Текст книги ""Фантастика 2026-76". Компиляция. Книги 1-35 (СИ)"

Автор книги: Михаил Казьмин

– Ты это серьёзно, что ли? – выражение – «глаза по пять копеек» уж точно не подходило под описание выражения лица главы БССР, поскольку глаза его стали размером аж с блюдца, стоило ему только вникнуть во все стрелочки и пояснительные надписи, нанесённые на представленном его вниманию листе.

Чем можно было одновременно напугать до мокрых штанишек и привязать к себе такого человека, как первый секретарь ЦК КП(б)Б? Да так, чтобы он самым первым не ринулся в тот же миг сдавать «доброжелателя» чекистам. Естественно, реальной угрозой его личному положению и даже жизни! Вот Дмитрий Григорьевич и принялся переплетать реальные факты со своими домыслами, чтобы получить пугающую для того картину.

Суть же отражённых на бумаге его измышлений сводилась к тому, что борющиеся за власть в стране группировки, сговорившись, решили избавиться от очередного претендента, вылезшего из ниоткуда – то есть от Пономаренко, чья звезда на небосклоне неожиданно для всех зажглась лишь 3 года назад, когда на него решили сделать свою ставку Маленков[19]19
  Маленков Георгий Максимилианович – с 1924 года сотрудник Организационного отдела ЦК ВКП(б), в 1930-х годах заместитель и заведующий отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), с 1939 года член ЦК ВКП(б), начальник Управления кадров ЦК и секретарь ЦК.


[Закрыть] и Андреев[20]20
  Андрей Андреевич Андреев – член партии большевиков с 1914 года, ЦК (1920—1921, 1922—1961); член Политбюро ЦК ВКП(б) (1932—1952; кандидат 1926—1930), член Оргбюро ЦК ВКП(б) (1922—1928, 1939—1946). Нарком путей сообщения СССР (1931–1935). Секретарь ЦК ВКП(б) (1924—1925, 1935—1946). Член ЦИК СССР 1—7 созывов. Депутат Верховного Совета СССР 1—5 созывов (1937—1962).


[Закрыть] в пику появившемуся на горизонте Берии, активно продвигаемому Кагановичем по всем партийным линиям Хрущёву, ведомому по извилистым коридорам власти самим Сталиным через посредничество Жданова нынешнего первого секретаря Московского обкома и горкома – Александра Сергеевича Щербакова, а также вновь поднимающей голову «военной группировки» – не такой, каковая выстраивалась при Тухачевском, но тоже жаждущей своей доли реальной власти. И каждая из них по-своему гадила всем прочим. А ему – Пономаренко, вообще все вместе.

Как нельзя кстати к этой теории вышло присовокупить такой фактор, как одновременное начало реконструкции ¾ военных аэродромов округа, на большей части которых работы производились силами строительных батальонов НКВД.

Да, отнюдь не на всех – хватало и тех площадок, где трудились исключительно военные стройбаты, но на многих!

К работам этим приступили, где в апреле, где в мае, а где и вовсе в июне даже вопреки многочисленным рапортам об угрозе безопасности такого шага, поданным, как самим Павловым, так и начальником Генерального штаба – Жуковым, сильно опасавшимся сосредотачивать всю авиацию округа на полусотни оставшихся нетронутыми лётных полях.

Это, понятное дело, Павлов выдал за подножку со стороны Берии, который в числе первых в стране получал всю разведывательную информацию и мог использовать ту максимально в свою пользу.

И то, что народный комиссар путей сообщения СССР Лазарь Моисеевич Каганович, продвигавший повсеместно Хрущёва, подложил БССР огромную свинью с разнокалейными железными дорогами, тоже шло в копилочку данной теории. Ведь именно огромные проблемы с железными дорогами не позволяли организовать своевременную эвакуацию того вооружения, что стало «недвижимым», не говоря уже о прочем ценном имуществе и конечно же людях. Но отвечал-то в реальности за всё это руководитель Белоруссии, которому подчинялись начальники управлений местных железных дорог.

