Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 53 страниц)

Его горящая машина клюнула носом и свалилась вниз.

Второй мессер ушёл в сторону, а я развернулся за своим ведомым. Он уже отвернул вправо и начал снижаться ко мне.

Только я успел выдохнуть, как рядом со мной будто что‑то взорвалось.

Звука выстрелов не было слышно. Зато был сухой треск. Фонарь кабины разлетелся, а в лицо полетела острая крошка плексигласа. В нос ударил запах сгоревшего пороха и палёной древесины.

В левый бок, чуть ниже рёбер, «прилетело» так, словно меня с размаху ударили дубиной.

От такого толчка меня швырнуло вправо. Левая рука соскользнула с рычага управления. В ушах что‑то звенело, а правая рука ослабла, разжимая ручку управления.

ЛаГГ‑3 провалился и начал крениться влево.

– 88‑й, ответь 01‑му! Ответь, 01‑му.

– Выводи! Выводи! – стоял крик в ушах.

Дыхание мгновенно сбилось и в глазах начало темнеть. Я ощущал, как под плотной гимнастёркой по левому боку тут же заструилась тёплая кровь.

– Выводи! – вновь прозвучало в ушах.

Я попытался сделать вдох, но это далось с большим трудом. Боль в левом боку прострелила такой вспышкой, что перед глазами появились серые круги.

– Выводи!

Глава 15

Мой истребитель ЛаГГ‑3 приблизился к самой земле. До макушек высоченных сосен оставалось не больше десяти метров.

В этот момент тело будто бы кто‑то подстегнул кнутом, а сердце и виски запульсировали быстрее. Тот самый всплеск адреналина, который помогает на короткое время работать с большей ясностью и скоростью даже с такой «дыркой» в боку, как у меня.

Правой рукой я сильнее схватился за ручку управления и начал выравнивать самолёт.

Сейчас тот самый момент, который бывает у каждого лётчика. Та самая ситуация, когда тебе кажется, что запахло гвоздиками и мокрой землёй.

Сознание начало плыть.

Чтобы не отключиться, я прикусил губу. Да так, что во рту образовался привкус металла.

Правой рукой я продолжал тянуть ручку управления на себя и вправо.

Левой рукой попробовал двинуть вперёд рычаг управления двигателем. В боку тут же почувствовал острую боль. Стиснув зубы, я с силой толкнул рычаг от себя до упора.

Мотор «кашлянул» и взревел. ЛаГГ начал содрогаться и перешёл в горизонтальный полёт.

Если бы пробило лёгкое, я бы уже захлебнулся кровавой пеной, а так дышать могу.

– 88‑й ранен, 88‑й ранен, – громко кричал в эфир кто‑то из лётчиков.

Голос я узнал не сразу. Это был мой ведомый Булкин.

Сквозь мутную пелену пота я бросил взгляд в одно из зеркал. Там сейчас маячил силуэт ещё одного ЛаГГа.

– 88‑й, тяни к своим. Тяни на восток. Тяни! – сказал в эфир Резников.

Вот уж его голос я узнал прекрасно. Даже сквозь пелену, падающую на глаза и гул набегающего потока. Мой ведомый Булкин пристроился чуть сзади и выше моего самолёта. Теперь он ходил широкой «змейкой», прикрывая меня.

Ветер с диким воем врывался через разбитый фонарь кабины, швыряя мне в лицо мелкую стеклянную крошку плексигласа. В нос теперь ещё бил едкий и удушливый запах горелого масла. На удивление, но двигатель работал в полном порядке. Похоже, что его не задело.

От сильной боли в левом боку я инстинктивно сжался. Теперь каждый вдох отдавался режущей болью в боку.

– Спокойно. Дотянем, – тихо сказал я в эфир, стараясь поймать ритм дыхания, при котором не так сильно будет болеть.

Кровь пропитала ткань гимнастёрки и начинала заливать штанину галифэ. Ещё и на кончик носа скатывались капли крови. Видимо, у меня ещё где‑то рассечение на лбу или между бровями.

Чувствую, как руки в перчатках взмокли.

В наушниках сквозь статический треск вдруг прорвался тяжело дышащий голос подполковника Малышева, командира штурмового полка.

