Текст книги ""Фантастика 2026-76". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Михаил Казьмин

Однако, помимо возмущения, Угрюмов ещё и сильно удивился тому, что Бежин действовал в пользу Хвалынцева – по словам бывшего директора, кузены между собой не очень-то ладили. Причиной их ссоры стала конкуренция за денежных клиентов, желавших избавиться от табачной, алкогольной или наркотической зависимости, и спор о том, какими методами лучше такое избавление проводить. Бежин практиковал воздействие на соответствующие участки мозга, причём воздействие осторожное и постепенное за три-четыре сеанса, Хвалынцев же одним сеансом избавлял от зависимости внушением. Бежин утверждал, что одномоментное избавление от одной зависимости провоцирует её замещение другим видом зависимости, что не идёт пациенту на пользу, но эта дискуссия велась среди сотрудников института, а клиенты предпочитали отдавать деньги Хвалынцеву, предпочитая оплатить один сеанс, а не три-четыре. Да, сам сеанс у Хвалынцева стоил дороже, чем один сеанс у Бежина, но Бежину клиент должен был заплатить не единожды, вот и набегала разница, при которой идти к Хвалынцеву было дешевле. Поначалу дискуссия кузенов шла тихо и спокойно, но по мере роста разницы в доходах стала постепенно обостряться. А когда Хвалынцев чуть ли не прямо из кабинета увёл у Бежина богатого клиента, пожелавшего бросить курить и злоупотреблять спиртным, Бежин вынес спор на заседание учёного совета института. Совет тогда поручил доценту Кривулину провести проверку утверждений спорщиков, и уже по её итогам обсудить вопрос повторно.

Дальше началось самое интересное. Ещё до заседания совета Хвалынцев начал жаловаться на странности в поведении Бежина, подводя слушателей своих жалоб к мысли о том, что у кузена не всё в порядке с головой, и когда на обсуждение учёного совета вынесли доклад Кривулина, Юрий Иванович уже находился в сумасшедшем доме в Косине. Совет, тем не менее, установил правоту Бежина и запретил Хвалынцеву практику избавления от зависимостей.

Воронков чисто из любопытства спросил, что это был за клиент, из-за которого поссорились кузены, Угрюмов его имя вспомнить не смог, добавив, что и в документах учёного совета оно не упоминалось по этическим соображениям, но подсказал, что должен помнить Кривулин, раз уж он плотно тем делом занимался. Что ж, время, чтобы вернуться в институт и застать там всех на месте, ещё оставалось, вот мы туда и двинулись.

По прибытии мы сразу попали на совещание, что проводил Кривулин с Эммой и Чадским. Собрались они по инициативе Эммы, поставившей вопрос о переводе Бежина из сумасшедшего дома в институтскую лечебницу. Посоветовавшись по телефону с Денневитцем, Воронков объявил присутствующим, что это дело сугубо институтское и ни он, ни Карл Фёдорович вмешиваться в него не станут, после чего Кривулин утвердил предложение Эммы, поставив перед нею и Чадским задачу обеспечить неразглашение неприглядных обстоятельств истории Бежина.

– Сергей Юрьевич, – обратился к директору Воронков, когда Эмма и Чадский покинули кабинет, – а не помните ли вы имя клиента, из-за которого поссорились Бежин и Хвалынцев?

– Помню, конечно, – отозвался Кривулин. – Яковлев, Василий Христофорович Яковлев. А в чём дело? – вопрос, надо полагать, был вызван изумлением, написанным на наших с Воронковым лицах…

Глава 29
Прошлогодний снег

– Вот, значит, как⁈ – только и смог сказать надворный советник Денневитц, выслушав нас с Воронковым. На какое-то время Карл Фёдорович задумался, мы молчали, проникшись важностью движения начальственных мыслей по неведомым нам путям, и с некоторым трепетом ожидая излияния на нас начальственной же мудрости.

Долго ждать не пришлось, и результаты своих раздумий Денневитц вывалил в виде вполне толковых распоряжений, пусть на наш с тёзкой взгляд их исполнение и для нас с ним, и для Воронкова станет задачей не из лёгких.

