Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 53 страниц)

Да уж, вот это совпадение. Только недавно мы были в Горьком, и можно было воспользоваться случаем и встретиться с роднёй. Понятно, что Мария сестра моего предшественника, но просто так отвернуться от людей я тоже не могу.

В моём прошлом семьи у меня не было. Воспитывал меня дядя, а потом и его не стало. Так что большую часть жизни я сирота. А тут сестра! У меня даже в душе потеплело от такой новости.

«Ты писал, что на курсы тебя отправили. Мол, командиром будешь. Это здорово! Я всем подругам говорю, что мой брат – Сталинский сокол и мне завидуют даже немного. Кстати, Андрюша, тебе бы уже жениться пора. Да, да, и не спорь со мной. Я старше тебя на целых 15 минут, и это не обсуждается. Так что как приедешь в отпуск, мы с тобой пойдём на Свердловку или Волжский откос. Там и познакомишься с девочками. Я тебе подобрала уже две кандидатуры…» – зачитался я рассуждениями и наставлениями сестры.

Без меня меня женили, как говорится. Жаль, что сейчас война и жизнь всей страны поделилась на «до» и «после». Я читал строки письма и прям видел, как эта девушка с душой пишет своему брату. Она ещё не знает, что будет война и что ей придётся буквально спать в цеху на сборке очередного ЛаГГа.

«Ты только не ругайся, но мне один парень понравился. Он мне цветы подарил на танцах в Канавино. Думаю, вы с ним подружитесь, когда ты в отпуск приедешь. Он тоже военный, только в местном военном училище служит», – продолжала рассказывать Мария.

Да, в Горьком было военно‑политическое училище. Правда, не долго и его начнут переформировывать в следующем году.

Чем дальше я читал, тем буквы всё больше расплывались. Некоторые предложения было совсем не прочитать.

«Если ты сейчас стоишь, сядь. Я тебе должна самое главное рассказать», – прочитал я.

Текст начал расплываться ещё больше, а у меня возникла мысль, что Маша скоро станет мамой, а я – дядей.

«У нас есть брат! Представляешь? У папы оказывается был внебрачный ребёнок. Похож на нашего деда Петю. Курносый, высокий и глаза как у дедушки. Он мне платок подарил красивый и духи „Красная Москва“. Вот он какой у нас брат!»

Столько новостей из одного письма у меня ещё никогда не было. Хоть бы имя узнать брата. А то я и деда Петю не помню, а мне про чудесное появление брата говорят.

«В общем, мы теперь не одни с тобой. Мамы и папы нет, а вот старший брат нашёлся. Воз…жно ты его даже зна… Ег… овут…» – прочитал я, но последние строчки письма расплылись полностью.

Так что дочитать, не представляется возможным. Я ещё раз прочитал письмо. Хорошо, что теперь в новой жизни у меня есть сестра. Но жаль, что на самом интересном месте намокло письмо, и я не узнал кто мой брат.

Утром после завтрака меня сразу вызвал в штабную землянку Резников. Я помнил, что вчера вечером он мне сказал, что у меня будет особое задание.

Пройдя по траншее к землянке, я постучался в дверь.

– Разрешите войти?

– Заходи, Андрей, – махнул мне Резников.

В комнате помимо Алексея Семёновича был ещё и Руднев. Он также сидел на ящике в углу и контролировал всю обстановку в помещении. И кроме них был ещё один человек в звании майора. Ранее мне он не попадался.

– Вот тот, кто вам нужен. Я рекомендую на задание именно лейтенанта Михайлова, – сказал Резников, указывая на меня.

Вилор Владимирович даже бровью не повёл, чтобы возразить.

– Товарищ Руднев, вы ведь не против? – спросил Резников.

– Нет. Михайлов уже себя проявил. Так что доверить задание можно.

Стоящий напротив меня майор кивнул и пожал мне руку.

– Начальник разведки 8‑й авиационной дивизии майор Виноградов. Вам, товарищ лейтенант, предстоит выполнить сложное задание за линией фронта.

Глава 5

Дым от папирос витал в воздухе штабной землянки. Небо, которое я наблюдал через амбразуру, начало светлеть. А напряжение на усталых лицах командиров и особиста говорило о важности предстоящего задания.

