с ним, Тэйс. Пока меня не стошнило от всей этой романтики.
Я бросила на нее взгляд, но позволила Марелу поднять меня на ноги. Пространство у огня уже заняли другие пары, и скрипка Хенрика перешла на медленный лад.
Интимно. Слишком интимно.
Марел был хорошим танцором. Его руки уверенно лежали у меня на талии, и он вел спокойно, без нажима. Мы двигались по шагам, кружась и меняясь местами в узоре, которому в Солткресте учат с детства. Я поймала себя на том, что смотрю на его лицо, пытаясь вызвать в себе те чувства, которые, по идее, должны были появиться за столько лет рядом. Привязанность? Да, безусловно. Даже желание. Но более глубокого течения эмоций, того, что должно было бы лежать под всем этим, заметно не хватало.
– Ты меня избегаешь, – сказал он, когда мы сошлись для более близкой части танца.
– Ничего подобного.
– Правда? Потому что я три раза на этой неделе был на устричной отмели и почему-то ни разу тебя там не встретил.
Я наступила ему на ногу, возможно, сильнее, чем следовало.
– Прости, мне жаль.
– Знаешь, большинство людей сочли бы грубостью наступить кому-то на ногу, а потом соврать, что им жаль.
– Большинство людей сочли бы грубостью устраивать допрос во время танца.
– Я не допрашиваю. Я поддерживаю разговор.
– Есть разница?
– В первом случае используют пальцедав4.
Я не удержалась и рассмеялась. А начав, уже не смогла остановиться. Может, вино было тому причиной, или напряжение прошедшей недели, или просто вся нелепость обсуждения пыток под скрипку Хенрика. Но я смеялась до боли в боках и в конце концов вынуждена была опереться о грудь Марела, чтобы не упасть.
– Полегчало? – спросил он, когда я наконец смогла взять себя в руки.
– Полегчало, – призналась я.
Мелодия подходила к концу, другие пары начинали расходиться и аплодировать. Но руки Марела все еще оставались у меня на талии, и я с удивлением поняла, что не хочу отстраняться, по крайней мере, пока.
– Тэйс, – тихо сказал он.
– Не надо.
– Ты же не знаешь, что я собирался сказать.
– Я знаю этот тон. Это твой «серьезный разговор», а я недостаточно пьяна для серьезных разговоров.
Он на мгновение замолчал, его ладони тепло лежали у меня на спине. Вокруг нас продолжался праздник, стало больше музыки, больше смеха, больше историй у костра. Но все это будто происходило далеко, словно мы стояли внутри застывшего пузыря, отрезанные от общего движения.
– Когда-нибудь, – сказал он наконец. – В будущем. Ты поговоришь со мной? Я имею в виду… Мы вообще когда-нибудь поговорим об этом, Тэйс? Тебе двадцать шесть, мне скоро тридцать. Я никого не желаю так, как желаю тебя. Мы что, будем вечно ходить вокруг да около?
– Марел… – у меня перехватило дыхание.
– Я знаю, твоего брата вполне устраивает прожить жизнь вот так, но ты уверена, что это действительно то, чего хочешь ты?
Я остановилась и сделала шаг назад.
– Мы не будем говорить об этом здесь.
Потому что я не смогла бы вынести выражение боли в его глазах, когда он поймет правду, что я сильно люблю его, но не так, как он этого хочет, не так, как он того заслуживает. Он вздохнул, взгляд его потускнел, и он снова притянул меня к себе.
– Просто пообещай, что поговоришь со мной. Когда-нибудь. Только это.
– Обещаю, – сказала я искренне. Даже если не смогла бы сдержать обещание. Даже если разговор, который нам предстоит, совсем не тот, каким он его представляет.
– Хорошо. Это хорошо.
Он улыбнулся той самой, настоящей улыбкой, от которой менялось все его лицо. Я так привыкла брать то, что он мне давал, – утешение, ощущение нормальности, привязанность, – и взамен отдавать лишь то, что могла изобразить достаточно правдоподобно. И все равно он смотрел на меня так, будто я была для него всем.
Танцы продолжались еще час, песни перетекали одна в другую без пауз. Я танцевала с Марелом, потом с Хенриком, когда он передал свою скрипку кому-то еще, потом с Йориком, который был уже настолько пьян, что становился по-настоящему забавным. В какой-то момент появился Тэтчер, потребовал танец и закружил меня так, что у меня голова пошла кругом и я расхохоталась.