Не забыл Павлов присовокупить и проблемы округа по артиллерийской части. Тем более что половину из них можно было смело сваливать на неделю как арестованного начальника Главного управления ПВО наркомата обороны СССР – Григория Михайловича Штерна. Того самого, который подписывал приказ о запрете всякого противодействия со стороны частей ПВО немецким самолётам. Причём человек уже неделю как был обвинён во всех тяжких грехах, а вот его подобные приказы, как о том ведал «обновлённый» Павлов, будут отменены лишь утром 22 июня, когда кто-то в управлении, наконец, очухается. А до того имелось немало случаев, когда зенитчики просто напросто наблюдали за тем, как низколетящие немецкие самолёты разносили бомбами в пух и прах объекты их охраны, не предпринимая при этом ровным счётом ничего.

Именно Штерн в конечном итоге отвечал за вооружение частей ПВО всем потребным. И только-только начавшие поступать в округ новейшие зенитные 85-мм пушки были, конечно, хороши. Вот только снарядов к ним имелось с гулькин нос. Где 1 боекомплект на батарею, а где и половина. Чего в лучшем случае могло хватить на отражение 3–4 налётов – то есть на 1 день боёв, после чего отличная пушка превращалась в «тыкву».

Вдобавок, на каждый полк ПВО округа имелось лишь по 1 человеку, умевшему пользоваться новейшими станциями управления их стрельбой – ПУАЗО-3. А в отдельных зенитных артиллерийских дивизионах использовать её не умел вообще никто. Что в условиях грядущего начала войны при желании можно было охарактеризовать очень умелой и хорошо спланированной диверсией, вовсе не бросающей тень на её исполнителей. Ведь пойди, попробуй доказать, что новейшее вооружение передавалось вместо изымаемого из частей более старого именно что со злым умыслом – снизить до нуля боеспособность того или иного подразделения, подсунув ему то, чем ни бойцы, ни командиры пользоваться банально не умеют.

Кстати, примерно то же самое творилось и в обычной артиллерии. Артиллерийские полки округа во всё большем количестве получали новейшие гаубицы и пушки-гаубицы, обращаться с которыми там попросту не умели, поскольку не проходили должного переобучения. Да и свыше половины артполков округа оказались сосредоточены на полигонах, для чего некоторые их них пришлось утаскивать аж за полторы сотни километров от расположения частей или даже дальше, одновременно оставляя дивизии без прикрытия «тяжёлыми кувалдами». Причём приказ об этом, подписанный Жуковым с Тимошенко, был получен Павловым из Москвы ещё в мае месяце.

Имело ли это всё хоть какое-то отношение к реальной подрывной деятельности направленной против него или Пономаренко, или же кого ещё – Павлов не знал. Но как теория заговора всё им расписанное выглядело правдиво. Недоказуемо по большей части! Это да! Но, чёрт возьми, правдиво! И в этой надуманной им правде, основанной, тем не менее, на реальных фактах, он постарался убедить своего высокопоставленного собеседника.

– А у меня других логичных объяснений для тебя более нет. Да и для себя тоже. Тут выходит либо так, – кивнул Павлов подбородком в сторону своего художества, – либо необходимо признавать, что у нас на самом верху в половине наркоматов и управлений, а также в Генеральном штабе сидят одни германские шпионы. Про то, отчего тебя не предупреждают из Кремля, я даже подумать боюсь. Ты сам-то в последнее время не давал ли повода усомниться в твоей верности делу Ленина-Сталина? Не могли ли тебя списать со счетов за что-нибудь этакое?

– Ты… думай, Дмитрий Григорьевич, что говоришь! Более верного человека днём с огнём не сыскать! – откровенно взбеленился Пономаренко, пытаясь скрыть за показной яростью внутренний страх и ужас, что это может быть правдой, что его действительно списали. – Так что давай, прежде чем начать разбрасываться громкими словами, вместе обсудим твои измышления. Вот насколько наперед, по твоему мнению, запланировали указанные лица то, что запланировали? – даже находясь наедине с командующим округа, попавшим в схожее с ним положение, он опасался произносить вслух то, что было написано рукой его же нынешнего собеседника.