– Необходимо проверить весь этот список, что нашли у Хвалынцева – что за люди, чем занимаются и всё прочее. Это, Дмитрий Антонович, по вашей части, – так, чем, интересно, загрузит Карл Фёдорович дворянина Елисеева?

– Вы, Виктор Михайлович, попросите от моего имени Эмму Витольдовну как можно скорее привести этого Бежина в приличное состояние. От себя тоже попросите, хорошо попросите, как следует, и помогите ей, если понадобится. Из Бежина нужно выудить всё, что он знает о Яковлеве, они с ним, насколько я понял, были знакомы. Сергею Юрьевичу и Александру Андреевичу я с утра позвоню, скажу им, чтобы оказывали вам с Эммой Витольдовной любую помощь, какая понадобится. Впрочем, ей, пожалуй, я тоже позвоню. Самому Бежину, если посчитаете это полезным, обещайте всяческое содействие в его возвращении к нормальной жизни, я найду способы таковое оказать. Быстрее управитесь – быстрее попадёте в Покров, и с родными повидаетесь, и Греков выяснит, кто и с кем оттуда связывается.

В общем, активировал Карл Фёдорович тёзкину мотивацию, на всю катушку активировал. Да и не только тёзкину, мою собственную тоже – что-то стал я замечать, что встречи с Эммой приятны мне не только их постельной составляющей… Ладно, толку с того всё равно чуть.

А вот какого чёрта понесло Яковлева в Михайловский институт, это вопрос интересный… Вот что хотите делайте, но желание бросить пить и курить лично мне представляется тут не причиной, а поводом. Так что вопрос надо поставить иначе: какого чёрта Яковлеву в институте понадобилось? С какой истинной целью он пришёл к Бежину, а потом к Хвалынцеву? Эх, не догадались мы с тёзкой поинтересоваться, когда именно Бежин с Хвалынцевым не поделили заработки на Яковлеве! Ну да ничего, ещё поинтересуемся, обязательно поинтересуемся.

Вообще, чего-то такого я и ждал. Нет, упоминание Яковлева стало неожиданностью и для меня, не только тёзка и Воронков были тогда ошарашены, но вот всё же как чувствовал, подкарауливает нас какой-то неожиданный и даже непредсказуемый оборот, если не за ближайшим углом, так уж точно за следующим. Вот и дочувствовался… Кстати, оборот этот лично я рассматривал как неслыханное везение, и тёзка тут полностью со мной соглашался. А что, какие-то концы этого Яковлева должны остаться, хоть в памяти Бежина, хоть в его записях. О, кстати о записях – их же отправили в институтский архив, вот и поднимем. Опять же, отпуск тёзке светит, значит, и Греков сможет выяснить, кто интересуется выездом дворянина Елисеева из Покрова в Москву. Поднадоел уже, честно говоря, этот чёртов Яковлев своей неуловимостью, но теперь-то у нас есть аж две возможности наступить ему на хвост! Ловить надо этого урода, как можно скорее ловить, а не выйдет поймать, так хоть застрелить нахрен! А то мы с тёзкой так и не узнаем, каково оно, жить в безопасности… В таком боевом настроении и прошёл для нас с дворянином Елисеевым остаток дня, и с тем же настроем мы двинулись с утра в Михайловский институт.

Примерно в том же боеготовом состоянии встретила нас и Эмма. Кривулин и так уже обещал ей пару внеочередных выходных, а тут ещё и Карл Фёдорович позвонил и со всем уважением попросил постараться. Вот мы с Эммой Витольдовной и постарались…

Стараться, однако, начали мы не с Бежиным, а друг с другом в комнате отдыха – так захотела сама Эмма, сказав, что ей перед работой нужно как следует зарядиться. Ага, нахваталась от меня словечек, понимаешь. Зарядка прошла задорно и радостно, мы, все такие заряженные-заряженные, привели себя в порядок и принялись за дело.

Бежина привезли в институт ещё утром, он успел отдохнуть с дороги и позавтракать, так что выглядел более-менее неплохо, насколько неплохо, конечно, вообще можно выглядеть в его положении. Эмма взаимно представила его с дворянином Елисеевым друг другу (на вчерашнем допросе обошлось без этих церемоний) и предложила Юрию Ивановичу поудобнее устраиваться в кресле.

