Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 51 (всего у книги 53 страниц)

Глава 25

Я вошёл в землянку и закрыл за собой дверь. Запахи пота и бензина внутри были весьма стойкими, а тяжёлое дыхание пленного немца таким громким, что заглушало звуки снаружи.

Источниками света в землянке были несколько керосиновых ламп. И в этом полумраке штабной землянки я более тщательно рассмотрел вражеского пилота.

Это был коренастый, широкоплечий мужик с грубоватым лицом и массивной челюстью.

Несмотря на разорванную штанину и пропитанную кровью повязку на ноге, немецкий лётчик сидел на табурете спокойно. Он не пытался держать идеальную выправку, но от всей его фигуры исходила аура агрессии, упрямства и подавленного бешенства.

Он сидел без куртки и своего креста, который рассматривал Коровин.

– Не просто Рыцарский крест, а с дубовыми листьями, – сказал мне Василий Иванович и отбросил в сторону награду немецкого лётчика. – Ну что, долетался, чёрт⁈

Коровин посмотрел на немца и улыбнулся.

После этого командир полка несколько раз потёр об себя ладони, которыми держал Крест. При этом сильно скривился от неприятного ощущения, что держал в руках высокую фашистскую награду.

– Чем я могу вам помочь? – спросил я, подходя ближе к столу.

– Знания твой нужны. Я с ним попробовал поговорить, а он совсем ни «бе», ни «ме», ни «ку‑ка‑ре‑ку». Одно слово – нерусь, – махнул рукой Коровин и полез в карман за папиросами.

– Так… он же немец, товарищ майор, – услышал я знакомый голос из угла комнаты.

– Да какая разница? – отмахнулся Василий Иванович.

Там, где должен был сидеть штабной писарь, в это время находился исполняющий обязанности адъютанта моей эскадрильи Тимофей Скворцов. Этот щуплый парень в больших очках переписывал все вещи, найденные при сбитом немецком лётчике.

Я подошёл к нему ближе, чтобы рассмотреть изъятые вещи.

На столе перед Тимохой лежали личный жетон овальной формы, пистолет Вальтер ППК, наручный компас, портсигар, бензиновая зажигалка и часы с надписью Hanhart. Но самый интересный предмет это баночка шоколада с кофеином Scho‑Ka‑Kola.

– Андрюха, давай к делу. Я прям вижу, как он хочет поговорить, – торопил меня Коровин, откладывая в сторону полётную карту немца и передав мне «зольдбух».

Я открыл личные документы и прочитал, кто же был перед нами. С трудом, но я удержался, чтобы не показать своё удивление. Похоже, что вновь передо мной известная личность среди немецких пилотов времён Великой Отечественной войны.

– Обер‑лейтенант Оскар‑Хайнрих Бэр. 51‑я истребительная эскадра, 4‑я группа, командир эскадрильи, – произнёс я на немецком, а затем и на русском.

– Верно. Можно просто Хайнц. Хоть кто‑то из вас прочитал правильно моё имя, – прокомментировал Бэр мои слова.

– Это было не сложно, – ответил я ему на немецком, обошёл и сел на ящик, стоящий напротив.

Взгляд у Бэра был как у волкодава. И теперь Хайнц сфокусировался на мне. В его глазах не было страха. Зато надменности и презрения хоть отбавляй. Видимо, он по‑прежнему считал себя «сверхчеловеком», представителем арийской расы, лучшим из лучших.

И наверняка он считал, что имел на это право. Насколько я помнил из истории, он сбил огромное число самолётов. К этому моменту более 80‑ти сбитых.

Но был один нюанс – за время всей войны его сбивали 18 раз, но он всегда приземлялся на своей территории или успевал добраться до своих. Так что у меня получилось сделать так, чтобы он больше не «мучился».

– Вы хорошо говорите на немецком языке, – произнёс Бэр и откинулся назад на стуле.

Однако презрительная ухмылка ни на мгновение не сползла с его лица.

– Андрюха, давай спроси про дислокацию его части. Сколько и какие самолёты у них в эскадре? Количество личного состава… – начал говорить Коровин, но в это время открыл рот и немец.

Он не мальчик уже, так что прекрасно понимает, о чём мы будем спрашивать. Бэр вскинул подбородок и начал говорить.