– Полагаю, что ещё лет пятнадцать товарищ Сталин от дел не отойдёт. А после уже возраст начнёт сказываться. Сам понимаешь, что все мы не вечны. – Да, он прекрасно помнил, что Сталин умрёт в 1953 году, но предпочёл назвать чуть больший срок, который смотрелся бы относительно реальным.

– И по твоему мнению выходит, что они уже сейчас готовятся к продвижению на место Иосифа Виссарионовича своих кандидатов? – акцентировав внимание на обведённых несколькими неровными кругами фамилиях – Хрущёв, Берия, Щербаков, уточнил руководитель БССР, получивший своё назначение, между прочим, напрямую из рук Сталина.

– Не просто к продвижению своих кандидатов или же самих себя, но и к одновременному очернению всех прочих! В том числе тебя, Пантелеймон Кондратьевич. Ты же хоть и молод годами, что в перспективе даже очень хорошо, но жизнью умудрённый. Сам должен понимать, с кого именно спросят за потерю Белоруссии, после того как я застрелюсь. А это жирный-жирный крест на всей твоей будущей карьере. Если вообще к стенке не поставят, то ушлют куда-нибудь на Камчатку парторгом в самый дальний посёлок каких-нибудь охотников-заготовителей или кто там ещё живёт.

Глава 8
16.06.1941 утро понедельника. Часть 2

– А ты что же, Дмитрий Григорьевич, уже готовишься стреляться? – недобро так блеснул глазами в его сторону первый секретарь ЦК КП(б)Б. Что-что, а отвечать за чужие провалы да грешки или же оказаться назначенным козлом отпущения из-за интриг во властных структурах – на что ему прямо указывал собеседник в своих «каракулях», он совершенно точно не желал.

– Готовлюсь, – надеясь, что не переигрывает, тяжёло вздохнул отвернувшийся к окну Павлов. – Ты этого не можешь знать, но ещё весной мы в Генеральном штабе проводили несколько стратегических игр. А вчера я провёл схожую игру со своими штабными командирами. И во всех случаях мы гарантированно теряли Минск уже в первые 2 недели войны. По факту же я, командующий округом, говорю тебе здесь и сейчас, что немцы выйдут к Минску дней за 5–6 с начала боевых действий.

– Это ты сейчас серьёзно? – аж опешил от услышанных слов глава республики.

– Серьёзней некуда, – угрюмо кивнул ему генерал армии, которому требовалось максимально возможно запугать своего нынешнего собеседника, чтобы добиться от того необходимого уровня сотрудничества. Причём сотрудничества, что в самом ближайшем будущем, что в дальнейшем. Ведь, чем чёрт не шутит, может у него и могло бы выйти показать себя большим молодцом и остаться на коне, став в итоге одним из главных строителей победы Советского Союза. А там, поддерживая во всём друг друга, им вышло бы пролезть куда повыше нынешних должностей. И уж тогда бы он постарался приложить немалые усилия для недопущения или же исправления многих ошибок руководства СССР. – Мало того, что я до сих пор повязан по рукам и ногам всевозможными запрещающими приказами, отчего немецкие разведывательные самолёты ежедневно ходят у нас по головам, мне германскую армию банально нечем останавливать!

– Как это нечем? А куда делись тысячи танков, самолётов, артиллерийских орудий? – вновь выпучил полные удивления глаза Пономаренко. – На что страна работала все эти годы?

– Никуда не делись, – пожал плечами Павлов. – Стоят себе в парках, на аэродромах и складах борт к борту, крыло к крылу. Бомби – не хочу. Что немцы, несомненно, и собираются делать, – как-то даже равнодушно отметил он.