– И сколько ты выиграл? – спросила я, когда он наконец поставил меня на ноги.
– Достаточно, – он выглядел довольным собой. – Тот парень из Миллхейвена5 ужасно играет в карты, но все равно продолжает ставить. Все равно что смотреть, как кто-то пускает деньги на ветер.
– Осторожнее.
– Я осторожен. Беру ровно столько, чтобы было интересно.
Музыка снова замедлилась, и пары начали расходиться. Одни возвращались к своим пледам и вину, другие собирались у костра, где Дорна готовилась рассказать одну из своих знаменитых историй.
– История про призраков? – спросила я, снова устраиваясь на пледе Лиры.
– Что-нибудь подходящее для сегодняшней ночи, – объявила Дорна, поудобнее усаживаясь у огня. – Старая история о Мортусе6 и его невесте.
Несколько человек застонали с добродушным недовольством.
– Опять? – крикнул кто-то.
У меня сжался желудок. Только не эта. Только не сегодня.
– Это самая лучшая, – парировала Дорна. – К тому же некоторые из вас, молодежь, никогда не слышали ее как следует.
Я поймала взгляд Тэтчера через пещеру и увидела в нем отражение своего дискомфорта. Сулин у костра застыл, его сжимающие чашу пальцы побелели.
Она прочистила горло и начала, и ее голос приобрел тот особый ритм, который она берегла для самых драматичных историй.
– Все вы знаете, с чего все началось. Мортус, Айсимар смерти и король Дракнавора. Холодный, как зимний камень, неумолимый, как прилив. Тысячелетиями он правил владениями своими беспристрастно, безжалостно, черство.
Но сердце, даже сердце Айсимара, не так-то легко подчинить, – продолжила Дорна. – В его великом храме служила смертная жрица по имени Осити. Красивая? Да, но куда важнее, что это была женщина блестящего ума. Она управляла смертным храмом с таким благоговением, что даже сам Мортус обратил на нее внимание. Женщина, не боявшаяся ни богов, ни людей, говорившая правду даже тем, кто мог уничтожить ее одной лишь силой мысли. И он влюбился.
Вокруг костра прокатился тихий, одобрительный гул.
– Когда же об этой привязанности узнал Олинтар, – сказала Дорна, и от небрежного упоминания его имени у меня кровь застыла в жилах. – Король богов напомнил Мортусу о божественном законе. Ни одному богу не дозволено возлечь со смертной, не говоря уже о браке. Подобные союзы запрещены, это нарушение естественного порядка.
Лицемер, с горечью подумала я.
– Но Мортус зашел слишком далеко, – голос Дорны взмыл вверх, наполняясь пафосом. – Он предстал перед остальными Одиннадцатью… нет, перед всеми Двенадцатью на их великом совете и объявил о своем намерении вступить с Осити в законный брак.
Челюсть Сулина напряглась, а Тэтчер неловко поерзал, разглаживая складки на рубашке в слишком знакомом беспокойном жесте.
– Аксора потребовала суда поединком, – продолжила Дорна. – Если Мортус сумеет победить любого чемпиона, которого они выберут, закон склонится перед его волей. Но если он проиграет, то навсегда откажется от этой глупой затеи.
– Кого они выбрали? – спросил один из детей.
– Пиралию, – с наслаждением ответила Дорна. – Айсимару Страсти и Огня. Она вышла на арену, окутанная пламенем, способным плавить камень, с огнем в руках, который был способен сжечь даже богов.
История покатилась дальше… Три дня и три ночи огонь бился с тенью, страсть со смертью, пока наконец Мортус не вышел победителем.
– Свадьба потрясла оба мира, – продолжила Дорна. – Каждый бог был вынужден выбрать сторону. И все – и смертные, и боги заплатили за это. Трещины до сих пор проходят по небесам.
– Но вот что по-настоящему примечательно, – голос Дорны опустился до шепота, который, тем не менее, каким-то образом разносился по всей пещере. – Когда настало время брачных клятв, Осити отказалась принять предложение Мортуса о вознесении. «Я выбираю остаться смертной», – заявила она. – «Потому что именно в смертную ты и влюбился».
– И что он сделал? – спросила Лира, хотя ответ уже знала.