– 01‑й, я 10‑й. Мы прошли «ленточку». Прошли «ленточку».

Эти слова подействовали несколько успокаивающе. Как минимум задача уже выполнена. Я скосил глаза вправо, и увидел строй «горбатых».

Ил‑2 шли над самым руслом извилистой реки, уходя плотным строем от линии фронта.

Булкин продолжал ходить надо мной «восьмёркой», гудя своим двигателем и прикрывая меня.

Чтобы не потерять сознание, я продолжал кусать губы до крови. Когда уже сил не было, то просто тёрся носом об гимнастёрку. Пару раз даже подставил лицо под поток воздуха из пробитого фонаря.

Через минуту мы начали пересекать линию фронта. Сверху она смотрелась как изуродованная, дымящаяся полоса перепаханной земли.

Силуэт истребителя ЛаГГ‑3 наши красноармейцы в июле 1941‑го практически не знали. Для них всё, что летит с запада, ещё и на предельно малой высоте это немецкие самолёты.

Первым к «ленточке» подлетел комполка Резников и пустил зелёную ракету. Таков был один из сигналов о том, что мы «свои».

Теперь и мне надо было себя обозначить. Я крепче схватился за ручку управления и несколько раз покачал крылом. ЛаГГ вяло накренился, а у меня в распоротом боку словно провернули штык.

– Вот же зараза! – вырвалось у меня от сильной боли.

Самолёт ещё несколько раз перевалился с крыла на крыло над самым передним краем. Но нашим красноармейцам внизу такого сигнала опознавания было мало.

Прямо по курсу из окопов потянулись паутины трассеров. Один раз даже прилетело по фюзеляжу.

– Да вы что, своих не видите⁈ – прокричал в эфир Резников, но его уж точно внизу никто не слышит.

Стиснув зубы до хруста, я отклонил ручку и выполнил подобие «змейки». Ощущение было такое, что надолго меня с такими манёврами не хватит. Ну либо свои пристрелят сейчас.

– Да кто там стреляет⁈ – вновь крикнул в эфир Батя.

Он уже заложил вираж, чтобы развернуться и пройти над позицией наших войск. Но тут со стороны пехоты словно кто‑то «выключил питание». Стрельба прекратилась.

И это хорошо ещё, что по нам не стреляли стоявшие чуть дальше зенитки.

Я уже начал чувствовать, как скользит левый сапог по полу кабины. Чуть опустил голову и увидел, что каблук левого сапога стоит в небольшой луже крови. Она была уже повсюду.

– 88‑й, всё мы уже над своей территорией. Как меня слышно? Не молчи, 88‑й, – услышал я в наушниках голос командира полка.

Я бросил взгляд влево и увидел, что ко мне пристроился ЛаГГ. С трудом, но я разглядел на борту номер 01. Это был самолёт Резникова.

Махнуть рукой у меня никак не получится, так что я медленно качнул самолёт влево‑вправо.

– Понял тебя. Будешь с ходу садиться. Сразу заходи, и о самолёте не думай, – продолжил он меня подбадривать.

В этот момент мне стало холодно. Это уже был верный признак сильной кровопотери. Меня охватила крупная дрожь.

Мозг совсем начал отключать периферийное зрение, оставляя только узкий «туннель» впереди.

– Не спать. Только не спать, – проговорил я себе вслух и снова прокусил до крови свою уже многострадальную губу.

Так вот и линия фронта осталась позади. До нашего Тройкино лететь совсем немного. Ближе полосы или аэродрома подскока у нас нет, а садиться «на брюхо» в поле совсем не хотелось.

Правую руку на ручке управления уже начало сводить судорогой от напряжения. Самолёт постоянно валился на левое крыло, и мне приходилось силой удерживать его педалями. Каждое миллиметровое движение ручкой управления заставляло напрягать мышцы спины.

Чтобы снять нагрузку, я всё чаще старался пользоваться триммером. Но чем ближе был аэродром, тем состояние становилось хуже.

– 88‑й, как ты там? – спросил командир полка Резников у меня в эфире.

– Живой. Буду с прямой заходить, – произнёс я.