– Прошу прощения, Эмма Витольдовна, Виктор Михайлович, – удивился Бежин, когда мы с Эммой устроились по обеим сторонам от него, – вы что же, собираетесь действовать вдвоём?

– Именно так, Юрий Иванович, – подтвердила Эмма его догадку.

– Но такое никогда ещё не практиковалось! – изумился он.

– Вы многое пропустили, Юрий Иванович, – улыбка у женщины вышла одновременно и грустной, и обнадёживающей, – мы с Виктором… Виктором Михайловичем, – поправила она сама себя, – уже не раз так делали, с вами в том числе.

– Вот уж никогда бы не подумал, что такое возможно! – Бежин попытался покачать головой, но болезненно сморщился и попытки свои прекратил. – Однако, как я погляжу, коллеги, вам такое удаётся не на пустом месте? – хитрой улыбочкой, больше, правда, похожей на оскал небольшого хищного зверька, он показал, что оговорку Эммы понял правильно. Нам оставалось только подтвердить это, что мы и сделали, молча кивнув – Эмма с доброй улыбкой, тёзка с этакой важной многозначительностью.

– Что же, Юрий Иванович, начнём, пожалуй, – целительница явно горела желанием приступить к делу. – Я погружу вас в сон, ненадолго.

– Да, Эмма Витольдовна, приступайте, – Бежин, похоже, полностью ей доверял.

И не зря – всё с самого начала шло успешно, причём значительно лучше, чем в предыдущие дни. Да, тёзке по-прежнему недоступным оставалось наблюдение за действиями Эммы с мозгом пациента, зато помогал женщине дворянин Елисеев уже намного увереннее, занимаясь, по её указаниям, другими органами. То есть Бежина мы исцеляли комплексно, без перекосов в ту или иную стороны. Ну а что, наркомания ведь поражает организм в комплексе, значит и избавлять от неё необходимо таким же образом.

Через какое-то время, по моим ощущениям, и правда не такое долгое, Эмма вернула Бежина в сознание и рассказала о только что совершённых действиях.

– Да вы что⁈ – похоже, Бежин поверил ей с трудом. – Улучшение мозгового кровообращения и одновременная чистка почек? Ах, да, простите, вы же вдвоём… А печень? Печень санировать будете?

– Мы уже делали это, – со сдержанной гордостью ответила Эмма. – Ещё в лечебнице доктора Дёмина, – называть заведение в Косине «сумасшедшим домом» она дипломатично не стала, как и опустила в упоминании о лечебнице определение «психиатрическая».

– О, даже так? – оживился Бежин. – А позвольте спросить, Эмма Витольдовна, чем была обусловлена такая последовательность?

– Соображениями продолжения лечения, Юрий Иванович, – лёгкая гордость в голосе Эммы всё ещё звучала. – Чистая печень – уже неплохо для избавления от морфинизма.

– Соглашусь, Эмма Витольдовна, – поддержал её Бежин. – Насколько я понимаю, вы и дальше собираетесь заниматься одновременным лечением моего мозга и какого-либо иного органа?

– Именно так, Юрий Иванович, – прямо какой-то день единства и согласия! – Собственно говоря, это ваш же метод, только часть тех процедур, что вы проводили последовательно, мы проводим одновременно, что заметно усиливает их действенность. Виктор Михайлович назвал это комплексным воздействием.

– Комплексным воздействием? – Бежин как будто попробовал непривычное название на вкус. – А что, очень точно и удачно сказано! Мои поздравления, Виктор Михайлович! Знаете, когда я вернусь к целительской практике, я обязательно попрошу вас обоих научить меня такому. Если, конечно, найду столь же способного ассистента.

– Непременно, Юрий Иванович, непременно, – заверила его Эмма. – А пока мы продолжим.

– Снова в сон? – понимающе поинтересовался Бежин. Эмма лишь кивнула – она уже настраивалась на работу.