– Так не подставляй технику под удар, коли тебя предупредили! – не сдержавшись, слегка повысил голос на своего собеседника первый секретарь.

– А мне её, эту самую технику, некуда вывозить. Некому вывозить. И не на чем вывозить. Потому я и явился к тебе за помощью, Пантелеймон Кондратьевич. Мне нужны помещения под эвакуируемое имущество и железнодорожные мощности. Все! Все, что только имеются!

– Не понял, – откровенно удивился глава республики. После чего начал заметно заводиться – А зачем тебе её куда-то вывозить? Её для чего производили? Чтобы она воевала! Вот и воюй на ней! Глядишь, и не подойдёт немец к Минску, если оружием воевать, а не возить его туда-сюда без дела!

– Ох, Пантелеймон Кондратьевич, вот ты явно меньше меня знаешь о положении дел с нашей военной техникой, и потому, небось, куда крепче спишь по ночам. Мне же завтра должны будут доложить о реалиях, творящихся в нашей авиации. А про артиллерию с танками я и так, если не всё, то многое прекрасно знаю. – Тут очень сильно пришлись к месту даже очень примерные познания из будущего, поскольку ныне подобная информация хоть и имелась где-то в документах, но объединить её в один общий доклад пока никто не сподобился. Да и как тут сделаешь его, если каждый день всё новые и новые танки выходили из строя, либо же прибывали с капитального ремонта, а то и вовсе с заводов-изготовителей.

– Так ты меня просвети. Чтобы я, значит, понимание имел о твоих проблемах, – шумно выдохнув для успокоения, потребовал деталей Пономаренко.

– Ну, смотри. У меня под рукой сейчас где-то 2900 танков всех типов. Из них чуть более 700 штук требуют капитального или среднего ремонта, который мы не способны произвести своими силами. Сам ведь знаешь, как обстоят в республике дела с танкоремонтными заводами.

– Знаю, – недовольно буркнул в ответ тот.

Тут было с чего выражать недовольство, поскольку оба танкоремонтных завода – один в Барановичах, развёртываемый на базе бывшего польского огромного паровозоремонтного депо, а второй в Витебске, выстраиваемый вообще с нуля, но явно ориентированный на солидную помощь со стороны «Витебского станкостроительного завода», планировали запустить в эксплуатацию не ранее ноября-декабря 1942 года. Что также можно было считать очередной неувязкой в рассуждениях адептов теории подготовки СССР к нападению на Германию уже в 1941 году. Ведь начинать войну, не имея ремонтных мощностей для боевой техники, точнее говоря, имея их за 1500 с лишним километров от предполагаемой линии фронта, означало заранее обрекать себя на поражение.

Кто-то при этом мог бы возразить, что в дивизиях и корпусах имелись свои ремонтно-восстановительные батальоны, как имелись в ЗОВО и автобронетанковые мастерские с рембазами. Но, опять же, возникало большое «Но!». Возможности их всех были сильно ограничены и слабым техническим вооружением, и катастрофической нехваткой квалифицированного личного состава, и малыми запасами сменных агрегатов, если таковые вообще имелись в закромах.

Так из 14 рембаз и крупных мастерских округа лишь одна могла осуществлять средний ремонт танков типа Т-26 и БТ. Примерно полутора десятков машин в месяц. Что при наличии свыше 700 гусеничных боевых машин, уже сейчас требующих среднего или капитального ремонта, было курам на смех.

Все же прочие ремонтные подразделения могли заниматься приведением в работоспособное состояние только автомобильной техники и тракторов. Опять же, лишь при наличии запасных частей, с поставками которых в армию творился сущий мрак. По некоторым видам техники потребность военных в запчастях покрывалась только на 50% от запрошенного списка, а по иным вовсе на жалкие 3–5%. И далеко не всегда присылали то, что требовалось. Всё же даже 10 новых рессор никак не могли заменить собой 1 карбюратор, без которого автомобиль из полезного в хозяйстве инструмента превращался в неподвижный кусок металлолома.