– Слушайте сюда, вы узнали моё имя и звание. Больше ничего не узнаете. Я не собираюсь разговаривать с унтерменшами, которые летают на… дровах, – усмехнулся немецкий лётчик, и я перевёл его слова.

Коровин усмехнулся и хлопнул по столу.

– Ты ему скажи, что ты тот самый советский лётчик, который только что сбил его на этих самых «дровах», – сказал Василий Иванович.

Когда Бэр услышал от меня перевод, то начал хохотать. Да так противно, что желание «втащить» ему только увеличилось. Оно и так было запредельным, но его ржач заставлял вскипать.

– Я почти вытянул машину наверх, и тогда бы ушёл за облака. Вы побеждаете только случайно, потому что вас много. Вы не умеете воевать, так как это делаем мы, – продолжал злобно улыбаться Бэр.

Похоже, что разговора не получится. Я перевёл всё Коровину. Тот надул щёки и задумался. Обер‑лейтенант в этот момент повернулся к нему и ухмыльнулся в лицо.

– Ха! Лек михь ам арш, – выругался фашистский лётчик.

Это можно было примерно перевести, как требование «поцеловать его в задницу».

– Чего он сказал? – спросил у меня Василий Иванович.

– Не уверен, что вам захочется это знать, командир.

Тут уже напрягся военный комиссар полка Храмцов. Он делал какие‑то пометки у себя в блокноте.

– Переведи, Андрей, – сказал Виталий Павлович.

Я взглянул на Коровина и тот несколько раз кивнул.

– Сами напросились. Гражданин «немец» просит вас поцеловать его в…

Договорить я не успел, поскольку окончание фразы Коровин понял сразу. Он резко вскочил, потянулся к немцу и схватил того за самое‑самое «чувствительное» место. То, которое все суют в «нужные и ненужные» дела.

– Ауа! – вскрикнул немецкий лётчик, когда Василий Иванович схватил его за нос и начал крутить ему «сливу».

– Ах ты тварь фашистская! – воскликнул Коровин, прокрутив кончик носа пальцами.

Я рванул к командиру и успокоил его. Он отпустил фрица, достал платок и начал вытирать руку. Немец немного пощурился и вновь надменно начал смотреть на всех. Правда теперь уже с багровой отметиной на носу. Ещё и губы скривил в издевательской усмешке.

– Дикари! У меня восемьдесят побед. Вы, унтерменши, летаете на фанерных гробах. Я жёг вас десятками и буду жечь. То что я здесь – просто статистическая погрешность, дурацкая случайность. Вот увидите, через месяц наши танки войдут в Москву, а меня освободят, и я буду пить шнапс в доме с видом на ваш горящий мавзолей. А вас всех повесят.

Коровин нахмурился, не понимая слов. Я не стал переводить и сделал шаг к пленному. Присев напротив, я подался вперёд и оказался лицом к лицу с фашистом.

Бэр скривил губы в хищной ухмылке. Несмотря на рану, он выпрямил спину, стараясь выглядеть хозяином положения.

– Вы можете радоваться этой мелкой удаче. Вам всё равно не победить. Триумф фюрера, триумф великой Германии вот‑вот настанет. Нет силы, что победит нас, – пытался Бэр меня убедить.

Я не стал отвечать, а только придвинулся ещё ближе к немецкому лётчику. Теперь я смотрел прямо в бледно‑голубые глаза Бэра.

Что я в них видел? Злобу, надменность, жестокость. А ещё ненависть ко всему русскому миру. Да не только к нему. Сидящий напротив меня обер‑лейтенант просто фанатик, сошедший с ума от своей исключительности.

Бэр смотрел на меня с высокомерным прищуром, пытаясь как бы задавить уверенностью.

Мой взгляд оставался неподвижным. Я не моргал, изучая врага.

– Великий Рейх победит, это вопрос нескольких недель, – произнёс Хайнц, но уже не так лихо.

Похоже, что в этот момент его непробиваемая уверенность дала трещину. Правый глаз немца нервно задёргался. Он сделает судорожный вдох, пытаясь отвести взгляд, но снова заставил себя смотреть на меня.

И тут я заметил, как по его переносице начала медленно скатываться капля пота. Следом и на лбу появились испарины. Он начал часто моргать, не выдерживая этой давящей тишины. Спесь «сверхчеловека» начала ломаться.