– То, чего прежде не делал никто, – сказала Дорна. – Как бог смерти, Мортус властвовал над границей между жизнью и посмертием. Он коснулся самой сущности Осити и просто… остановил ее во времени. Это не было истинным бессмертием и не было божественностью. Это было приостановление. Теперь она существует в пространстве между жизнью и смертью, медленно стареет, но по сути остается смертной.
По крайней мере, она выжила, подумала я, чувствуя, как гнев закипает в груди. По крайней мере, у нее был доступ к божественным целителям, к магии, способной исправить что угодно, исцелить все. В отличие от моей матери, которую просто выбросили обратно в смертный мир Эларен, чтобы она там умерла.
– Сейчас Осити живет со своим возлюбленным в Дракнаворе, – закончила Дорна. – Их сын вознесся в последних Испытаниях – Зул, Страж Проклятых. И каждый день Мортус доказывает, что даже боги способны выбирать любовь вопреки законам, и сострадание вместо повеления…
– Очень романтично, – выкрикнул Тэтчер. – А теперь расскажи что-нибудь, что мы не слышали раз пятьдесят.
– Неблагодарный мальчишка, – фыркнула Дорна, но улыбка ее выдала.
Я заметила Сулина, сидевшего чуть в стороне от общего хаоса и наблюдавшего за весельем с мягким выражением лица – таким, какое я редко видела на его обветренных чертах.
– Не против, если я присяду? – спросила я, устраиваясь рядом, не дожидаясь ответа.
– Конечно нет, – он подвинулся, освобождая место, его плечо было теплым рядом с моим. – Хорошая ночь, правда?
– Да, – я проследила за его взглядом по пещере, охватывая разрозненные компании, людей, покачивающихся под музыку, Дорну, пытавшуюся уговорить крайне пьяного Тэма сесть, пока он не рухнул. – Помнишь, когда мы с Тэтчером были слишком малы для вина?
– Вы никогда не были настолько послушными, чтобы все равно его не стащить. – Уголок его губ дернулся. – Разбавляли мой эль водой, думая, что я не замечу.
– Мы были очень незаметными.
– Однажды ты так напилась, что пыталась убедить меня, будто русалки существуют, потому что видела одну в приливных лужах7.
Я застонала.
– Я останусь при своем мнении.
– Нисколько не сомневаюсь. Ты целый час описывала ее в мельчайших подробностях, – он сделал маленький глоток вина. – Вплоть до того, какие песни она пела, и как ее хвост искрился в лунном свете.
– В нашу защиту скажу: воображение у нас было бурное.
– О, безусловно. Ты однажды убедила половину деревенских детей играть в пиратов и взяла в заложники козу старейшины Кета, – в его голосе зазвучала та самая теплая нотка, которая появлялась, когда он говорил о нашем детстве. – Заставила его торговаться целый час, прежде чем вернуть бедняжку Лютик. Тэтчер, если я правильно помню, требовал, чтобы его называли Капитаном Ужасом.
– А ты подыграл. Нарисовал нам настоящие карты сокровищ и все такое.
Я улыбнулась.
Он искоса посмотрел на меня.
– Ты всегда была стратегом, знаешь ли. Даже тогда. У Тэтчера было обаяние, но планы придумывала ты.
Праздник вокруг нас продолжался на полную катушку. Кто-то затеял очередной раунд все более непристойных загадок, и я слышала, как смех Тэтчера перекрывает общий гул. Он, без сомнения, снова обобрал торговцев до нитки.
– Знаешь, что я больше всего помню в том, как растил вас двоих? – вдруг спросил Сулин.
– Что?
– Вопросы. Боги, бесконечные вопросы, – он покачал головой. – Почему небо голубое? Почему рыбы живут в воде? Почему мы не можем летать? А если я не знал ответа, ты просто шла и спрашивала кого-нибудь еще, пока не находила его.
– Естественно.
– Мне всегда нравилось смотреть, как ты во всем разбираешься, – он потянулся и убрал прядь волос мне за ухо. – У тебя хороший ум, Тэйс. Острый, любознательный и добрый. Никогда не позволяй никому говорить тебе обратное.
– Отец…
– И упрямая, как мул. Точно как она, – его голос смягчился, почти потерялся на фоне веселья. – Она делала ровно то же самое, что и ты, когда глубоко задумывалась. Прикусывала губу и вот тут появлялась маленькая морщинка, – он осторожно коснулся места между моими бровями. – В первый раз, когда я увидел, как ты делаешь это еще младенцем, мне показалось, что сердце сейчас остановится.