Да уж, с таким пациентом работать – одно удовольствие. Целителем Бежин и сам был опытным и умелым. Не знаю, как раньше, сейчас-то он Эмме всё-таки уступал, но она же сама признаёт, что использует его наработки.

Закончив сеанс, Эмма посчитала возможным просветить Бежина относительно истинной роли кузена в его злоключениях. Он поначалу не верил, мямлил про какую-то ошибку, но Эмма посоветовала ему просто вспомнить. Он и вспомнил… Пришлось после этого опять отправить пациента в сонное царство, очень уж Юрий Иванович расстроился. Мы с Эммой тоже были уже не так рады, поэтому отправились набирать положительных эмоций к ней в комнату отдыха.

– Виктор, что происходит⁈ – едва отдышавшись после очередной, хм, восстановительной процедуры спросила она. – Я же совсем недавно ещё ничего такого не умела! Это ты так на меня влияешь⁈

– Да ладно! – возмутился я. – Кто кого учил, напомни? Просто когда с Воронковым вдвоём работали, ты быстрее схватила новое. Опыта-то у тебя больше. И вообще, это не я, это мой тёзка. Я-то тебя учил другим вещам…

– Ой, прости, не подумала… – она весело хихикнула. – Да уж, твоя наука, она по другой части… Ладно, давай, тёзку своего пускай, что-то я сейчас такая добрая-добрая…

Следующим подходом к пациенту мы лишь слегка подправили уже сделанное, оставив продолжение на завтра или послезавтра, это уж как Эмма посчитает необходимым. Бежин заметно успокоился и, проникшись недобрыми чувствами к покойному кузену, был принципиально готов к серьёзному разговору, но прямо сейчас Эмма посчитала такой разговор несвоевременным. Дворянин Елисеев от имени дворцовой полиции предложил Юрию Ивановичу помощь в возвращении к нормальной жизни, тот с благодарностью попросил время на размышление, что бы такого могло ему в этом смысле понадобиться, после чего ему снова дали отдохнуть, на этот раз без обязательного сна, как сам пожелает. Бежин пожелал почитать что-нибудь этакое, необременительное для ума, и немедленно получил всю подборку журналов из приёмной Эммы. Сама она тоже решила использовать комнату отдыха по прямому назначению, а не в качестве любовного гнёздышка, и потому пришлось тёзке топать прямиком в секретное отделение.

Подчинённые ротмистра Чадского даром свой хлеб не ели, и к приходу тёзки успели поднять из архива записи Бежина, так что дворянину Елисееву работать с теми записями пришлось прямо-таки в тепличных условиях, опять же и почерк у Юрия Ивановича был довольно разборчивым. Однако же, изучать записи оказалось не таким простым делом, как оно виделось поначалу. Дело в том, что записи эти представляли собой нечто среднее между журналом посещений, ведомостью оказанных услуг, как и полученных за них денег, а также дневником, куда Бежин кратко записывал свои впечатления от клиентов. Сложность здесь крылась в том, что обилие записей, сделанных по одной схеме (имя клиента, его жалобы, результаты осмотра, проведённые процедуры и полученная плата), создавало крайне однообразный фон, сильно притупляющий внимание при чтении. В итоге первое в записях Бежина упоминание о Яковлеве мы едва не пропустили.

Датировалось оно двадцать первым января тридцать второго года, то есть почти за полгода до покушения на дворянина Елисеева и появления на свет того двуглавого персонажа, коим мы с тёзкой сейчас являлись. Читать после этого мы стали внимательнее, а значит, и медленнее, поэтому все следующие записи, где фигурировал Яковлев, мимо нашего внимания не проскочили. Вот только записи эти не отличались не то что многословием, но и просто информативностью. Бросалось в глаза, что Бежин очень о многом тут умолчал, точнее даже, слишком о многом. Что ж, не так оно и страшно, раз есть возможность спросить у него самого…

Но начать эту самую возможность использовать мы с тёзкой, посовещавшись, решили начать с визита к Эмме, чтобы уладить вопрос о её присутствии при разговоре, точнее, о некоторой нежелательности такого присутствия. Тёзка как-то не стремился делиться с ней подробностями истории покушения, я его в этом поддержал, и вдвоём мы сумели убедить Эмму, что во многих знаниях многие печали, и у неё есть историческая возможность число тех печалей подсократить. Ну или не увеличивать, это с какой стороны посмотреть. Не сказать, что Эмма этой самой возможности так уж сильно обрадовалась, но спорить и напрашиваться не стала. Ну, умница же!

