Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 53 страниц)

Глава 10

Спустя два дня.

Сразу выбраться из расположения группы Рокоссовского у меня не получилось. Бои шли интенсивные, а немецкая авиация била по Минскому шоссе постоянно. Очередной поездки на лошади я решил избежать и через день смог через одного из посыльных отправить коня в расположение роты лейтенанта Мальцева.

Как только появилась возможность, меня уже даже в моей зашитой и выстиранной форме отправили в Тройкино. Причём самым быстрым из возможных способов – на воздушном «почтовике».

К вечеру 28 июля мы с лётчиком У‑2 в звании сержанта подлетали к аэродрому на предельно малой высоте. Даже в нашем тылу этим тихоходным самолётом приходилось соблюдать меры предосторожности. Активность «худых» несколько спала после нашего налёта на Духовщину и пленения Мёльдерса, но они могли сделать какую‑нибудь засаду в любое время.

Сейчас мы уже были в нескольких километрах от Тройкино. Лётчик У‑2 после пролёта Вязьмы позволил себе набрать 150 метров и огляделся по сторонам. Пока ещё он не увидел ровную поляну аэродрома. Я похлопал его по плечу и показал на пальцах, какой держать курс, чтобы выйти на аэродром.

Ощущения от полёта на биплане, конечно, непередаваемые. Что‑то подобное я испытал пару дней назад при скачке на лошади.

Двигатель М‑11 тарахтел, подобно швейной машинке. При этом от него шёл небольшой сизый дымок. В моей пассажирской кабине, а таковой она и считалась на самолёте связи, я себя чувствовал как в тесном кабриолете.

Передо мной была приборная доска с минимальным набором приборов и органов управления, дублирующих соответствующие рычаги в передней кабине.

В лицо бил поток воздуха, смешанный с запахом бензина.

Ко мне обернулся лётчик и махнул рукой в перчатке, показывая вперёд и вниз.

Я высунулся за борт, чтобы разглядеть, где мы сейчас пролетаем. Картина уже совсем знакомая. Под нами была пыльная грунтовка, по которой сейчас ехали две «полуторки». Чуть дальше была кривая дуга опушки. Пролетая над ней, я смог разглядеть самодельный памятник – воткнутую консоль крыла ЛаГГ‑3. Именно на этом месте мы похоронили нескольких своих товарищей, погибших в боях.

И вот впереди показалось огромное зелёное поле аэродрома. Если не приглядываться, то похоже на большой луг среди деревьев.

Однако, пройдя над кромкой леса, чтобы увидеть посадочное Т, я высмотрел позиции двух установок М‑4. А из‑под деревьев торчали винты дежурного звена Як‑1, укрытые маскировочными сетями.

Только мы вышли на посадочный курс, как сержант в передней кабине перевёл рычаг газа назад. Двигатель как будто чихнул и тут же начал слегка булькать. Звуки совсем неожиданные для меня.

И тут же наступила тишина, в которой отчётливо начали издавать звуки расчалки – стальные тросы, натянутые между крыльями биплана.

– Снижаемся, – услышал я голос лётчика.

Он слегка отклонил ручку управления от себя, переводя тем самым У‑2 в планирование. Скорость была в районе 70–75 км/ч.

Ещё немного и мы начали подходить к земле. На высоте метра 3–4 от земли командир нашего экипажа начал выравнивать самолёт. Мы неслись навстречу земле, а трава превратилась в серую ленту.

Тут сержант плавно потянул ручку управления на себя, поворачивая голову немного влево. У‑2 задрал нос и перешёл в горизонтальный полёт на высоте полуметра над землёй.

Мотор М‑11 уже работал на холостых. У меня появилось чувство, что самолёт буквально завис над землёй.

Скорость подошла к отметке около 50–55 км/ч. Видно, что самолёт потерял летучесть. А ручка управления уже полностью взята «на пупок».

Касание, и У‑2 сделал «козла», подпрыгнув на стойках шасси. Ощущения были не из приятных.

Именно в этот момент начало трясти сильнее всего. Тормоза на У‑2 ведь нет. На себе я ощутил каждую кочку, кротовую норку и ямку на пробеге. Всё передавалось на сиденье и мой позвоночник.

– Ох, ёптить! – проговорил я сквозь зубы.

Амортизации, что у стоек шасси, что у хвостового костыля У‑2 не было никакой.

Наконец, биплан развернулся, винт перестал вращаться и остановился.