Как и обещал Резников, оно и правда предполагалось особенное. Да и сам начальник разведки дивизии уже обозначил, что полёт будет за линию фронта.

– Для вас, как я понял, это первый вылет на разведку. Но новичкам везёт, так ведь, Алексей Семёнович? – спросил Виноградов у Резникова.

Командир полка молча кивнул и опустился на стул рядом со столом начальника штаба. Сам же Бубнов в это время спал сидя, положив голову на стол.

– Ладно. Не будем говорить громко, чтобы не разбудить капитана. Он всю ночь выяснял обстановку на линии фронта, – произнёс начальник разведки и подозвал меня к карте, разложенной на другом столе, сбитом из ящиков.

Я подошёл ближе, положив на стол свой планшет и карандаш, приготовился слушать Виноградова.

– Обстановка следующая. Немцы рвутся к Днепру и явно собираются отсечь 16‑ю и 20‑ю армии, не дав им переправиться по Соловьёвой переправе. Штабу фронта позарез нужны свежие данные о перемещении немецких механизированных частей, а именно вот в этом районе.

Майор показал карандашом на район севернее переправы – города Ярцево, районы рек Вопь и Хмость, а также автомагистраль Минск – Москва.

– Что именно нужно искать?

– Хоть нам и удалось нанести чувствительные удары по скоплениям техники и войск противника, но движение продолжается. Нужно знать, где оставшиеся колонны техники. Возможно, на Минском шоссе. Эта магистраль как раз севернее переправы. Ищи всё, что связано с танковой группой Гота. Это грузовики снабжения и, конечно, мотопехота. В общем, всё что идёт к Ярцево или переправе.

– Понял. Маршрут разрешите уточнить? – спросил я.

Начальник разведки кивнул и подозвал Резникова. Командир полка показал схему маршрута со всеми параметрами и профилем.

– Пересекаешь линию фронта южнее Ярцево. Далее отворот на Духовщину, проходишь по прямой три минуты и разворот на Пречистое. После возвращаешься вдоль русла реки Вопь.

Я внимательно вглядывался в изгибы топографических линий. Вроде ничего особенного в этой задаче нет. Вот только каждый такой полёт – огромный риск нарваться на немецкие самолёты, патрулирующие всё воздушное пространство над территорией, которую они контролируют.

Виноградов выпрямился, заложив руки за спину, а Резников продолжил доводить профиль полёта.

– Высота до линии фронта – три тысячи метров. Как пройдёшь зенитный заслон, падаешь на бреющий полёт. Идёшь на высоте пятьдесят, максимум сто метров. Используешь рельеф местности, жмёшься к верхушкам деревьев. Если нужно, делаешь «горку» до 200–300 метров, но не выше. Скорость наивыгоднейшая 300–320 км/ч. Радиомолчание абсолютное, немцы пеленгуют. Твоя машина оборудована плановым аэрофотоаппаратом АФА‑И, но главная надежда – на твои глаза.

Тут вступил в разговор и Руднев, щёлкнув своим портсигаром.

– В бой не вступать ни при каких обстоятельствах. Ваша задача – привезти плёнку и всё, что успеете обнаружить. Ваша информация очень важна.

– Вы не первый, кого мы отправляем в тот район, – добавил Виноградов.

Я посмотрел на Батю, а потом и на «разведчика» с дивизии. Такое ощущение, что они мне что‑то не договаривают.

К тому же до сих пор мне не сказали, полечу я один или с ведомым.

– Что‑то ещё, товарищ майор? – уточнил я.

Виноградов прокашлялся и продолжил.

– Да. Ночью группа из двенадцати бомбардировщиков ТБ‑3 в полном составе была сбита на подлёте к данному району. Причём не зенитными средствами, а именно перехвачена Мессершмиттами. Даже не успели отбомбиться.

Похоже, это те самые бомбёры, которых мы с Резниковым вчера видели ночью, пролетающими недалеко от нашего аэродрома. Вообще, удивительно, что настолько результативно отработали истребители немцев. К тому же ночью.

– Понял. Ещё вопрос, кто ведомый? – уточнил я.

– Тут тоже особенность. Потери у нас в полку большие. Поэтому… – начал говорить Резников, и в этот момент в дверь землянки постучались.

– Разрешите? – прозвучал за спиной знакомый голос.

– Заходите, капитан, – сказал Резников, и я повернулся, чтобы увидеть вошедшего.