– Яковлев? – поморщился Бежин. – Помню, как же… Неприятный такой тип, скользкий… Говоря откровенно, я так и не понял, что ему было нужно.

– Это как, простите? – надеюсь, удивление тёзки выглядело естественным. – У вас же записано было, что он хотел бросить курить и по возможности ограничить себя в спиртном, полностью, однако, от него не отказываясь. Разве не так?

– Так-то так, но… – Бежин неопределённо помахал рукой, – … мне казалось, что не только и не столько это привело его ко мне. Понимаете, он всё выспрашивал, каким образом я буду ему помогать, в чём суть моих способностей… Вообще, интересовался происходящим у нас в институте… Как бы между делом, чтобы поддержать беседу, знаете ли. И все вопросики с этакой подковыркой, мол, а не шарлатаны ли вы тут часом?

Ага, пытался, стало быть, «брать на слабо», рассчитывая, что собеседник примется открещиваться от подозрений в шарлатанстве и доказывать, какие они тут способные и умелые. Что ж, получается, в своих предположениях я не ошибся – Яковлеву действительно нужно было в Михайловском институте что-то ещё, помимо помощи в избавлении от вредных привычек. И, похоже, теперь понятно, что именно.

– Я тогда рассказал о слишком любопытном посетителе Степану, – речь, ясное дело, шла о Хвалынцеве, – а Степан его и переманил, – Бежин тяжело вздохнул. – И вот знаете, Виктор Михайлович, двойственное такое чувство меня тогда охватило. С одной стороны, даже рад был от столь неприятного человека избавиться, а с другой-то – деньги на том упустил, и немалые!

– А вот скажите, Юрий Иванович, – я изо всех сил просил тёзку быть предельно осторожным, чтобы не перебить откровенность Бежина неловким словом, – сильно ли вам подковырки этого Яковлева досаждали?

– Сильно, – не стал скрывать Бежин. – И ведь не станешь ему объяснять, всё равно же не поймёт почти ничего! А вот Степан с ним как-то сошёлся, я ещё удивлялся тогда этому. Он же со своим внушением запросто за один сеанс мог всё сделать, самое большее за два, а потом ещё не раз видел, как Яковлев этот к Степану приходил. Тоже непонятно было, что они друг в друге нашли… Обиделся я тогда сильно на Степана, пожаловался Фёдору Фёдоровичу, а Степан вон как со мной поступил…

– Это же в начале прошлого года было? – с подчёркнутым безразличием поинтересовался тёзка.

– Да, в феврале месяце, – подтвердил Бежин.

В феврале… А в июне на Владимирском тракте моя дорожка пересеклась с дорожками дворянина Елисеева и наёмного убийцы Голубка. Можете, конечно, посчитать меня параноиком, но что-то мне кажется, что за четыре месяца можно было и того самого Голубка найти да с ним договориться, и в Покрове подобрать человечка, что сообщил бы о выезде тёзки в Москву. Хотя да, соглашусь, предположение с очень и очень большим таким допуском, но тут теперь ничего и не прояснишь – того, что знает Бежин, мало, Хвалынцева уже не допросишь, спросить самого Яковлева можно будет только когда его поймают, но нам-то как раз для поимки Яковлева оно и надо! Но, увы, копаться сейчас в этих прошлогодних делах – всё равно, что лепить снежную бабу из прошлогоднего снега. Впрочем, кое-какие мысли у меня имелись, и с тёзкой я ими чуть позже поделюсь…

Глава 30
О плохом прошлом и хорошем будущем

– Нет, почему же, – недолго подумав, возразил тёзка. – В суд, конечно, с этим не пойдёшь, но к Карлу Фёдоровичу можно. По мне, версия у тебя хоть и не лучшая, но и не худшая далеко.