– Прибыли, товарищ лейтенант! Выгружаемся, – бодро сказал лётчик из передней кабины, стягивая с головы шлемофон.

– Легко сказать. Спасибо за… доставку, – похлопал я его по плечу.

Следом я отстегнул привязные ремни и начал вставать. Из задней кабины У‑2 выбираться нужно, опираясь на борта и перекидывая ногу на усиленную корневую часть нижнего крыла.

Я подтянулся на руках, перелез через борт и начал сползать по полотну крыла на траву.

Следом и сержант спрыгнул на землю и удивлённо посмотрел по сторонам.

– Два дня назад самолётов побольше было, – сказал он.

Я тоже заметил, что количество ЛаГГ‑3 и Яков уменьшилось. Там, где ещё два дня назад стояли самолёты, сейчас пустота. Только маскировочные сети аккуратно сложены рядом с деревьями, а техники уже не по одному готовили самолёты и вооружение.

Ещё раз поблагодарив за доставку, я попрощался с сержантом и не спеша пошёл в направлении нашей стоянки. Подмышкой держал планшет и шлемофон с перчатками.

Надо было доложить Резникову о прибытии.

Возле самолёта с тридцать первым номером на фюзеляже, стоял на самодельной деревянной стремянке мой механик старшина Степан Акимович Донских. Похоже, что его отрядили в помощь механику этого самолёта, либо неисправность такая, что без Акимовича не разобраться.

А самолёт, между прочим, был моего комэска Коровина. Вид у этого ЛаГГа был изрядно потрёпанный. Перкалевая обшивка на консоли крыла была покрыта свежими заплатками, а краска на бортах облупилась от гари. На капоте виднелось попадание от крупного калибра. Чудо, что не был пробит маслобак.

– Досталось Василию Ивановичу, – услышал я, как говорит моторист, стоя рядом с повреждённой лопастью винта.

– Вчерась еле дотянул, весь хвост в решето. И ты почему за его мотором не смотрел? Перегревался, тягу не выдавал нормальную, – вздохнул Акимович, орудуя ключом под капотом.

Я подошёл ближе и увидел, что капоты в носовой части были сняты. Акимович в своём комбинезоне, сосредоточенно выкручивал свечи зажигания.

На них постоянно появлялся густой нагар. Так что мотористам и механикам приходилось его чистить стальной щёткой. И делали они это чуть ли не после каждого вылета, иначе мотор начинал чихать и терять обороты при манёврах.

Я подошёл поближе, стараясь сильно не шуметь.

– Не заработался, Акимович? – улыбнулся я.

Мой механик повернулся и чуть не выронил гаечный ключ. Глаза под густыми седыми бровями округлились.

– Батюшки‑светы! Командир? Андрюшка! – выдохнул он и проворно спрыгнул со стремянки, совсем не по своему возрасту.

Он подошёл ко мне, на ходу вытирая огромные кулаки ветошью, и одним движением обнял меня. Я непроизвольно охнул и скривился. Но было приятно осознавать, что человек по мне скучал.

– Ты уж не серчай, что не по уставу, – сказал Акимович, закончив с объятиями.

– Да ладно. Я тоже соскучился. Хотя всего‑то два дня прошло, а как будто и больше. Как тут обстановка?

Степан Акимович выдохнул и поставил руки в боки. Я пожал руку мотористу и поздоровался с ещё несколькими людьми, которые подошли к самолёту и захотели узнать, где я был.

– Николаич, а ведь гутарили сначала ерунду всякую. То сбили тебя над переправой, то сгорел соколик. Этот, прости Господи, Ведерников толком ничего сказать не может, а только из штаба в штаб ездил, – возмущался Акимович.

– Вроде за меня сразу позвонили. Мол, в расположении Оперативной группы на Ярцевском направлении. Прибыл бы раньше, да бои тяжёлые были. Минское шоссе бомбят без остановки. Вот сегодня меня, как авторитетного человека по воздуху и доставили, – показал я на У‑2.

Лётчик в звании сержанта уже закончил заправку топливом и готовился улетать.

Акимович улыбнулся и тут же осмотрел меня.

– Тю, а форма‑то явно в бою побывала, да командир? – заметил старшина.

Ни он один заметил, что на форме есть заплатки

– Два дня ходил в шароварах из интендантского резерва, пока стирал, сушил и штопали её.

Немного поговорив, ребята разошлись, а Степан Акимович вернулся к своим свечам.