Земля уже начала казаться мне мутной. Я уже представил, насколько трудно будет заходить на посадку, когда не можешь без боли отклонять органы управления. К тому же, была ещё одна напасть – грунт был мокрый после вчерашнего дождя. Если мы взлетали с «приключениями», то уж посадка будет не менее сложной.

– Вот и аэродром. Немного осталось. Вместе будем заходить, – сказал в эфир Резников.

Батя решил оказать мне поддержку на заходе. Это радует, но садиться я буду один. Резников же должен будет сделать проход над лётным полем. Иначе слишком рискованно садиться на такой грунт парой.

В зеркале я увидел, как начал отворачивать от меня в сторону Булкин. А с ним и остальная группа, вставая в вираж над аэродромом.

Высота 200 метров. Пока есть запас, я начал выпускать шасси. Щелчок крана и колёса вышли, встав на замки.

– Шасси на месте. Можешь заходить, – проговорил Резников, следуя со мной рядом.

Левая рука скользнула по рычагу управления двигателем. Силы постепенно покидали меня, но расслабляться не время. Нижняя губа дрожала, а зубы начали стучать от пробивающей моё тело дрожи.

– Высота 100 метров, – проговорил командир полка.

Скорость на приборе была уже 220 км/ч. Левой рукой я медленно, по миллиметру, переставлял рычаг управления двигателем. Тёмно‑зелёное лётное поле уже близко.

Высота 50 метров. Под фюзеляжем проносятся верхушки деревьев. Я быстро смотрю на приборы, бегая глазами между естественным горизонтом и приборной доской. Указатель скорости показывает 200 км/ч.

– Двадцать метров. Садись на три опоры. Полоса мокрая, – подсказывал мне Резников.

Он дальше не снизился и ушёл с проходом, проносясь над лётным полем.

Высота 10… 8… 5 метров.

Я плавно начал тянуть ручку на себя. Одновременно левой рукой убрал обороты почти на малый газ, чтобы можно было управлять на пробеге. Скорость начала падать. На указателе 200…190…180 км/ч.

Я с трудом выровнял самолёт над полосой. Стрелка указателя скорости задрожала на отметке 160 км/ч.

Касание! Самолёт мгновенно начал вязнуть в глине и пытаться скапотировать, то есть перевернуться через винт.

От боли в глазах потемнело.

Самолёт начал скользить по полю, пытаясь развернуться то вправо, то влево. Колёса вязли всё глубже. Я старался удерживать направление педалями. Левая нога пару раз проскользнула, но самолёт по‑прежнему держался по прямой.

Скорость начала падать рывками. Уже на указателе 140… 120…100 км/ч. Главное не тормозить. Одно нажатие на рычаг тормоза и ЛаГГ перекувырнётся.

Скорость 80… 60… 50 км/ч.

20 км/ч. Самолёт ещё тянет вперёд, но уже инерции почти никакой. Я выключаю правой рукой тумблер магнето, обрубая зажигание, и перекрываю пожарный кран. Винт дёргается в последний раз и замирает.

Совсем немного и… всё. ЛаГГ остановился.

В ту же секунду наступила тишина. Только снаружи с шипением испарялась вода, попавшая на раскалённые патрубки двигателя.

Дыхание всё такое же прерывистое. Виски пульсируют, а рана мгновенно начинает саднить ещё больше. Левая рука сползла на колено.

Дышать становилось всё труднее, а тело продолжает бить дрожь. Я с усилием разжал пальцы и убрал ладонь с ручки управления.

Я потянулся правой рукой, чтобы отстегнуть ремни. И в этот момент до меня донёсся гул мотора и громкое хлюпанье чьих‑то шагов по земле.

– Андрюшка! Терпи казак, атаманом будешь! Терпи, командир! – громко кричал Акимович.

Через секунду послышался топот по крылу, и надо мной нависла тень. С грохотом Акимович сдвинул разбитый фонарь и посмотрел на меня.

– Ты… я тебе самолёт… привёз, – с трудом проговорил я.

– Николаич, ты глазки‑то держи открытые. Вон, наша Наташа уже бежит, – приговаривал старшина, отстёгивая меня от кресла. – Сейчас, сынок. А ну, держись!