Им оказался тот самый Валерий Ведерников, командир эскадрильи Як‑1. Капитан вошёл в комнату и подошёл к столу. При этом он даже на меня не взглянул, а только выпрямился во весь свой рост и расправил плечи.

– Мне сказали, у меня будет особое задание, – произнёс Ведерников, смотря на карту

– Да, капитан. Вы полетите за линию фронта. Задача – разведка, – сказал Виноградов.

– Понял. Что именно нужно разведывать? Какие сведения нужно привезти? Фотоаппарат будет на борту?

Судя по рвению Ведерникова, он был готов на всё и даже чересчур проявлял готовность.

– У вас не будет фотоаппарата. Всё, что найдёте касаемо противника, расскажете по возвращении. Ваша основная задача – прикрывать ведущего, – обозначил Резников задачу Валерию.

Тут Ведерников и увидел, что я нахожусь в комнате. На его лице читалось удивление, смешанное с непониманием ситуации.

Мне и самому было непонятно, как мы будем работать в паре – ЛаГГ‑3 и Як‑1 с их несколько разными скоростными и манёвренными характеристиками.

Тем не менее, с тактической точки зрения, задумка правильная. Главное правильно выдерживать своё место в строю.

– Задачу понял, товарищи командиры, – кивнул Ведерников.

– Вот и хорошо. До встречи! – пожал нам руки Резников и отпустил на стоянку.

Спустя несколько минут мы уже шли с Валерием к стоянкам наших самолётов. Остальные лётчики ещё только шли на завтрак, а мы уже готовились взлетать с первыми лучами солнца.

– Парадоксальная ситуация, – проговорил Ведерников, когда мы вышли на стоянку.

– И в чём же парадокс? – спросил я, проскальзывая на мокрой траве.

– А ты не чувствуешь, что мы с тобой как бы из разных категорий? Я капитан, командир эскадрильи, и вообще в соседнем полку служу на другом типе самолёта.

Говорил Ведерников так, как будто перед ним только что пришедший из лётной школы сержант.

– Вы, товарищ капитан, сейчас хвалитесь или как? – уточнил я.

Ведерников остановился и схватил меня за плечо.

– У Коровина научился острить? Ну‑ну. То что ты сбил несколько немцев это хорошо, молодец. Но на разведку ты однозначно не летал, а мне приходилось. Так что большого дядю послушай. Твой комэск тебе наверняка о разведывательных полётах не рассказывал.

Начинается! Теперь будет рассказывать, что он больше всех видел и знает.

– Не спорю, что вы, Валерий, имеете определённый опыт. Но и не надо мне показывать, что вы круче яиц «вкрутую». Сейчас у всех боевого опыта хватает. Так что давайте о деле. У нас с вами приказ – привезти важные сведения. А мериться размерами… эго, будете с другими. Думаю, вы меня поняли, – проговорил я.

Ведерников причмокнул и молча кивнул, сложив руки на груди.

– Давай ещё раз определимся, как полетим сейчас?

В голосе Валерия уже не было напыщенности. Может оказывается нормально разговаривать.

– Никаких пеленгов и привязки к моему хвосту. Я лечу на предельно малой высоте, а вы будете прикрывать меня, выдерживая высоту на 100–200 метров выше. У вас полная свобода манёвра и обзор, – предложил я

Ведерников на секунду замер. Для него слышать такое построение в воздухе пока в новинку. Он ведь всё ещё следует довоенным уставам, которые не подразумевали подобной тактики «этажерки».

– Допустим. Что касается сигналов в воздухе. Я так понял, что радиостанции не используем, – проговорил Валерий.

– Здесь предлагаю не стесняться. Если увидели мессеры, в молчанку играть уже нет смысла. Нас на той стороне всё равно увидят. Единственная ваша задача – просто разрушить им идеальный заход на цель. Бейте на пересечение курса и сразу уходите. Я же уйду сам.

Ведерников кивнул, соглашаясь с моим предложением. Я протянул ему кулак в перчатке, но он не сразу понял, что нужно сделать с этим жестом.

– Это что значит? – спросил Валерий.

– Долго объяснять, – ответил я, сам схватил руку Ведерникова и прислонил костяшки к своему кулаку.