– Вы не войдёте в Москву. Весь ваш паскудный Рейх захлебнётся собственной кровью и сдохнет на руинах Берлина.

Я отклонился назад и встал, смотря сверху вниз на Бэра.

– Но ты этого не увидишь. Для тебя война закончилась сегодня. Твоё будущее – это гнилой барак в Сибири, цинга и вечная мерзлота, долбить которую у тебя скоро не останется сил.

Тут заволновались Коровин и Храмцов.

– Андрюха, ты… того… спокойно, – услышал я Коровина.

– Да. Николаич, он ещё нужен. Скоро за ним приедут, – добавил Храмцов.

Я кивнул, перевёл всё, что я сказал Бэру, и вновь взглянул на немца. Он уже не поднимал на меня взгляд, а только с трудом сглотнул. Будто у него в горле застряла вся та информация, что я ему довёл.

В это время прозвучал звонкий металлический треск полевого телефона УНА‑И на столе Коровина. Тот снял трубку и представился звонящему.

– Да, здесь. Понял, ждём. Ничего… ничего не предпринимаем. Оказали, оказали, к сожалению. А как я ещё по‑вашему должен к нему относиться⁈ Вот и приезжайте быстрее, пока он ещё живой и я его не расстрелял. Всё! – громко сказал Василий Иванович и с грохотом положил трубку телефона.

– Кто? – спросил Храмцов.

– Хер в чёрном пальто. Особисты, короче. За этим уже едут. Переживают, чтобы мы его не убили, – заворчал Коровин и достал папиросу.

Василий Иванович закурил и уже показал мне, что могу идти отдыхать. Однако тут прорезался голос у Бэра.

– Если ответите мне на один вопрос, я дам вам нужную информацию, – сказал Хайнц.

Я перевёл слова немца, и Коровин сел на своё место. Он молча кивнул и затянулся папиросой.

– Какой вопрос?

– Я хочу увидеть советского лётчика с позывным 88, – произнёс Бэр.

Василий Иванович поморщился, а Храмцов подсел ближе к столу командира.

– Зачем вам этот лётчик? – спросил Виталий Павлович, и я перевёл вопрос Бэру.

– Он сбил нашего «Фати» Мёльдерса. А ещё разведка прожужжала нам все уши этим позывным, что он сбил родственника Геринга.

Так‑так! Сюжет совсем уж фантастический, но у немцев авиационная разведка работала очень системно. Они перед каждым вылетом доводили информацию о наших частях, численности, тактике и уровне подготовки. Однако, чтобы вот так вычислить лётчика по позывному весьма сложно. Радиостанции работали плохо, а эфир был забит шумом. Да и мало ли у нас летает с позывным «88».

Но ведь Бэр назвал конкретный позывной из сотен возможных. Слишком велико совпадение.

– Почему спрашиваете у нас? – спросил я.

– Потому что этот лётчик летает где‑то на этом направлении, – сказал Хайнц.

Коровин кивнул и начал говорить. Я старался сразу переводить за ним.

– Обер‑лейтенант, я знал того летчика. Он был хорош. Но он погиб. На следующий день после того, как сбил какого‑то вашего командира. Теперь под его позывным летает старший лейтенант, – сказал Василий Иванович и показал на меня.

Бэр скривился и взглянул на меня.

– Достойная замена. Давайте карту, – ответил немецкий летчик и Виталий Павлович положил перед ним его же планшет.

После нескольких вопросов Бэр вновь «встал в позу» и вспомнил о том, что он представитель «высшей расы». Информацию, которую он дал, всё равно ещё придётся проверять. Тем более, её необходимо было передать в разведотдел армии.

Выйдя из землянки, я сразу же попал в эпицентр средневековых баталий.

Крепостью выступал кузов полуторки, а осаждающими – пара десятков человек от простых механиков до красноармейцев. Они все толкались между собой, заламывали друг другу руки и пытались прорваться в кузов ГАЗ‑АА.

– Ты обалдел⁈ Кто ездил за этим парашютом⁈ Вы тут сидели, – кричал один из бойцов механику из первой эскадрильи.

– Закрой рот! Не ваш трофей. Подобрали его, как стервятники, а теперь между собой порезать решили, – отвечал ему другой механик.

– А ну закрылись оба! Вообще, не наше это. Вон, пускай лётчики решают. Они же сбивали! – заорал ещё один техник.