Я подошёл вплотную к ЛаГГ‑3 Коровина с бортовым номером 31. На вид самолёт лучше пока не выпускать. Хоть он и заклеен везде, и заправлен, и даже не течёт, но двигатель требует чуть ли не полной переборки и проверки.

Тут со стороны расположения полка раздалось знакомое пыхтение и звон алюминиевой посуды. Из‑за кустов вырулил наш главный «кормилец» и просто ровный парень Сенька Кац.

Поверх застиранной формы на красноармейце болтался белый фартук. В своих щуплых руках он героически нёс армейский термос и таз с чистой посудой и приборами.

Увидев меня, Арсений застыл, и тазик с термосом упали на землю.

– Товарищ лейтенант! Или у меня галлюцинации на фоне стресса, или вы таки тут! Здрасьте вам, товарищ Михайлов. И шоб вы были у нас здоровы. От чистого сердца вам желаю! – выпрямился передо мной Сенька, отдавая мне честь.

Я улыбнулся и пожал Арсению руку.

– И тебе не хворать, Сеня. Спасибо за пожелания.

– Заметьте, я ничего не прошу взамен. Но вы таки мне лучше скажите, почему от вас так пахнет, будто вы уже были у товарища Рубель? Но даже те, кого обрабатывает товарищ Рубель, так не пахнут.

Безобидный этот парень, Сеня. Но он мне кое‑что напомнил, касаемо нашего старшего военфельдшера.

– Много будешь знать – скоро состаришься, – похлопал я парня по плечу.

– Намёк понял. Умолкаю, – поднял руки красноармеец.

В этот момент из‑под крыла ЛаГГа вынырнул ещё один моторист, вытирая руки грязной ветошью.

– Сеня, кончай зубы заговаривать командиру! Ты чего приволок? Снова перловку? Макароны ведь по‑флотски должны были быть.

Арсений мгновенно переключился. Его глаза сверкнули, и он осуждающе посмотрел на моториста, уперев руки в бока.

– Нет, вы посмотрите на него, товарищ лейтенант! Ему макароны по‑флотски подавай! Я принёс ему шикарный пшённый кулеш с тушёнкой, шоб у него руки не дрожали гайки крутить…

– Тушёнка у тебя там только в мечтах пробегала, жмот ты! – огрызнулся Витька, подбираясь к термосу с котелком наперевес.

– Неблагодарный ты, Витенька. Повар, между прочим, солидный человек, этот кулеш грудью закрывал от атак мессеров.

– Это ж когда на нас мессеры нападали в последний раз, Сенька? – спросил Акимович у Каца.

– Неважно когда, но повар защищал…

Да, вот что значит вернуться в полк и попасть сразу на ужин.

Через пару минут я уже стоял рядом со входом в штабную землянку. Постучавшись, я спросил разрешения войти. Оказавшись в помещении, я увидел командира моего полка Резникова, его коллегу с полка Яков майора Зайцева и военного комиссара Волгина. Все трое склонились над картой и что‑то обсуждали.

Когда я вошёл, все взгляды разом обратились на меня.

– Товарищ майор, лейтенант Михайлов после выполнения задания в расположение части явился! – доложил я.

Резников моргнул, будто бы не поверил в увиденное. Он глубоко вздохнул и широким шагом подошёл ко мне.

– Живой. Молодец, Андрей, – сказал командир и крепко, но аккуратно обнял меня за плечи.

– Спасибо, товарищ командир.

Комиссар Волгин уважительно посмотрел на меня, а командир полка Яков с любопытством заглядывал ему через плечо. Будто бы пытался меня разглядеть получше.

– Так, тебя на У‑2 привезли? – спросил у меня Резников.

– Да. Вот бумага от командующего Оперативной группой…

– Не нужно. И в дивизии, и в армии уже все знают, что в 139‑м полку служит лейтенант, который и на самолёте может летать, и на коне скакать, и установленный порядок доклада нарушать. Кому ты там дерзил? – спросил Алексей Семёнович, сложив руки на груди.

– Ну, танка не было, чтоб напролом проехать к командующему. Пришлось применить военную хитрость, – улыбнулся я.

– Хитрость, значит? Я бы назвал это смекалкой, – подмигнул мне Волгин.

– Или творческое мышление, – добавит майор Зайцев.

Резников кивнул и достал из нагрудного кармана папиросы «Казбек».

– Ладно. Как ты себя чувствуешь? – спросил у меня Алексей Семёнович.