Я наклонилась к его ладони – к этому человеку, который вырастил меня как родную.
– Я люблю тебя. Ты ведь знаешь?
– Знаю, – он обнял меня за плечи, притягивая ближе. – Я тоже тебя люблю, рыбка. Вас обоих. Больше, чем все звезды на небе.
Это была фраза из детства, он говорил ее, когда мы просыпались от кошмаров или когда нужно было «поцеловать, чтобы прошло» содранную коленку. Он не произносил ее уже много лет, и сейчас от этих слов у меня перехватило дыхание.
И тогда на меня обрушилась вся тяжесть происходящего. Завтра жрецы призовут тех, кто достиг соответствующего возраста. Всех шестнадцати лет и старше, у кого есть дары, обяжут выйти вперед на празднике. Одни придут добровольно, увлеченные мечтами о божественности и бессмертной силе. Других вытолкнут соседи, жаждущие выслужиться, или родственники, искренне верящие, что Испытания – это честь, которой их близкие достойны. А кто-то просто боится жить рядом с теми, у кого есть дары.
Мы уже проходили через это. В детстве мои способности не проявились к празднику, но в шестнадцать лет я провела все торжество, почти не дыша, в ужасе, что каждый брошенный в мою сторону взгляд означает разоблачение. Нам удавалось избегать подозрений так долго, но это вовсе не значило, что мы в безопасности.
Я обвела взглядом пещеру, стараясь запомнить все. Каждого.
Они не имели ни малейшего представления. Никто из них не знал, что среди них есть та, кто может обрушить на всех разрушение. Что само мое существование уже угроза всему этому: Солткресту, Солнцевороту, каждой традиции и каждому человеку, которого я когда-либо любила.
А Сулин… Боги, что бы они с ним сделали, если бы узнали правду?
– Я… – слова застряли в горле. Как сказать ему, что я боюсь не за себя? Что мысль о том, что он может заплатить за мои тайны, вызывает у меня тошноту? Что сильнее всего меня пугает цена, которую за мое разоблачение может заплатить он?
– Мне страшно, – выдавила я наконец.
Его рука крепче сжалась у меня на плече.
– Из-за завтрашнего дня?
Я кивнула, не доверяя собственному голосу.
– Послушай, – он повернул меня к себе, его ладони были мягкими, уверенными. – Что бы ни случилось завтра, что бы жрецы ни сделали или не сказали, ничто, слышишь, ничто не изменит того, как много ты для меня значишь. И того, кто ты есть. Все остальное нам неподвластно.
Горячие, жгучие слезы уже навернулись на глаза.
– А если…
– Никаких «а если», – его голос стал твердым. – Ты моя дочь. Моя. Это все, что действительно важно. И я горжусь женщиной, которой ты стала. Горжусь твоей смелостью, твоей добротой, твоим умом, – он улыбнулся сквозь такие же сдерживаемые слезы. – Твоя мать тоже гордилась бы. Очень гордилась.
Не успела я ответить, как звук копыт по камню прорезал пьяное пение и фальшивую скрипку. Разговоры начали стихать, люди замечали ритмичный стук, эхом отдающийся от входа в пещеру, и поворачивали головы с нарастающим недоумением.
– Наверное, кто-то просто возвращается домой, – крикнул голос с другого конца пещеры.
Копыта звучали все ближе, к ним прибавился тихий звон упряжи и размеренный шаг лошадей.
У входа в пещеру вспыхнул свет факелов. Когда они приблизились, из темноты начали вырисовываться фигуры. Всадники в белых одеяниях.
Пение полностью оборвалось, когда главный из них спешился, его сапоги беззвучно коснулись песчаного пола. Он опустил капюшон, и отблески костра высветили черты лица, что были красивы той особой, граненой красотой: совершенные, холодные и каким-то образом неправильные.
– Добрый вечер, – произнес он, голос легко разнесся по внезапно затихшей пещере. – Искренне надеюсь, что мы не помешали.
За его спиной другие двигались с той же неестественной грацией, выстраиваясь у входа в пещеру, словно фигуры на шахматной доске.
Жрец улыбнулся, и его белые зубы блеснули в умирающем свете костра.