Голос Акимовича доносился словно из‑под толщи воды. Он помог мне вылезти из кабины.

– Акимыч, на носилки его. И в машину давай, – кричал кто‑то рядом.

– Пустите! Быстро его в медпункт, – прозвучал женский голос.

В этот момент меня положили на что‑то мягкое. Я уронил голову на бок и сразу же уловил резкий запах медикаментов и… земляничного мыла.

– И машину на эвакуацию сразу готовьте.

В этот момент передо мной возникло сосредоточенное лицо Наташи Рубель. Мир окончательно завертелся, и я отключился.

Глава 16

Сентябрь, 1941 года. Центральный научно‑исследовательский авиационный госпиталь Красной Армии.

Вновь перед глазами «голубая» полоска береговой черты. Солнце ещё скрыто за облаками, а мы уже следуем огромной «этажеркой» на запад.

Ощущение, что я нахожусь не на больничной койке, а в кабине истребителя. Левая рука аккуратно лежит на рычаге управления двигателем. Я до мельчайших деталей ощущаю ребристую рукоятку. Затем пальцы уже для меня привычным движением переходят на «штурвальчик» управления триммерами.

Мозг с идеальной точностью воспроизводит все движения, а рубец на боку уже не беспокоит.

– Справа заходит!

– Вижу! Фокеры!

Задираю голову и вижу, как на меня пикирует немецкий истребитель. Это уже не мессер со своим «худым» силуэтом. Впереди у этого истребителя огромный капот, похожий на бочонок. Широкие консоли крыла, а законцовки и капот выкрашены в яркий жёлтый цвет. Почти как большая оса стремится меня ужалить.

И тут вокруг этого силуэта вспыхивают ослепительно‑жёлтые огни, мерцающими вспышками. Ко мне потянулся сплошной огненный веер. А я только в этот момент начал уходить влево…

Удар, стук и глаза озарил яркий свет.

– Товарищи, доброе утро! Подъём! – прозвучал громкий женский голос.

Я открыл глаза и вновь очутился в темноте своей палаты. Помещение начало потихоньку наполняться звуками скрипящих кроватей. Из коридора отделения падал приглушённый свет.

– Товарищи лётчики, долго не разлёживаемся. На утренний туалет все. И не забываем, кого касается, про анализы, – продолжала громко говорить медсестра, идя по другим палатам.

– Петровна, ну дай поспать. Мне на фронт ехать уже сегодня, – призывал кто‑то в соседней палате к «милосердию».

– Вот там и поспишь. Всё равно в новый полк поедешь. Быстро наполнили баночки! Я за вами не буду полдня потом бегать с лотком.

Начинался очередной день в госпитале. Я спокойно встал с кровати и потянулся. Боли в левом боку уже не было. Рубец затянулся, а ребро, как оказалось после обследования и рентгена, восстановилось. Тем не менее я старался следовать всем физиопроцедурам и с удовольствием посещал соответствующий кабинет.

В нашей палате интерьер был самым простым.

– Как всегда, не дали доспать подольше, – ворчал один из моих соседей.

Это был капитан Гаврилов, командир эскадрильи одного из полков на Юго‑западном фронте. С первых дней он выглядел мрачным. Гаврилов прикрывал бомбёров в составе группы на ЛаГГ‑3. Был сбит и сел на вынужденную в лесу. Последствия были налицо, а точнее, на лице.

Плексиглас разлетелся, и лицо осталось исполосовано шрамами. Ещё и руки постоянно дрожали.

Гаврилов встал с кровати, включил свет и пошёл к зеркалу, которое у нас висело у входа.

– Саня, ну ты чего⁈ – сощурился мой второй сосед, который ещё лежал в кровати, накрывшись одеялом.

Всеволод прыгнул из горящего Як‑1. Всё вышло удачно, и даже оказался он недалеко от своих. Но тут немцы открыли артиллерийский огонь по квадрату, где Сева приземлился. По итогу, осколочные ранения и контузия.

– Уже и не уснёшь, а мне посмотреть надо, – огрызнулся Гаврилов и остановился у зеркала.