На этом мы и разошлись по самолётам. Мой 88‑й борт уже был готов, а механик Акимович вылез из‑под фюзеляжа, где он устанавливал камеру для съёмок.

– Николаич, ты чего в такую рань да ещё с этой лупой под брюхом? – спросил он у меня, помогая надеть парашют.

– Особое задание с особым оборудованием, – ответил я, затягивая ремешок шлемофона.

– Дюже особое. Ещё и этого… невдалого в пару тебе дали. Вон как зыркал, – возмущался старшина на Ведерникова.

Сам же Валерий уже занял место в кабине, показывая механику, что готов запускаться.

– Да нормальный он. Всё же одно дело делаем – Родину защищаем.

– Коли так, чего ведёт себя как фон Барон. У него лицо, будто ему под нос навоза накидали свеженького.

– Ну он по жизни такой недовольный. Ничего страшного. Это он злой, потому что ему ещё майора не дали, как комэску нашему, – ответил я.

– Дюже много хочет. Ты там аккуратнее. Не нравится мне это ваше особое поручение.

Старшина помог мне забраться в кабину, и мы приготовились запускаться. Расчётное время для начала запуска ещё не наступило. Я ещё раз пробежался взглядом по маршруту, чтобы примерно запомнить ориентиры и поворотные пункты.

В голове ещё сидела мысль, как же так получилось потерять всю группу бомбардировщиков ещё на подлёте к целям. К тому же ночью.

Сразу вспомнился мой ночной перехват на подступах к Вязьме. Там удалось подбить только один Хейнкель, а ещё пару сбили мои товарищи. Но остальная группа немецких бомбардировщиков ушла на обратный курс. То есть всю группу было уничтожить практически нереально.

А здесь 12 бомбёров ТБ‑3 и на большой дальности. Что‑то совсем не так в этой истории.

Стрелки часов показали 4:56. Пора было запускаться.

– От винта! – скомандовал я и приступил к запуску.

Рёв моторов М‑105П разорвал предрассветную тишину над Тройкино. Из выхлопных патрубков вырывались сизые языки пламени.

Первым начал выруливать Ведерников. Ему предстоит первому взлететь и прикрывать меня сверху. Следом на исполнительный старт вырулил и я.

Валерий махнул мне из кабины и начал разбегаться по полосе. Только он оторвался и начал делать разворот, я отпустил тормоза и двинул рычаг управления двигателем вперёд.

ЛаГГ‑3 мелко задрожал и сорвался с места. Самолёт начал медленно разбегаться по росистой траве.

Скорость росла медленно, а хвост неохотно отрывался от земли. Самолёт набрал установленную скорость и оторвался от взлётной полосы.

Я быстро перевёл кран в положение уборки шасси. Тут же послышался глухой удар, когда стойки убрались. Я выдержал направление и посмотрел в зеркало. Ведерников уже пристроился справа и занял высоту метров на 100 выше меня.

Я разогнал самолёт над землёй и начал отворачивать влево на курс 300°. Как раз в направлении Соловьёвой переправы.

Компас КИ‑10 показывал мне курс, а по карте я уже сверял ориентиры на подступах к Ярцево и реке Вопь.

Внизу разворачивалась страшная картина летнего утра сорок первого года. Чем дальше мы уходили на запад, тем больше становилось выжженных дотла деревень, а линии окопов становились видны всё отчётливее. А над переправой продолжали подниматься чёрные столпы дыма.

Минут через десять полёта я потянулся к приборной доске. Пора было готовить к работе АФА‑И. Этот фотоаппарат установили за моей бронеспинкой в хвостовой части фюзеляжа.

Я быстро щёлкнул тумблером питания. Затем осторожно выставил интервал между кадрами. Красная лампочка на пульте мигнула и загорелась ровным светом. Аппаратура была готова и ждала только нажатия тумблера запуска.

– А вот и «ленточка», – проговорил я.

Внизу беспрерывно пульсировали короткие залпы артиллерийских батарей. Над передовой висел плотный смог от разрывов, который буквально слился в единую полосу.

Линию фронта прошли без происшествий. А вот через пару минут всё поменялось.

В этот момент немцы открыли огонь по нам. Небо начало наполняться шапками разрывов зенитных снарядов. ЛаГГ начало ощутимо потряхивать. Один из разрывов лёг совсем рядом. Самолёт подбросило взрывной волной так, что ремни больно впились в плечи. По фюзеляжу, как будто раскидали камни.