Это дворянин Елисеев так оценил мои соображения насчёт того, что желание Яковлева его убить как-то связано с посещением тем Яковлевым Михайловского института. Пока мы ехали из института в Кремль, я с ним этими соображениями поделился и вот, получил оценку почти что юриста. На самом деле, именно такого восприятия я и ожидал, более того, даже где-то с ним соглашался, однако было бы интересно послушать аргументы, как тёзки, так и Денневитца, и посмотреть, насколько их аргументация совпадёт или не совпадёт с моей собственной. Сам я, как мне представлялось, оценивал версию вполне здраво, и прекрасно видел её слабые стороны – весьма вольное допущение, что «после этого» означает «вследствие этого», и практическую невозможность собрать прямые улики, это допущение подтверждающие. Сильная сторона имелась всего одна, зато мне она казалась перекрывающей все слабости – эта версия объясняла всё. Ну, всё, имеющее отношение к покушению на дворянина Елисеева, если точнее.

Выглядело всё это в моём представлении так: Яковлеву понадобились некие сведения о Михайловском институте, и он решил получить их, заведя в институте знакомства. Пришёл он в институт как клиент, попытался разговорить Бежина, а когда не вышло, воспользовался тем, что его перехватил Хвалынцев и узнал, что хотел, от Степана Алексеевича. Почему я считаю, что узнал? Потому что больше никаких попыток Яковлева подступиться к Михайловскому институту не было. Или, по крайней мере, таковые попытки остались нам неизвестными. Однако же полученные сведения привели Яковлева к необходимости устранения дворянина Елисеева. Вот, собственно, отсюда и растут слабые стороны версии – что такого сказал Хвалынцев Яковлеву, из-за чего тот так невзлюбил совершенно незнакомого ему человека, мы, боюсь, уже не узнаем…

Тем временем мы въехали в Кремль, тёзка по-быстрому переоделся в форменный сюртук и отправился на доклад к Денневитцу. Почти сразу явился и Воронков, однако начать Денневитц пожелал с доклада внетабельного канцеляриста Елисеева.

– Хм, думать он будет, – не особо одобрительно прокомментировал Карл Фёдорович реакцию Бежина на предложение помощи в возвращении к нормальной жизни. – Другой бы кто обрадовался, а этот, видите ли, подумает! Ладно, пусть подумает, я потом тоже подумаю, где ему помочь, а где и сам пускай справляется.

Ну да, понять Денневитца можно. Не каждому дворцовая полиция помощь предлагает, ох, не каждому, так что многие на месте Бежина и впрямь рады были бы, а он, такой-сякой-разэтакий, цену себе набивает, понимаешь…

– А Яковлев, поганец, и в Михайловский институт пролез, значит, – неодобрение в голосе надворного советника заметно усилилось. – Что-то у нас куда ни плюнь, везде в него попадёшь… Вы-то, Виктор Михайлович, сами как считаете, чего ради этого поганца в институт понесло?

Ну тёзка и выдал. Выдал всё то, что надумал на эту тему я, но, отдам ему должное, изложил мою завиральную идею куда стройнее и благообразнее, чем оно получилось бы у меня. Нет, определённо здешнее гуманитарное образование посильнее нашего будет, намного посильнее.

– Не слишком ли, хм, фантастично, Виктор Михайлович? – с явным сомнением спросил Денневитц.

– Не слишком, Карл Фёдорович, – тёзка так и не успел ответить, вместо него это сделал Воронков. – В свете того, что удалось узнать мне, совсем не слишком.

– Что же, Дмитрий Антонович, излагайте, – велел Денневитц.

– Сегодня проверены семь человек из восемнадцати, чьи имена были в списке, изъятом на квартире Хвалынцева, – начал Воронков. – Я начал проверку с лиц, имеющих наивысшие показатели предрасположенности к способностям, изучаемым в Михайловском институте. Так вот, трое из них мертвы, причём в одном случае это определённо убийство, в другом может быть убийством, и лишь в последнем убийством определённо не является. Из четверых оставшихся один, – Воронков обозначил поклон в тёзкину сторону, – присутствует здесь, один два года назад перебрался на Аляску, двое проживают в городе Подольске Московской губернии, ни с кем из них, кроме Виктора Михайловича, из Михайловского института не связывались.