– Нормально. К работе готов. Жалоб нет.

– Хорошо. Товарищ генерал‑майор Рокоссовский смог дать бой на своём участке и остановить прорыв противника. Ну ты это уже знаешь, верно?

Естественно. Я ведь находился в штабе Рокоссовского.

Части его Оперативной группы опередили немцев. Немецкая колонна попала в «огневой мешок» на марше, потеряв десятки танков до того, как успела развернуться в боевые порядки. Благодаря этому 16‑я и 20‑я армии практически вышли с техникой и артиллерией из окружения и уже начали занимать позиции за рекой.

– Да, товарищ командир.

– Но есть одно «но». Как ты успел заметить, нас осталось ещё меньше, пока тебя не было. Очередной налёт нашей авиации в районе твоей разведки закончился провалом, и заявленные цели были не поражены.

Видимо, не смогли справиться с локаторами на этом направлении.

– Посему, у нас задача любой ценой провести бомбардировщики для удара за линией фронта. Вылет на послезавтра.

Глава 11

Резников не стал меня долго задерживать и отпустил. Оказавшись на улице, я смотрел на то как жили два наших полка в вечернее время.

Боевые вылеты на сегодня закончены. Вокруг самолётов ещё копошились техники, а старый добрый «французский» слышался весьма отчётливо.

– Ай, Вася, что так долго⁈ Мы так с тобой до завтрашнего обеда не разгребёмся, – услышал я реплику одного из механиков, говорившего с кавказским акцентом.

– У меня в Ташкенте ишак в гору быстрее пойдёт, чем этот мотор раскрутить, – отвечал ему другой.

Со стоянки также доносились щелчки затворов и звон гильз. Наверняка вооруженцы вычищали патронные ящики и рукава подачи.

Среди деревьев у рукомойников стояли лётчики как нашего полка, так и полка Яков. Каждый шумно фыркал, смывая с себя пот и копоть после сегодняшних вылетов.

Недалеко от них сидел на пне и стягивал сапог ещё один лётчик. Чуть дальше от него лежал на брезенте майор Коровин. А рядом с ним, расстроено, опустив голову, сидел Булкин.

– С возвращением, Андрей! – подошёл ко мне Виталик Храмцов, наш штурман полка.

Он выглядел уставшим и, как обычно, был похож на человека, ищущего вчерашний день. Я пожал ему руку, почувствовав, насколько она вспотела.

– Спасибо, Виталь. А ты чего такой взмыленный? – спросил я.

– Жарко. Духота стоит, – ответил он.

Воздух и правда был душным. Однако не настолько, чтобы обливаться вот так потом.

Вообще, я давно уже вижу, что с Храмцовым что‑то не то.

– Ты давно прилетел? – спросил я.

– Да. Сегодня ещё одного потеряли. И вчера двоих. Тают наши силы… – начал говорить Виталий, но тут же замолчал.

Из траншеи вышел военный комиссар полка Волгин. Он подошёл и внимательно посмотрел на нас.

– Ну и чего ждёте? Запах чудесный, не чувствуете? – спросил Роман Тимурович.

Сначала никаких особенностей в воздухе я не почувствовал. Всё тот же «аэродромный» запах бензина, различных жидкостей и клея. Однако, появилось и кое‑что ещё.

– Ужин? – спросил я, почувствовав приятный аромат гречневой каши с тушёнкой.

– Да. Руки мыть и к столу. А тебе, Храмцов, ещё и умыться. Вон, весь в «мыле», сказал батальонный комиссар и ушёл в направлении полевой кухни.

Виталик развёл руками и пошёл к умывальнику, на ходу снимая ремень и расстёгивая гимнастёрку.

Только он ушёл, как в небе громыхнуло. Следом подул едва прохладный ветер. Погода портилась.

В этот момент я почувствовал, как на плечи упали первые капли дождя, оставляя тёмные пятна на гимнастёрке. Начался летний дождь, которого я давно не видел. Кажется, в этой жизни в него не попадал.

– С прибытием! – услышал я за спиной знакомый голос.

Как знал, что гром гремел не просто так. Позади меня хрустнули ветки, и я обернулся. Со стороны своей отдельной палатки «вынырнул» младший лейтенант госбезопасности Руднев.

– Спасибо, – ответил я.

– Как здоровье?

– Скриплю, но еду. А у вас?

Вилор усмехнулся и достал свой портсигар. Он подошёл вплотную и быстро пробежался по мне оценивающим взглядом.