– И что⁈ Мы ездили, мы пленного фашиста привезли. Значит, и наш трофей, – надрывался сержант из батальона аэродромного обслуживания.

В центре всей этой людской массы возвышался, словно орёл на вершине, сержант Шамиль Мусаев. Он таким образом охранял парашют сбитого немца.

– Э‑э‑э, куда грязными лапами⁈ Я сейчас кому‑то эту руку откушу, – возмущался Шамиль, отпихивая кого‑то рукой.

– Слышь, Шама, отдай по‑хорошему! – пыхтел багровый техник, пытаясь зацепить ткань.

– Мусаев, совесть имей! – кричал один из бойцов, изо всех сил дёргая за стропу.

В этот момент через борт в кузов неуклюже перевалился Вася Пупкин. Он поправил съехавшую пилотку, взялся за край парашюта и, глядя на разъярённых техников, заговорил с расстановкой, чуть в нос.

– Извините, пожалуйста. Вы, конечно, делаете очень важное дело. Но тянуть чужое имущество не совсем вежливо…

– Вай ме! Вася, не нуди, и дай им по рукам! – крикнул Шамиль, перехватывая стропы.

– А не могли бы вы, будьте так любезны, отпустить этот край? Понимаете, этот парашют сбил наш товарищ командир… – обратился Вася к вспотевшему технику.

Тот от такой вежливости сначала и правда бросил край, а потом одумался. Делёжка не прекращалась. Понятно, что по закону всё что добыто в бою, является трофеями и должно быть сдано. В нашем случае – укладчику парашютов. И то, если даст команду Коровин, как командир полка.

Но с уставными парашютами у нас всё нормально. Так что есть более важное направление, где немецкий шёлк нужен в первую очередь.

Я направился в толпу «парашютистов», чтобы этот спор остановить. В этот момент на горизонте появился Акимович. Крепкий и авторитетный механик мгновенно оценил ситуацию, когда увидел, что я иду к машине.

– Разошлись! – громко пробасил Донских, подойдя к кузову «полуторки».

– Разошлись! Командир наш идёт, – повторил за ним Шамиль.

Все сразу отошли от машины и начали поправлять одежду. Лица у всех были красные от криков.

– Вы чего тут устроили? Из‑за куска ткани поубивать друг друга решили? – посмотрел я на всех участников спора.

– Товарищ старший лейтенант, но мы же… – начал говорить сержант из БАО, но когда я на него взглянул, он замолчал.

Я подошёл к кузову и посмотрел на парашют. С виду целый и вполне себе может пригодиться в хозяйстве.

– Акимыч, ты старший. Доставить товарищу Куйко в медпункт. Всё что останется, поделить поровну, но по потребностям полка, ясно?

– Да, командир. А Василий Иваныч против не будет? – уточнил старший техник моей эскадрильи Кукин.

– Я решу вопрос. А теперь всем разойтись.

К вечеру приехали представители Особого Отдела армии и посадили Бэра в свою «Эмку» на заднее сиденье. Так закончилось его пребывание в нашем полку.

Перед ужином я провёл полный разбор полётов со своими лётчиками. Особо разбирали, как нам с Василием сегодня удалось противостоять четырём мессерам во время их атаки на группу ЛаГГ‑3, которые перегоняла бригада Сарской.

Всё вечернее собрание провели на улице перед палаткой.

– Завтра, Борисыч, со своим звеном летите на прикрытие «горбатых». Налёт будет большой. Старший группы будет Шадрин. Он со своим звеном идёт выше вас в атакующей группе. Вы – в прикрывающей. От штурмовиков не отходить. Это понятно? – спросил я, показывая на построение в виде камней на земле.

– Да. Сразу двумя звеньями идём? – уточнил Артемьев.

Он, как опытный лётчик понимал, что если большой налёт, то и цель «жирная».

– Подтвердил. Будьте внимательны. Погоду завтра обещают солнечную. А как у нас мессеры атакуют от солнца, вы знаете, – ответил я.

Мы быстро разобрали как ребята будут действовать в парах, и они разошлись по своим «делам» перед сном.

Я подошёл к рукомойнику, чтобы плеснуть немного воды на лицо. Она, конечно же, ледяная, но бодрит лучше всего. В это время услышал шаги позади себя.

– Закаляетесь? – задала мне вопрос девушка.