Сева встретился со мной взглядом и покачал головой. Вроде и спорить с Гавриловым не хочется, но характер у него всё равно непростой.

Капитан так каждое утро рассматривал своё лицо. Конечно, не каждый сможет принять своё лицо таким, как у Гаврилова, так что мы старались с Севой относиться к нему с пониманием.

Палата представляла собой просторное помещение с высокими потолками. Окна крест‑накрест заклеены бумажными полосами от взрывной волны. Но сейчас они были плотно занавешены чёрными шторами для светомаскировки.

Вдоль стен стояли железные койки с панцирными сетками. Между кроватями были простые тумбочки.

Пока я заправлял постель, в палату проскочил ещё один наш сосед.

– Вух, успел, успел, – шептал вбежавший молодой паренёк, поправляя штаны своей фланелевой пижамы.

Это был наш главный «пахарь» Ростислав. Все его знали, как Ростик. С ним было всё гораздо проще. Когда он сел на вынужденную и взорвал свой Як‑1, его пытались поймать немцы, но он ушёл. Правда получил осколочное ранение в самое «незащищённое место», а именно в ягодицу.

Но это не мешает ему ночью ходить в соседнее отделение.

– Опять? Слышь, Ростислав, ты доиграешься, – возмущался на него Гаврилов.

– Да тише, товарищ капитан. Я меру знаю. Одна ночь – одно посещение, – начал оправдываться Ростик и присел на свою кровать.

– Я тебе устрою. Комиссар пронюхает и поедешь отсюда с таким текстом в документах, что не отмоешься, – продолжал возмущаться Гаврилов.

– Вот насчёт помыться, да в баньке, да с квасом!

– Губу закатай, Ростик. В лучшем случае тётя Глаша тебя молочком в столовой отпоит, – сказал ему Всеволод, откидывая одеяло.

Выглядел Ростислав уставшим. Видно, что он явно «работал» всю ночь. На ноге был только один носок, а от него самого пахло сиренью – запахом дефицитного мыла.

Ростислав снял с себя рубаху и остался с голым торсом. Тут я и заметил красные полосы у него на спине. М‑да, ночка у него выдалась «страстная».

– Сегодня в каком отделении был? – спросил я.

Ростик загадочно улыбнулся и наклонился ко мне с соседней койки.

– В кардиологии. Там эта… ну такая с… – показывал Ростислав на себе какого размера «отличительная черта» его ночной подруги.

– Бардак, – ворчал Гаврилов.

– Да ладно тебе. Когда ещё мне… перепадёт… ох, я спать, – широко зевнул Ростик и завалился на кровать, накрывшись одеялом.

После такого неоднозначного подъёма я пошёл в умывальную комнату. Она располагалась в самом конце длинного коридора нашего отделения Врачебно‑лётной экспертизы.

Это было просторное помещение. Пол выложен мелкой плиткой, которая уже местами пошла сколами. Стены выкрашены синей краской, а верхняя часть и потолок побелены. Вдоль главной стены тянулся ряд массивных раковин с латунными кранами‑«гусаками». Горячая вода была редкостью, поэтому все в отделении «закалялись».

– Андрюха, пристраивайся справа, – махнул мне Сева, и я подошёл к свободному крану.

Умывальник быстро наполнялся людьми и специфическим армейским запахом. Это была смесь хлорки, хозяйственного мыла, мятного аромата зубного порошка и табачного дыма. В дальнем углу у открытого окна двое ребят курили, обсуждая последние новости.

– Вчера с одним разговаривал с «пешек». Их самолёты Пе‑2 убрали из‑под Смоленска. С Тройкино тоже 139‑й полк перебазировали… – рассказывал один из них, затягиваясь папиросой.

– А так вообще, как обстановка? Я позавчера сюда попал, 19 сентября, – говорил ему другой лётчик.

– Да пока затишье. Окопы все копают. Надо быстрее выписываться и в полк. А то так и отправят куда‑нибудь на эвакуацию и не успею к своим, – качал головой первый участник беседы.

Услышав номер своего полка, я быстро сплюнул зубной порошок, смыл с себя его остатки и повернулся к парням.

– Подскажи, а куда 139‑й полк уехал? – спросил я.