– Про покойных подробнее, Дмитрий Антонович, – Денневитц приготовился внимательно слушать.

– Серов Василий Петрович, двадцати восьми лет, механик по арифмометрам Русско-Европейского коммерческого банка, пятнадцатого апреля прошлого года убит супругом своей любовницы Ганиной Зои Сергеевны Ганиным Фёдором Андреевичем, – выдал Воронков, глянув в записную книжку. – Дело я затребовал, однако успел и побеседовать со следователем, коллежским секретарём Максимовым. Тот рассказал, что о связи супруги на стороне Ганин не знал, пока не получил анонимное письмо, коим его известили о наличии у жены любовника и сообщили адрес, где Серов и Ганина встречались. Ганин явился туда, застал любовников вместе, Серова убил, дважды ударив винной бутылкой по голове, жену задушил голыми руками, после чего явился в полицию с повинной. Автора анонимного письма установить не удалось.

– Это, как я понимаю, определённо убийство? – захотел уточнить Денневитц.

– Именно так, Карл Фёдорович, – подтвердил Воронков и добавил: – Серов помечен в списке Хвалынцева как обладатель семи признаков.

– Дальше, Дмитрий Антонович, – потребовал Денневитц продолжения.

– Юрский Иннокентий Фомич, тридцати восьми лет, помощник инженера на заводе братьев Калининых, шесть признаков по списку Хвалынцева, в ночь с десятого на одиннадцатое мая прошлого года был насмерть сбит автомобилем на Золоторожском Камер-Коллежском валу, – назвал Воронков вторую жертву. – Свидетелей не было, автомобиль найти не удалось, и таким образом обстоятельства происшествия остались неизвестными. Однако умышленное убийство исключить здесь нельзя.

– Согласен, нельзя, – кивнул Денневитц. – Дело вы, Дмитрий Антонович, тоже затребовали?

– Затребовал, Карл Фёдорович, – ответил Воронков и перешёл к последнему на сегодня смертному случаю: – Кузес Евгений Мартынович, сорока одного года, семь признаков, столоначальник Надзорного департамента Министерства путей сообщения, был найден мёртвым у себя дома. Полицейским дознанием установлена естественная смерть от внезапной остановки сердца. Дело я тоже затребовал.

Да, скорость прохождения информации тут ни в какое сравнение с покинутым мной насквозь компьютеризированным миром не идёт. Тут вся документация существует и пересылается исключительно в «живом» бумажном виде, и дело это не быстрое. Но углубиться в размышления на эту тему я не успел, потому что Денневитц снова завладел общим вниманием.

– Мне всё это не нравится, – поморщился он. – Очень не нравится. Продолжайте, Дмитрий Антонович, работу по списку Хвалынцева, надо получить ясную общую картину. Вам, Виктор Михайлович, мои поздравления, при всей смелости ваших предположений вы, похоже, не слишком в них ошиблись. В Покров вам, как я полагаю, ещё рано, пусть сначала Дмитрий Антонович разберётся с этим списком. Продолжайте пока изучать Михайловский институт изнутри, оно вам пригодится.

Как и Воронкову, тёзке оставалось лишь принять поручение начальства, признавая, однако же, что поручение в имеющихся обстоятельствах вполне разумное. В Покров дворянину Елисееву, конечно, очень хотелось, но сначала и правда лучше бы выяснить судьбы людей из списка Хвалынцева. Да и Денневитцу с Воронковым неплохо бы позаботиться о том, чтобы не повторилась трагическая история с несчастным господином Ноговицыным.

…На проверку остальных одиннадцати человек из списка у Воронкова ушло ещё два дня. Результаты, откровенно говоря, пугали – пусть к двум насильственным смертям прибавились ещё всего две, обе они прервали жизни людей с высокими показателями предрасположенности. Некий Генрих Андреевич Гартман, обладатель шести признаков, был застрелен из револьвера – уж не тот ли самый Голубок руку приложил? А Анастасию Максимовну Судельцеву её семь признаков не уберегли от порции крысиного яда. В этом случае, правда, установили вину племянника, пожелавшего ускорить получение наследства, но в свете остальных смертей дело, скорее всего, будет отправлено на доследование.