Голос я узнал. Это была наша гостья Светлана Сарская. Девушка закуталась в реглан, а на голове у неё был берет. Явно «неуставной».

– Бодрюсь. Симпатичный у вас берёт, – сказал я, вытираясь полотенцем.

– И тёплый. Не всё же в фуражке или шлемофоне ходить. Не пройдётесь со мной? – спросила Света.

Не так уж мы и близко знакомы с ней, но в приятной женской компании провести вечер было бы неплохо.

– Раз дама просит. Почему бы не пройтись.

Глава 26

Мы вместе с Сарской прошлись по расположению, натыкаясь то на продолжающих работать механиков, то на бойцов из БАО.

– Наблюдала, как вы объясняете полёты в парах. Это не совсем по Уставам. Вас ещё не наказывали? – спросила Света.

– Нет, но ворчали периодически.

Я вкратце рассказал ей, почему в парах летать лучше. Затронул и полёты «этажерками». В общем, пересказал весь набор тактических навыков, которыми мы в полку стараемся овладевать в совершенстве.

– Если взять научно, то всё вы говорите правильно. Почему высшее командование ещё не взяло ваши разработки? – спросила Света.

– Это не так‑то просто взять и всей авиацией начать летать по‑новому. Да и вряд ли мы одни такие, кто уже летает парами. Думаю, что и в запасных полках уже такое показывают и новые боевые авиационные части будут на фронте так летать.

Сарская кивнула и сложила руки на груди.

– Сейчас все средства хороши. Всё что работает на победу, должно использоваться. Так, что дерзайте, – улыбнулась мне девушка, аккуратно погладив по плечу и дотронувшись пальцем до кончика носа.

– Звучит так, будто вы мне это разрешаете делать, – сказал я.

– Может и так, – подмигнула Светлана, и мы пошли дальше.

Я расспросил Сарскую, как она попала в авиацию. Для этого времени её путь был абсолютно идентичным десяткам лётчиков, ведь перед войной в Советском Союзе произошёл настоящий бум развития авиации. После аэроклуба она закончила Военную школу лётчиков в Энгельсе. Ещё через год перешла на работу в НИИ ВВС. Интересно было послушать, как такая хрупкая девушка ставила рекорды скорости на самолёте УТ‑1 и осуществила длительный перелёт на экспериментальном ЦКБ‑30, будущем ДБ‑3.

– А вы меня в газете не видели? – спросила Света.

– Да как‑то не заметил, – ответил я, чем несколько расстроил девушку.

– Понятно. Значит, не читали о нашем перелёте с Хабаровска во Львов?

– Видимо, был в тот момент занят обучением.

– Жаль. Я там на фотографии хорошо получилась рядом с товарищем Калининым и Ворошиловым.

Света скосила на меня взгляд, ожидая какой‑то реакции на то что она была рядом с такими известными политическими и партийными деятелями страны. Но я даже не среагировал на это.

– Хм, а вас мало чем можно удивить, товарищ Михайлов, – улыбнулась Света.

Я проводил девушку до женской палатки и уже собирался попрощаться, но Сарская меня остановила. Она посмотрела на меня, улыбнулась и шагнула ещё ближе. В тусклом свете керосиновой лампы на входе в палатку её рыжие волосы отливали медным цветом, а в карих глазах буквально плясали лукавые искорки.

– Знаете, Андрей. Смотрю на вас и вижу, что вы даже сейчас просчитываете траекторию нашего с вами сближения, – сказала Светлана.

Её бархатный голос стал совсем тихим. Девушка она очень красивая. Я поймал себя на том, что мне отчаянно нравится смотреть на неё. И отрываться не хочется.

– Думаю, что уже расчёты излишни. Вы и так рядом.

– А могу быть ещё ближе, – совсем тихо сказала Света и приблизилась вплотную.

Настолько близко, что её грудь стала упираться в мою. Под её формой угадывалась хрупкая, но очень женственная фигура, а от волос едва уловимо пахло чем‑то мирным и домашним.

Как‑то сразу Светлана начала «сокращать дистанцию».

– Ты делаешь успехи, командир, – улыбнулась она и потянулась ко мне.

Света прикрыла глаза и нежно прикоснулась своими губами к моим на несколько секунд. Было неожиданно, но очень приятно.

– Это за сегодняшнее спасение, – подмигнула Сарская.