В хвостовую часть опять прилетела очередь из пулемётов.

Я тут же резкое отклонил левую педаль, ручку управления в противоположную сторону, чтобы выполнить скольжение влево. Самолёт резко развернуло, а снаряды прошли рядом с кабиной.

Ведерников следом за мной синхронно выполнил скольжение вправо, уходя из‑под огневого воздействия.

Пилотирование ЛаГГ‑3 на высоте 15–20 метров дело весьма изнурительное. Скорость уже под 400 км/ч, а ручка управления стала совсем тугой.

Левая рука постоянно металась по кабине. То обороты прибрать, то подкрутить «штурвальчик» триммера, чтобы снять нагрузку с кисти.

А ещё большое внимание надо уделять температуре жидкости. Приходится постоянно играть створками водяного и масляного радиаторов. Весь полёт шёл с перспективой перегреть движок или потерять скорость из‑за открытых створок.

Ещё через минуту мы подлетели к точке разворота на Пречистое. Воздействия с земли пока здесь нет. Зато впереди видно, как над просёлочными дорогами поднимаются столпы пыли.

Яркое солнце с каждой минутой всё сильнее и сильнее начинает припекать и приходится щуриться до слёз. В кабине становилось душно, а по спине под гимнастёркой уже струился пот.

Ручку отклонил на себя, чтобы осмотреться. Скорость сразу стала наивыгоднейшая для съёмки. И тут же выровнял машину над самой дорогой. Впереди сквозь пыль уже отчётливо проступали силуэты немецкой бронетехники.

Снова снизился. Высота вновь была пятьдесят метров, а скорость держал на отметке 400 км/ч. Земля быстро проносилась под крылом.

Я плотно держал ручку управления. Один не самый скоординированный манёвр, и я зацеплюсь за верхушки деревьев.

Палец правой руки аккуратно лёг на тумблер АФА на приборной доске.

Колонна техники всё ближе.

Но что здесь ещё есть. От дороги в сторону леса много накатанных дорог. Как будто недалеко какие‑то объекты, накрытые маскировочными сетями. Фотографировать надо прямо сейчас. Делаю очередную горку. Скорость вновь падает до 320 км/ч.

Щёлк!

За спиной сквозь гул двигателя и через бешеную вибрацию фюзеляжа зазвучал стук.

Клац, клац, клац… Это вращался электромотор, сматывая катушку с широкой плёнкой. А следом за этим срабатывал затвор.

И тут внизу всё закипело. Навстречу мне потянулись десятки огненных трасс. «Пунктиры» прошивали воздушное пространство в считаных сантиметрах от кабины, а по обшивке уже забарабанили осколки.

– Две минуты, и надо уходить, – крикнул в эфир Ведерников.

Видимо, устал молчать Валерий. Да это уже и не нужно, раз по нам открыли огонь.

– Ещё не прошли весь маршрут, – ответил я.

Раздался очередной удар по фюзеляжу. Следом очередь из пулемётов прошла мимо. Всё начало сливаться в один большой поток манёвров и повреждений.

Надо продолжать держать ЛаГГ на прямом курсе у самой дороги.

– Раз… два… три… – отсчитывал я секунды, необходимые для кадров.

И вновь прямо по курсу в меня полетел огненный град зенитных снарядов. Это уже явно не ПВО колонны.

– Откуда стреляют? – громко крикнул в эфир Ведерников, но я сам не мог определить.

Такое ощущение, что где‑то вкруг выстроились зенитки и атакуют нас. Я сманеврировал влево. Далее ушёл со скольжением вправо. А под нами по‑прежнему только лес и какие‑то… строения в маскировочных сетях.

– Отворачиваем, отворачиваем. Вправо пошли, – произнёс я, запоминая расположение этого объекта.

Он был на небольшой возвышенности. Вокруг несколько… нет, много средств ПВО.

– Четыре… пять… семь установок, – выдохнул я, облизывая пересохшие губы.

Внезапно ЛаГГ дёрнулся так, будто я влетел в бетонную стену. Оглушительный треск и мотор заревел совсем по‑другому.