Надо было узнать, где теперь находятся мои однополчане, чтобы можно было потом к ним уехать после выписки.

– Да я так тебе не скажу. В Кубинку, скорее всего. Я слышал, что по Тройкино удар был. Там почти не осталось техники.

Значит, один налёт всё же получился у немцев и они ударили по нашему аэродрому. Если так, могут быть потери среди моих однополчан, чего совсем не хочется.

– Ладно, спасибо, – поблагодарил я за информацию.

Пока что всё происходит, как и было в моей реальности. Сейчас небольшая пауза на фронте, которую немцы могут использовать для переброски войск.

Закончив с умыванием и сходив на завтрак, я отправился через час на физиотерапию. Для меня это самый интересный этап моего пребывания в госпитале.

Пока я шёл по коридорам ЦНИАГ, смог уловить различного рода информацию от больных. Повсюду можно было встреть хромых, перебинтованных и совсем не ходячих раненых, которые обсуждают последние сводки Совинформбюро и, конечно же, слухи.

Вот и сейчас я встретил пару ходячих пациентов, которые скучковались у заклеенного крестом окна.

– Ходят слухи, что Киев оставили.

– Ты уверен? Никто ж ничего не написал ещё.

– Да разве такое напишут. Вон вчера привезли одного с Юго‑западного фронта. Всю ночь бредил в палате про окружение и всё такое. Его на Украине сбили, но смогли эвакуировать.

Я прошёл ещё дальше и стал свидетелем другого спора у лестничного пролёта. Причём один из ребят настолько сильно обсуждал новые идеи в тактике, что не сдерживал слюни.

– Ты пойми, у нового «мессера» мотор другой. Он на вертикали от нашего «ишака» уходит, как от стоячего! Пока ты за ним нос задерёшь, он уже сверху падает.

– Так не лезь с ним на вертикаль, – хрипел другой лётчик с обожжённым лицом.

Чуть дальше, у самой двери кабинета физиотерапии, шептались о самом страшном для любого лётчика – о медицинской комиссии.

– Смирнова из третьей палаты вчистую списали, – рассказывал один из лётчиков, затравленно оглядываясь.

– А что у него было?

– Что‑то с глазным нервом. Просился хоть на тихоходы, на У‑2, а комиссия ни в какую.

Что верно, то верно! Именно докторов во все времена боялись лётчики больше, чем самого противника.

В кабинет лечебной физкультуры я пришёл в своих больничных фланелевых брюках от пижамы и мягких суконных тапочках. Здесь уже занималось несколько человек, а мне необходимо было дождаться своего инструктора по физиотерапии. И через секунду я её увидел.

Моего инструктора звали Екатерина, и до войны она была студенткой Института физкультуры. Она мне приветливо улыбнулась и поправила одну из прядей волос, выбившуюся из‑под медицинской косынки.

На ней был накрахмаленный до хруста белый халат, перехваченный на талии широким поясом, а волосы строго убраны под белую медицинскую косынку.

– Доброе утро! Как мы сегодня себя чувствуем? – спросила девушка, подойдя ближе.

– Нормально. Я бы себя уже освободил от всех занятий, – улыбнулся я девушке.

Екатерина смутилась и поправила свой накрахмаленный белый халат. В её серых глазах взыграли огоньки, и она показала мне на кушетку.

– Начнём с растяжения. Можете снимать верх, – ответила Екатерина.

Я начал раздеваться, чем сразу привлёк внимание других девушек‑инструкторов. Две другие медсестры, помогавшие раненым с эспандерами, невольно обернулись. Из взгляды приковал левый бок. Там от подмышки и вниз уходил рваный рубец.

– На вас так смотрят, Андрей Николаевич. Не смущает подобное внимание? – спросила Катя.

– Как говорится можно смотреть, но руками не трогать, – улыбнулся я.

Только Катя слегка хихикнула, как дверь в кабинет открылась. На пороге показался никто иной, как военный комиссар госпиталя – старший батальонный комиссар Дунько.

– На меня внимание не обращайте. Я пришёл с партийным поручением к… а вот и вы, Андрей Николаевич! – воскликнул Дунько.

И чем же я мог понадобиться комиссару?