И тут за спиной послышался звук моторов машин. В глаза начали светить фары, а сами машины остановились рядом со штабной землянкой. Это была одна полуторка и ГАЗ‑М1.

– Это за нами, Андрей.

– В смысле, за вами, верно? – уточнил я.

Светлана рассмеялась и поправила съехавший берет. Она сделала шаг чуть назад и посмотрела на меня.

– Да. Убываем в тыл. Потом из Глоково самолётом в Москву. Перегон завершили, получили нужные данные и… эмоции, – улыбнулась Сарская, тронув меня за кончик носа.

Девушка сунула руку в карман галифе и вытащила крошечный, сложенный вдвое листок. Следом она ещё раз приблизилась ко мне, чуть отодвинула ворот куртки и медленно скользнула рукой по груди к карману гимнастёрки, не сводя своих глаз с меня.

Медленно Света вложила бумажку в карман.

– Что это? Письмо наудачу? – спросил я.

– Лучше. Это мой московский адрес и номер телефона. Когда будешь в Москве, звони. Не стесняйся.

Она плавно убрала руку, задержав манящий взгляд чуть дольше положенного, и медленно обошла меня в направлении машин.

– Спокойной ночи. Смотри, не потеряй мои координаты.

Через пару минут машины уехали, и я направился к своей палатке. Проходя мимо штабной землянки, меня окликнул Коровин, который провожал группу Сарской.

– Гуляешь? – спросил Василий Иванович.

– Вечерняя прогулка. Кстати, отправили пленного? – подошёл я к комполка.

– Да. Недолго здесь были ребята из Особого отдела. Кстати, наш общий «друг» звонил, – посмеялся Коровин и затянулся папиросой.

– Уж не Вилор ли Владимирович?

– Он самый. Грозился меня снять за то, что ты в окопах пробыл неделю и чуть не погиб. Вот видишь, до сих пор трясусь.

Мы поулыбались с Коровиным, и я поднял голову вверх. Небо сегодня было безоблачным, и можно было разглядеть много созвездий.

– Знаешь, Андрей, я тут вспомнил, что Бэр ведь летал с ещё одним экспертом.

– Да. Можно сказать звеном работали. А что?

– Просто… этот второй ещё остался.

– Значит и его выведем из строя. Как Бэра.

Коровин кивнул и затушил папиросу об подошву ботинка.

– Да, и про Сарскую. Ты бы с ней поаккуратнее. Она дама серьёзная. Своего не упустит.

– Под «своим» ты меня подразумеваешь? – посмеялся я.

– Мне кажется, ты ей приглянулся. Она про тебя всё расспросила. Особенно личный счёт и как ты командуешь.

– И ты ей так просто рассказал, да? Не странно, что вот так мной она интересуется? А вдруг она шпионка?

Коровин улыбнулся и пожал мне руку.

– Мало ли что в голове у влюблённой дамы, – развёл руками Коровин.

– Если разок под луной прошлись, это ещё не говорит о большой любви, – сказал я Василию Ивановичу.

– Но с чего‑то же надо начинать. Доброй ночи!

Я сразу заметил к своей персоне внимание со стороны товарища Сарской. Да и она сама как бы девушка‑то весьма красивая. Её невозможно не заметить. Она броская, яркая, рисковая, и в чём то даже дерзкая.

Пройдя несколько метров от штабной землянки, я увидел, как в сторону медицинского пункта «проскользнул» чей‑то силуэт. Даже гадать не надо, кто отправился на приватную беседу с медиками. Только у одного из моих товарищей образовалась сильная «зависимость» от посещения медпункта.

В палатке уже все спали, когда я решил сесть за письмо сестре. Оставалось ещё немного дописать и можно было отправлять весточку.

Странное ощущение, но во мне будто уживались два человека. Один мой предшественник, который помнил свою сестрёнку. Как он с Машей играл в доме родителей, как учился на дому наукам и разучивал вальс с ней прямо у тёплой печи в небольшой комнате. А ещё помнил, как она его провожала в лётную школу. Была одна Маша на вокзале и никаких более родственников с ней рядом.

А второй человек, это я из будущего. Отца не помнил, а воспитывал меня дядя. И мне всегда казалось, что я один. Ни братьев, ни сестёр. Своей семьи не построил.