Про восстановление же вышедших из строя танковых двигателей или иных конструктивно сложных агрегатов подобных боевых машин, нечего было и мечтать. И лишь «Гомельский авторемонтный завод», опираясь на соседний крупный машиностроительный завод «Пролетарий», помимо колёсной техники, также мог восстанавливать двигатели с КПП плавающих танков, танкеток да лёгких артиллерийских тягачей. Но и его мощности не превышали 2500 единиц отремонтированной техники в год.

И на этом всё!

– Стало быть, понимаешь, что этих самых 700 танков у меня всё равно, что нет. Как нет ещё примерно третьей части числящихся во 2-й категории годности танков типа БТ всех модификаций, к которым во всём округе полностью отсутствуют вообще какие-либо запчасти для ходовой. Так что мы даже их текущий ремонт силами дивизий провести не можем, хотя обязаны это делать играючи. А это ещё около 220 небоеспособных танков. Из почти же 1400 танков Т-26 и машин на его базе, лишь две трети являются пушечными и представляют собой хоть какую-то реальную силу. Из них почти 40%, да-да, опять же требуют текущего ремонта и, случись что, будут брошены экипажами прямо в парках войсковых частей. Вот и выходит, что по бумагам у меня почти 3000 танков, а по факту всего около 1000 действительно боеспособных БТ и Т-26, с полсотни Т-28, да под 350 машин новейших моделей, – поступление ещё почти 50 танков Т-34 и КВ ожидались на этой неделе, потому их Павлов в своих расчётах пока не учитывал. Всё равно на них у него не имелось подготовленных экипажей, так что и вести машины в бой было просто некому. А всякую пулемётную мелочь с картонной бронёй за танки и вовсе не считал.

– И как же ты такое допустил! – в лучших традиция советской партноменклатуры и не только её, первый секретарь ЦК КП(б)Б постарался тут же откреститься от этой проблемы. Не будь дураком, он уже сейчас просчитывал параллельно несколько сценариев развития событий, выискивая тот, в котором лично ему прилетало бы как можно меньше тумаков.

– А это не только у меня в войсках такое положение сложилось. Я ещё в свою бытность начальником Автобронетанкового управления РККА постоянно лаялся с производственниками из-за хронических недопоставок запчастей. А до меня ругался с ними мой предшественник, и теперь ругается мой сменщик. Годы идут, но ситуация вообще не меняется! Знал бы ты, сколько раз мы поднимали этот вопрос перед самим товарищем Сталиным. Но воз и ныне там. Потому я и говорю сейчас о вывозе танков. Пусть мы не сможем использовать их в боях, но они хотя бы не достанутся противнику в качестве трофеев. Да и отремонтировать в том же Харькове или Ленинграде их всех вполне себе смогут на местных заводах. Так что, считай, что это спасение стратегического сырья. Ну и по тракторам у нас примерно схожая картина вырисовывается. Из того куцего парка что имеется, – насколько помнил Павлов, насыщенность подобной техникой составляла в среднем 30% от потребностей всех частей округа, – до половины – что-то около 3000 штук, выведены из строя и не могут быть восстановлены своими силами. И потому требуют немедленной эвакуации, как и примерно ещё 12000 автомобилей всех типов.

– Сколько? – аж задохнулся от услышанной последней цифры глава Белоруссии.

– Около 3 тысяч тракторов и 12 тысяч автомобилей, – не поленился повторить генерал армии, опять же зная памятью из будущего, что почти треть всей колёсной техники ЗОВО на 22 июня 1941 года не имела хода и была оставлена прямо на местах стоянок. Встречал он на просторах интернета такие вот нелицеприятные данные. Немцы потом даже построили во Франции отдельный завод по капитальному ремонту агрегатов к ЗИС-5, столь много этих машин попало к ним в руки в первые же недели войны. – И это учитывая то, что автотранспортом войска в среднем обеспечены на треть своей реальной потребности. Иные же дивизии даже десятой части положенных им грузовиков не имеют. Сам же знаешь, что остальную автотранспортную технику в случае начала войны мы должны были получать из народного хозяйства по мобилизационному плану. Только вот объявят о её начале, когда для нас с тобой уже станет поздно что-либо предпринимать для исправления грядущей катастрофы. Потому именно нам с тобой необходимо как-то исхитриться, чтобы и технику с людьми спасти, и не вызвать у товарищей неприятные вопросы, что сейчас, что в будущем.