Следом по фюзеляжу хлестнула плотная пулемётная очередь. Затем ещё удар, и лицо закололо в районе щеки. А в лицо задул ветер…

Глава 6

Яркое солнце мгновенно ослепило. Время как будто остановилось, а в самой кабине зависли в воздухе частицы пыли и осколки плексигласа фонаря.

Раздался треск, а следом появился оглушительный, пронзительный свист. В нос ударил запах гари.

Ещё удар, и я чуть было не вдохнул поднявшуюся пыль с пола кабины. В ушах зазвенело. «Прилетело» по самолёту так, будто у меня на голове каска и по ней кто‑то ударил молотком.

Мгновенное замешательство прошло, и наступил момент, когда организм и мысли собрались в кучу. Дыхание не сбилось, но глаза защипало от попадания частиц песка.

– Ручку держать… Высота… Контроль оборотов… Температура, – проговорил я, пробежавшись глазами по приборам.

Всё было в норме, а значит, управление не потеряно.

– 88‑й, уходим на восток. Уходим! – услышал я голос Ведерникова сквозь треск в наушниках.

Я резко отвернул вправо, контролируя положение самолёта по «Пионеру» – прибору, где можно было определить крен. Обзор был нарушен, так что на несколько секунд пришлось перейти на приборный полёт. Главное не потерять высоту, чтобы не зацепиться за деревья.

Я бросил взгляд вправо и смог разглядеть, насколько правая консоль крыла близка к макушкам деревьев.

– Выравнивай. Как у тебя состояние? Ты видишь, куда лететь? – начал у меня спрашивать Ведерников.

К этому моменту я выровнял самолёт и сбросил скорость, чтобы снизить давление набегающего потока. Очки тоже уже были надеты, что весьма облегчило ориентировку.

Я снова бросил взгляд на приборы. Температура воды и давление масла были в норме.

– 88‑й, как у тебя дела?

Хотелось бы ему ответить, что всё нормально, но врать не хочется.

Ведерников ничего мне не сказал о внешних повреждениях. Но я всё равно выглянул через остекление фонаря влево и вправо, чтобы оценить, нет ли за мной шлейфа. Был бы белый, значит надо было переживать за радиатор. Если чёрный, то за двигатель и масло. Но ни того ни другого признака повреждений не было.

Зато теперь рёв двигателя уступил место свисту ветра в рваных краях пробоины.

– Пока лечу. Тянем за «ленточку», – проговорил я по связи.

– Куда тянем? Повтори, не понял, – услышал я его громкий голос в наушниках.

Из‑за шума Валерий не смог полностью разобрать, что я сказал.

– На восток! На восток!

– Понял, домой, – ответил он.

Ну почти правильно Ведерников меня понял. Главное, что мы оба сейчас следуем в направлении линии фронта.

Фонарь полностью не разбило, а значит и воздушный поток будет всё ещё обтекать кабину. Плохо бы было, если плексиглас разбился бы полностью.

Щека саднила от колющей боли. Я не прикладывал руку к щеке, чтобы проверить насколько всё серьёзно. Но солёный привкус на губах ощущался. Я провёл языком и почувствовал небольшую рану на верхней губе.

В это время я с трудом, но вертел головой по сторонам. Должны же были атаковать мессеры нашу пару, но никого не было. Совсем не похоже на «худых».

В кабину по‑прежнему затягивало вонь выхлопных газов. Теперь с ещё большей силой, чем ранее.

Мой ЛаГГ‑3 начало бить мелкой и выматывающей дрожью, от которой слегка начали неметь руки.

Пальцами я продолжал крутить колесо триммера руля высоты. Выкрутил почти до максимума, чтобы хоть немного снять нагрузку.

До линии фронта оставалось уже не так много, но Ведерников продолжал делать свою работу. Он шёл примерно на 200–300 метров выше, выписывая надо мной курсом широкую «восьмёрку» на повышенных оборотах.

Скорость надо было держать не максимальную, чтобы до конца не разбить фонарь. От пробоины уже и так тянулась «паутинка» растрескивания. Но и малая скорость тоже не нужна. Чем быстрее пройдём линию фронта, тем быстрее доставим сведения. Причём у нас мало времени.

Если танковая колонна совершает какой‑то скрытый манёвр и мы её заметили, командование немецкой танковой группы может и поменять свои планы. Надо быстрее доставить сведения.