Так что раз в новой жизни есть родственники, надо с ними держаться. Тем более, Маша писала, что и брат объявился.

От своих размышлений я вернулся в реальный мир и продолжил дописывать письмо в полумраке палатки. Меня даже не отвлекали всхрапывания Артемьева и Пети Кожина.

И в этот момент в палатку вошёл Ростислав Шадрин.

– Добрых вечеров! – сказал я.

– Ага, – проворчал командир первой эскадрильи.

Он шагнул дальше, зло сорвал фуражку и швырнул её на свою пустую койку. При свете керосиновой лампы на правой щеке Ростислава отчётливо алела свежая пятерня.

Похоже, Зина Куйко не сдаётся на милость ловеласу.

– Я смотрю, ПВО нашего медпункта работает без сбоев? – спросил я, откладывая карандаш.

– Смейся, смейся, Михайлов, – проворчал Ростик, обиженно потирая щеку.

Я посмеялся, сложил письмо в треугольник и убрал в гимнастёрку. Ростислав разделся, подошёл к буржуйке и присел рядом с ней, обогревая руки.

– Нет у этих женщин сердца. Я к ней со всей душой, с самыми чистыми намерениями. А она… опять по морде.

Ростислав отошёл от печки и сел напротив меня.

– Ты свой… точнее, свою «открытую душу» куда пытался пристроить? – спросил я.

Шадрин напрягся, сжал кулаки и продолжил.

– Я ей говорю: «Зиночка, ваши глаза сияют ярче, чем звёзды в летнюю ночь». Хотел приобнять аккуратно, от избытка чувств. А она мне как закатает по физиономии. Я же лётчик, командир. Можно сказать, Сталинский сокол.

– Ну да. Хорошо, что не Гудзонский ястреб, – ответил я, стараясь не разбудить спящих.

– А это ещё кто? – переспросил Ростик.

– Да никто. Я же тебя предупреждал – девушка замужем. А ты этого понять никак не можешь. Как будто не может быть такого, чтобы девушке ты был неинтересен.

– Нет. Я всегда был им интересен… ой, ничего ты в романтике не понимаешь, Андрюха, – махнул рукой Шадрин и пошёл к себе в кровать.

Ростислав лёг и повернулся сначала к стене, но потом вновь ко мне.

– Николаич, ну может ты с ней поговоришь?

– О чём? Мол, Зиночка, дай шанс Ростику, и всё равно, что ты замужем. Не неси пургу, – ответил я.

– Ну, дружище. Я уже не знаю, что делать. Влюбился, значит. Прям по уши!

Обалденное признание капитана Шадрина! Как будто не понимает, что для любви нужны два человека. Это как минимум.

Только я собирался ответить ему, как в другом углу заскрипела кровать.

Кто‑то громко зевнул, и после чего из‑под одеяла показалась голова Васи Пупкина. Он сонно похлопал глазами, уставился на пылающую щеку капитана и деликатно кашлянул.

– Извините, товарищ капитан, что вмешиваюсь. Но вот моя мама всегда говорила: чужая душа – она как улей с мёдом. Если с ходу голыми руками лезть, без дымаря, да ласкового слова, то только по морде от пчёл и получишь.

Я посмеялся, поспешно закрывая рот ладонью, чтобы не разбудить остальных.

– Спи давай. Тоже мне, пасечник нашёлся, – проворчал Ростислав.

– Просто мама учила: если человек обжёгся, надо ему добрым советом подуть. А вы, товарищ капитан, в следующий раз ей конфету подарите. Мама говорила, от сладкого даже самые строгие пчёлы добреют…

Шадрин только махнул рукой, отвернулся к стенке и с головой укрылся. Я уже не в силах сдерживаться, беззвучно трясся от смеха.

– Спокойной ночи, пасечники, – буркнул Ростислав.

Утром я ещё раз проверил своих ребят, которые летели на прикрытие штурмовиков сегодня.

Артемьев был как и всегда серьёзен и постоянно что‑то бурчал под нос. Его ведомый старший сержант Булкин в отличие от Борисовича под нос не бурчал. Зато он в нём ковырялся.

– Слава, ну хорош уже нефть там искать, – сказал я, одёргивая Булкина от его нервного тика.

– Командир, ну ноздри забились. Надо… про… прочистить… ай! – воскликнул Слава.