С остальными, слава Богу, ничего такого страшного не произошло – все девять были живы, возможно, и здоровы. Но у всех у них и число признаков предрасположенности не превышало пяти, да и то у троих всего человек, у остальных и того меньше. Тоже вот, кстати, вопрос без ответа – зачем Хвалынцеву понадобилось, чтобы об этих людях не знали в Михайловском институте? Денневитца этот вопрос также занимал, судя по тому, что Карл Фёдорович запустил по всем живым процедуру их негласной проверки силами полиции и жандармов. Не просто же так появились эти люди в списке Хвалынцева, должно, просто обязано быть какое-то объяснение такому его к ним отношению…

Ещё через день Воронкову доставили дела по всем смертным случаям в списке Хвалынцева, включая и тот, где смерть признали естественной, и сыщик принялся внимательно их изучать. Сидел он с ними целый день, а затем отправился лично беседовать с теми, кто вёл по этим делам следствие.

Дворянин Елисеев каждое утро добросовестно выдвигался в Михайловский институт. Эмма получила-таки обещанные Кривулиным выходные, и эти дни тёзка перемещался между кабинетом Кривулина, секретным отделением, отдельной палатой в институтской лечебнице, которую сейчас занимал Бежин, и столовой, периодически задерживаясь в каждом из этих мест. Задерживаясь, ясное дело, не просто так. Потихоньку тикал срок, отпущенный Денневитцем институтским руководителям на составление проектов улучшения работы заведения, и как-то неожиданно для себя, впрочем, для меня тоже, тёзкины акции в институте взлетели до небес – каждый из озадаченных Карлом Фёдоровичем деятелей пытался заранее довести до него через дворянина Елисеева свои идеи, а заодно и ненавязчиво так выяснить, чего бы написать такого, что обязательно понравится высокому начальству в Кремле.

Кривулин, которому Денневитц поручил подготовить тёзку на место преподавателя, предельно мягко обращал тёзкино внимание на то, что уровень его собственной подготовки пока что не столь высок, чтобы самостоятельно преподавать, и аккуратно подводил дворянина Елисеева к мысли, что лучше бы ему взять на себя общее руководство обучением чинов дворцовой полиции и иных подобных служб, оставив само обучение институтским специалистам. На первый взгляд, идея смотрелась здравой, но мы с тёзкой оба понимали, что Сергей Юрьевич просто не хочет остаться здесь на вторых ролях, и даже более того, пытается создать условия, при которых тёзка, формально пребывая в роли руководителя, фактически будет от него, Кривулина, зависеть. Ну-ну, флаг ему в руки…

Ротмистр Чадский, на собственной шкуре испытав действие изучаемых в институте способностей, впечатлился настолько, что вообще предложил вывести институт из структуры Академии наук и подчинить его напрямую ведомству дворцового коменданта с особо оговорёнными правами в отношении института и Отдельного корпуса жандармов. Ну да, так Александр Андреевич имел возможность если и не стать директором института, то уж второй номер в институтской иерархии получить почти что обязательно, а поскольку ротмистру на таком месте сидеть не особо прилично, значит, и повышения в чине дождаться.

С Эммой пока разговора на эту тему не было, но тут ни я, ни тёзка каких-то сложностей не ожидали.

А вот Бежин сумел и меня, и дворянина Елисеева удивить. Удивить настолько, что тёзка взял на себя смелость предложить и ему письменно изложить свои соображения. Юрий Иванович считал желательным создать при институте настоящее учебное заведение для лиц, у которых выявлена предрасположенность к овладению теми самыми способностями, причём заведение открытое и общедоступное. Не сказать, что дворянину Елисееву идея прямо так уж понравилась, но мы с ним оба видели, как можно её критиковать, чтобы в процессе критики подвести начальство к несколько иному варианту исполнения, который нам представлялся и более реалистичным, и более полезным.