Ещё и этот объект не выходит из головы. Но в этот момент слева солнце закрыла чья‑то тень.

– Слева, сверху атакуют! – услышал я крик Ведерникова, который проскочил надо мной и открыл огонь.

Тут я увидел, как на меня уже пикирует пара «худых». Визуально и им совсем немного осталось до дальности открытия огня.

Сразу же Валера открыл огонь, и несколько трасс рассекли воздух перед мессерами. Но они же явно не одни.

– Сзади тебя! Сзади! Маневрируй, – продолжал громко кричать Ведерников, а в зеркале заднего вида появились два тёмных силуэта, заходящих в хвост.

Ждать не нужно, а крутить манёвры в виде кадушки или боевых разворотов смертельно. Да ещё и с моим разбитым плексигласом.

Едва толкаю ручку от себя, чтобы приблизиться к земле максимально. Уровень адреналин сразу же стал запредельный, а виски запульсировали с ужасающей скоростью. Даже дыхание перехватило.

Ручку управления отклонил вправо, а педаль влево, и первая очередь прошла мимо. Следом ещё один такой манёвр в другую сторону, и снаряды из пушки прошли буквально рядом с правой консолью крыла.

В этот момент раздался сухой и резкий треск. Будто по деревянному полу ударили тяжёлой палкой.

Я вновь сменил направления, выполняя скольжение. Ещё один залп по мне, и самолёт тряхнуло. ЛаГГ закачался с крыла на крыло, но я его удержал на столь малой высоте.

Ощущение, что пули влетели точно в правую плоскость крыла и в хвостовую часть. В кабину мгновенно ворвался едкий запах горелого пороха и дерева. И в этот момент навстречу мне пронёсся Ведерников, атакую пару мессеров.

Он явно заходил им практически лоб в лоб, иначе бы их было не отогнать. Линия фронта была уже совсем близко.

Я бросил взгляд в зеркала, но никого больше за мной не было. Жиденько как‑то получилось у немцев нас атаковать.

– 18‑й, ответь 88‑му, – запросил я Ведерникова.

Я ещё дважды повторил, но Валера не отвечал.

– Да‑да. Рядом с тобой, – ответил Ведерников.

Я поднял голову и увидел, как надо мной продолжает кружить Як‑1. Неплохо он так разобрался с четырьмя «худыми». Наверняка никого не сбил, но меня защитил.

Я сделал небольшую «горку», чтобы перескочить густой лес в районе реки Вопь. Высота сразу вышла на отметку 250 метров.

Здесь и проходила линия фронта, но столкновения сейчас тут не шли. Зато были видны следы недавних боёв.

Просёлочные дороги изуродованы воронками и полностью забиты повозками беженцев и разбитыми грузовиками.

Ещё раз глянул на приборы, чтобы удостовериться в их нормальных показаниях. Температура воды в норме, стрелка высотомера дёргалась, но при полёте настолько близко к земле и быть не могло по‑другому.

Резко запахло бензином.

Я бросил взгляд на указатель остатка, а затем и на манометр давления топлива. Его стрелка дрожала ещё сильнее, чем на высотомере, и упорно ползла к нулю.

Но что самое плохое – кабину начало заполнять этим самым бензином. Да так, что ноги начали хлюпать в топливе.

Я тут же задержал дыхание. Если вдохнуть пары, можно потом и не прокашляться. Похоже, что один из мессеров пробил мне самый основной из баков – центральный.

Пока ещё есть высота, надо попробовать сбросить фонарь. Я зажал ручку управления коленями, схватился за два красных штыря и с силой рванул их.

В лицо тут же ударила струя ураганного ветра, вытягивая бензиновую смесь. Теперь хотя бы можно дышать.

– 88‑й? Как принял, пересекли линию… Ты чего сделал⁈ – услышал я Ведерникова.

Тут уж совсем не до посадки на аэродроме. Малейшая искра от трассера превратит кабину в камеру крематория.

Воспламенится всё вокруг. Хоть мне и говорили, что ЛаГГ не горит, не хочется именно сейчас это проверять. Я‑то точно могу сгореть!

Надо думать, и думать быстрее, куда садиться. Но точно прямо… здесь!

Из калейдоскопа всей природы Смоленщины, я с одного взгляда выхватил идеальный прямоугольник нескошенного ржаного поля прямо у шоссе.