– И как ты себе это представляешь? Тут ведь одной только твоей техники выходит на 360 составов! – быстро прикинув в уме, выдал в который уже раз округливший глаза Пономаренко. – Где я тебе столько паровозов и железнодорожных вагонов найду! Да даже если найду! Ни одна железная дорога не сможет пропускать через себя по 60 составов в сутки! Это же всего 24 минуты временного интервала между поездами должно быть! А у нас самый лучший показатель – 30 минут! И это у очень опытных паровозных команд от и до знающих свой участок маршрута!

– На самом деле и паровозов, и вагонов потребуется много больше. Нам ведь ещё вывозить всю ту тяжёлую артиллерию, для которой не хватает средств тяги. Снаряды к ней. Между прочим, безумно дефицитные! Я уже не говорю про десятки крупных и не очень крупных складов. А это по приблизительным подсчётам ещё порядка 10 тысяч вагонов и 3–4 тысяч цистерн только самого-самого ценного имущества. Плюс материальная часть тех предприятий, которые ты сочтёшь необходимым эвакуировать в обязательном порядке.

– Знаешь что, Дмитрий Григорьевич! А может ты всё же постараешься выполнить свой долг и удержать врага на линии границы? А? – с заметно прорезавшимися просительными нотками, поинтересовался у генерала армии первый секретарь. Всё же, будучи ранее командиром железнодорожного батальона РККА, он прекрасно понимал, о чём идет речь, и что им будет никак не справиться с такой сложнейшей задачей в столь сжатые сроки. А потому огромные потери были неизбежны. И вместе с ними были неизбежны тяжелейшие обвинения, в том числе выдвинутые в его адрес.

– И хотел бы удержать. Но это просто нереально, – удручённо покачал головой командующий округом. – У меня чуть более 430 тысяч бойцов, которых можно поставить в оборону. Да и те размазаны тонким слоем по всему округу. А у немцев под 1,5 миллиона в двух ударных кулаках! По танкам у нас, считай, выходит паритет, если верить данным разведки. Но в авиации все козыри у них! У меня ведь до сих пор все лётчики и зенитчики повязаны по рукам и ногам приказами из Москвы, запрещающими открывать огонь на поражение! И если даже мне из Генерального штаба ничего не сообщили о грядущем конфликте и не отменили эти свои запретительные приказы, то, что уж говорить о командирах авиаполков и зенитных батарей! Так что давать немцам бой по линии приграничных укреплений – это впустую потерять вверенные мне войска. Вражеские пехотные части мигом свяжут боем все мои дивизии 1-го эшелона, а танками и мотопехотой немцы совершат обходные фланговые манёвры, после чего окружат со всех сторон основные силы округа и разобьют их в пух и прах. Это я тебе говорю, как командующий этим самым округом!

– Но что-то же ты можешь сделать, помимо того, чтобы просто отступать!

– Сейчас моя единственная возможность сохранить хоть что-то и не позволить обвалить фронт, когда всё начнётся – это поступать, как русская армия во времена нашествия Наполеона. – Сам Павлов успел в своё время получить гимназическое образование, отчего не только неплохо владел немецким языком и немного латынью с греческим, но также был неплохо подкован в истории. Потому тот, кто теперь являлся Павловым, не опасался «блистать» подобными познаниями. Чай не от сохи пришёл, хоть и считался выходцем из крестьянского сословия. – Буду постепенно утягивать противника за собой вглубь территории, давая ему время от времени сражения на удобных для меня позициях. Так что нам не надо эвакуировать разом все склады западнее линии 2-го эшелона обороны. Нужно начать с тех, что наиболее приближены к границе, а после постепенно продвигаться на восток. Но начинать надо уже сегодня! Край – завтра!