Он как раз запихал в нос аж наполовину пальца. Что там можно так глубоко искать мне непонятно. Тем не менее «глубинное бурение» Булкина было остановлено хлопком по рукам от Артемьева.

– Всё, прекратил, – сказал Слава.

Мы быстро прогнали некоторые особенности и провели пеший по‑лётному с другим звеном. Старший всей группы был Шадрин, но он пока не появился.

Уже и Зина Куйко пришла на стоянку, чтобы проверить состояние ребят, а командира первой эскадрильи всё нет. Я подошёл к старшему военфельдшеру и встал рядом с ней, смотря как парни общаются между собой в ожидании Ростика.

Начальник медицинского пункта Зина Куйко стояла рядом, сложив руки на груди. Слабый ветер развевал выбившуюся из‑под берета прядь рыжих волос.

– Всё нормально, Зин? – спросил я.

– Да, а что?

– Нет, ничего. Как спалось?

Зинаида улыбнулась и посмотрела на меня пристально.

– Нормально. Только я и моя койка в медпункте. Говори уже прямо, что хотел?

Я улыбнулся и рассказал ей про Ростислава. Зина посмеялась и рассказала о визите.

– Уже и не знаю, как ему сказать. Предупредила, что в следующий раз удар будет аккуратный, но сильный. И не по щеке.

– И куда же? – посмеялся я, хотя знал ответ, куда бы направила свой удар Куйко.

– По большому «самолюбию» капитана Шадрина.

Через минуту появился и Ростислав. На вид он был спокоен, собран и настроен на вылет. Он поприветствовал лётчиков и подошёл к Зине.

– Товарищ старший военфельдшер, капитан Шадрин явился на медосмотр! Самочувствие хорошее, спал хорошо, завтрак съел весь, – вытянулся перед врачом Ростислав.

Зина улыбнулась и подошла к нему. Она осмотрела его, померила пульс и отметила в блокноте, что он прошёл медосмотр.

– Допущены, Ростислав. Удачи вам, – пожелала Зина.

Шадрин кивнул, но не отходил от старшего военфельдшера. Он мягко перехватил её руку и не отпускал.

Я стоял чуть в стороне и наблюдал за этой картиной. Ростик не спешил уходить. Надо признать, смотрелся Шадрин рядом с Зиной весьма эффектно. Он был крепкий, стройный и широкоплечий парень с правильными чертами лица. И в этот момент он смотрел на Зину так, словно перед ним была не строгий доктор в берете, телогрейке и гимнастёрке, а советская кинозвезда.

В глазах Шадрина читалась такая искренняя и совсем неприкрытая влюблённость. Зина слегка нахмурилась, явно ожидая очередного нелепого комплимента, но Ростик вдруг склонил голову и галантно, по‑гусарски, поцеловал Зине тыльную сторону ладони.

Куйко даже сказать ничего не успела, а только удивлённо распахнула глаза. Ростислав отпустил её руку и резко развернулся к стоящим неподалёку лётчикам.

– По самолётам! Запуск по зелёной ракете, – произнёс Ростислав, надел шлемофон и убежал к самолёту.

Зина отошла под деревья и присела на ящик, не сводя глаз со стоянки самолётов. Я же смотрел на своих ребят, кто и как занимает места в кабинах.

Всегда есть небольшое волнение, когда твои подчинённые летят на задачу.

Я видел, как Артемьев привычным движением накинул лямки парашюта и поднялся на крыло своего истребителя.

Булкин молча и сосредоточенно застегнул парашют. Затем, смешно переваливаясь под его тяжестью, полез в кабину.

Старшина Хачатрян подшучивал над механиком, пока готовился забраться в кабину. Он по‑хозяйски осмотрел капоты, перекинувшись парой слов с одним из мотористов.

Больше всех напряжённым был Петя Кожин.

– Петя, побыстрее, – крикнул ему Артемьев, который уже сидел в кабине.

– Да… сейчас… почти, – сказал Кожин.

Он топтался у крыла, пытаясь застегнуть парашютные ремни. Металлический карабин на груди никак не хотел защёлкиваться. Механик направился к Петьке, чтобы помочь, но я махнул ему, что сам это сделаю.

– Давай помогу, – спокойно сказал я, подойдя к Петру.

Я сунул карабин в замок до щелчка и подтянул ремни. Закончив, отступил на полшага и внимательно посмотрел на сержанта.