– Потерпи, потерпи немного, – продолжал мне говорить Ведерников, когда увидел, что я отворачиваю в сторону от Минского шоссе.

Начал снижаться, а скорость быстро сбрасывать до 250 км/ч. В нос по‑прежнему бил удушающий запах бензина.

– Не могу. Сажусь на вынужденную, – громко крикнул я в эфир.

Валера прав в одном – терпеть осталось немного. С учётом всего полёта и столь быстрой течи топлива у меня до полностью сухих баков где‑то минута. Двигатель встанет, и я уже никуда не сяду. Да и возможность вспыхнуть возрастает с каждой секундой.

А тут вот есть поле! И можно попробовать сесть.

Высота уже 100 метров. Фонарь сброшен, ветер вытягивает пары бензина, но ноги по щиколотку в бензине. Такая себе ситуация!

Поле передо мной. Обороты двигателя сбросил, и на указателе сейчас 210 км/ч.

На кран шасси даже не стал смотреть. Это смертельно. Стойки могут зарыться во влажную землю, и самолёт мгновенно скапотирует. Так я и останусь навсегда в кабине.

Я быстро нащупал кнопку выпуска щитков и нажал её. ЛаГГ‑3 начал тормозить интенсивнее. Скорость быстро подошла к отметке 170 км/ч.

Подхожу к самой земле. Кажется, что вот‑вот рожь коснётся фюзеляжа. Высота каких 10–12 метров до верхушек ржи.

Быстро перекрыл пожарный кран, отсекая топливопроводы. Следом отключаю магнето и бортовую сеть.

Двигатель начинает захлёбываться и глохнет. Лопасти винта с металлическим лязгом останавливаются. Вот она, снова звенящая тишина. Гудит только набегающий поток ветра.

Чувствую, как сердце будто остановилось вместе с дыханием.

Высота три метра. Плавно начал брать ручку управления на себя. Самолёт перешёл в горизонт и заскользил, касаясь колосьев ржи.

Скорость продолжала падать. Удерживаю самолёт ровно, чтобы не дать ему опустить нос. Ручку тяну на себя, подводя её к самому животу всё ближе.

Самолёт резко срывается. Ручка вжимается до упора в живот. Удар! Фюзеляж с чудовищным грохотом бьёт по пашне. ЛаГГ дико трясёт, а меня так и норовит выкинуть из кабины.

В кабину летит всё, что есть в поле – земля, пыль и рубленые стебли ржи по переднему стеклу. Я со всей силы упираюсь ногами в педали. Ощущение, что колени вот‑вот хрустнут.

Самолёт ещё немного прокатывается вперёд. Доворачивает влево и замирает. Сверху меня накрыло облаком пыли и сломанных колосьев.

Я начинаю кашлять, но засиживаться в кабине нельзя. Это всё ещё тот самый крематорий, полный бензина. А выхлопные патрубки двигателя всё ещё раскалены добела, и бензин из пробоины уже растекается под днищем.

Одним движением я расстёгиваю ремни, пытаясь хоть что‑то увидеть в пылевом облаке. Адреналин ещё жёстко пульсирует во мне, а вдохнуть не получается. На зубах так и хрустит песок.

– Кассета, кассета, – повторял я про себя.

Пыль слегка рассеилась, когда я сбросил лямки ремней и парашюта. Тут же я запустил руку за бронеспинку, чтобы нащупать брезентовую петлю.

Хорошо, что Акимович грамотно установил кассету. Ещё и петлю к ней специальную «приделал».

– Вот она! И… есть, – вытащил я пятикилограммовую кассету от АФА‑И.

Больше в самолёте делать нечего. Я встал ногами в кресло и перемахнул через борт. На крыле удержаться не вышло, и я упал прямо в мягкую смятую рожь.

– Теперь бежать, – проговорил я, направляясь в сторону от самолёта.

Мои сапоги скользили по сложенным стеблям.

Отбежав метров на сорок, я обернулся и упал на землю. Надо было перевести дух. Я снял очки и сдвинул назад шлемофон. Пот начал застилать глаза, а щека и губа защипали ещё больше. Я приложил руку к одной и второй ране. Похоже, что осколками от плексигласа мне расцарапало и губу, и щеку. Один из осколков застрял прям в одной из петлиц на воротнике.