– И на какой же линии ты планируешь дать первый бой? – Сказать, что Пономаренко не понравилось то, что он услышал, значило не сказать ничего. Но, с другой стороны, к нему пришли с очень важным предупреждением и с ним советовались, как поступить лучше! А это в условиях царившего повсеместно кляузничества и сплошного недоверия людей друг к другу, стоило ой как немало.

– Скажем так, Брест, Белосток и Гродно, а также всё, что западнее, я защищать не планирую. Это не города. Это капканы для любых находящихся в них частей. Как пойдёт дело дальше, тебе сейчас никто точно сказать не сможет. Но выстраивая фронт по рекам Зельва и Ясельда, а далее по Щаре и Огинскому каналу с опорой на Лиду, Барановичи, Пинск я планирую задержать немца надолго, – вытащив из планшетки ещё один лист бумаги, генерал армии принялся зарисовывать на нём указанные населённые пункты с реками, не забыв поставить и точку обозначающую Минск, чтобы стало понятней о каких расстояниях и территориях идёт речь.

– Надолго – это насколько? – аж скрипнув зубами от негодования, Пантелеймон Кондратьевич всё же нашёл в себе силы не разразиться площадной бранью, а уточнить сей немаловажный момент. Ведь в одном его собеседник был прав – спрос будет не только с командования военного округа, но и с него, как с руководителя республики. Особенно если Павлов впоследствии даст показания, что уже 16 июня предупредил его о скором начале войны, а он ничего не предпринял. И спрос этот будет ой каким немалым. Однако прежде требовалось провентилировать данный вопрос у его «кремлёвских покровителей», чем он и собирался заняться сразу же по завершении данной беседы.

– Полагаю – на неделю точно. Возможно даже на две. Слишком многое будет зависеть от работы нашей авиации и артиллерии. Но точно не больше указанных сроков. Так что всё, что находится восточнее этой линии, можно будет эвакуировать уже после начала боевых действий.

– Почему не больше двух недель? Почему не месяц, к примеру, или не два? – первый секретарь желал понять логику появления таких сроков, чтобы, возможно, предложить что-нибудь для их изменения в большую сторону.

– А у меня даже по штату авиационного топлива суммарно в запасах вообще на всех складах и базах, включая неприкосновенный резерв, должно иметься всего на 2 недели боёв ВВС округа. – Правда, рассчитывались эти данные из соображений того, что истребитель будет делать не более 30 вылетов в месяц, штурмовик – не более 24, бомбардировщики – не более 15, а дальние и тяжёлые бомбардировщики и вовсе осуществят всего по 10 вылетов. Потому Дмитрий Григорьевич сделал пару немаловажных уточнений. – По факту же бензина и того меньше! Но с учётом интенсификации боевой работы всех без исключения лётчиков и неизбежных при этом солидных боевых потерь, то на то и выйдет. Так что через 10–14 дней после начала войны мне уже нечем будет заправлять то, что останется от наших военно-воздушных сил, если, конечно, не начнутся поставки горючего со складов внутренних округов. Но тут я исхожу из худшего варианта развития событий, чтобы не тешить себя пустыми надеждами. Железные дороги, скорее всего, окажутся забиты эшелонами с пехотными частями. Да и противник непременно начнёт по ним интенсивно работать своими бомбардировщиками. А потому снабжение временно начнёт хромать на обе ноги как раз в указанный мною период и нам, хотим мы того или нет, придётся снова отступать. Как минимум, до старой границы.

– Да как так-то! – в сердцах шлёпнул рукой по своей же собственной ноге Пономаренко.

– Ха! Это ты, Пантелеймон Кондратьевич, ещё не в курсе, сколько у меня топлива для наших новейших танков в закромах имеется! Вот уж где ужас, как он есть!…