– Без патологий. Курите, Михайлов? – спросил Руднев и протянул мне открытый портсигар.

– Нет, спасибо.

– Не хотите, как хотите. Что расскажете, Андрей Николаевич? Как прошёл визит в штаб Оперативной группы? – продолжил спрашивать Вилор.

Он достал папиросу, а затем чиркнул спичкой и плотно прикрыл огонёк ладонью.

– Задачу выполнил. Сведения доставил. Не думаю, что я вам расскажу того, чего вы не знаете.

– Я могу всё и не знать.

– Ну не скромничайте, – подмигнул я.

– Сегодня был в штабе дивизии. Там говорят, что командование ВВС фронта получило на вас ходатайство от генерал‑майора Рокоссовского. Он прям требует наградить лейтенанта Михайлова.

– Всё для Победы, товарищ Руднев.

– Это верно. Мы все работаем на Победу. И на то, чтобы остановить, а затем и разгромить врага.

Мы ненадолго замолчали, а летний дождь пошёл сильнее. Капли забарабанили по листьям, натянутым над самолётами маскировочным сетям и брёвнам землянки.

– Пройдёмте со мной, Андрей. Чаем вас угощу. Да и дело есть. Бумажное, но необходимое.

Что ты с ним будешь делать. Не отдохнуть, ни на осмотр сходить.

Когда мы оказались внутри, под светом керосиновой лампы, особист положил передо мной чистый лист бумаги и химический карандаш.

– Что я должен написать? – спросил я.

– Напишите мне объяснительную, подробно. Своими словами. Как взлетали, как линию фронта пролетели. Не столь всё важно. Это простая формальность, поскольку бумага пойдёт в архив.

– Угу, а тогда зачем писать, если не столь важно.

– Андрей Николаевич, боевая машина потеряна? Надо закрыть этот момент. Вы свою проверку прошли.

Ой, не просто так Вилор Владимирович тут мне в уши льёт. Если я ему не нужен, то Ведерников ещё, видимо, не отстрелялся полностью. Хотя, к нему претензий нет, он всё сделал правильно. И даже меня проконтролировал на земле.

– Хорошо. Тогда вы не против, если я напишу рапорт, а не объяснительную?

Вилор на секунду поменялся в лице, но тут же улыбнулся.

– Зачем рапорт? Объяснительная звучит более развёрнуто.

– Вилор Владимирович, вы же сами сказали, что всё не столь важно. И это простая формальность, поскольку бумага пойдёт в архив, – ответил я.

Руднев почесал подбородок и кивнул мне.

– Пишите рапорт. Как вам будет угодно.

Я быстро всё написал и отдал бумагу Вилору. Тот неторопливо пробежался по тексту, слегка кивая при чтении.

С улицы послышалось тарахтение двигателя. Как будто кто‑то попробовал завести самолёт, но не вышло.

Техники даже под дождём продолжали возиться на самолётах.

– Достойно. И опять ваш ведомый всё сделал правильно, – с иронией произнёс Руднев.

В прошлый раз Вилор также пытался насесть на погибшего Вихрова. Теперь под ударом Ведерников. Не думаю, что на Героя Советского Союза так уж легко повесить ярлык труса, но лучше и со своей стороны было написать всё правильно. Тем более что врать или обелять Ведерникова мне не нужно.

– Вилор Владимирович, я пойду, хорошо? Мне ещё к доктору зайти, раны помазать, да и… товарищи сегодня погибли, – сказал я.

На последней фразе Руднев тяжело вздохнул. Видно, что он понимал момент, когда надо помянуть не вернувшихся с боевых вылетов.

– Идите, Андрей. От вас более ничего не нужно.

Только я собирался выйти, как путь мне преградил Коровин. Он на мгновение застыл, а потом обнял меня.

– Как всегда, непотопляемый Андрюха, – улыбнулся он.

– Здорово, командир, – ответил я ему тем же и пожал руку.

– Я вот знал, что тебя нужно искать либо у Вилора…

Руднев прокашлялся, давая понять, что слышит.

– Я вообще‑то здесь, Василий Иванович, – произнёс он.

– Вижу, товарищ политрук. Ну либо надо бы тебя искать в медпункте, – подмигнул мне комэск.

– Ну… здесь‑то понятно, а в медпункте почему? – спросил я.

– Действительно, и чтобы так тебя туда тянуло, Андрей Николаевич, – вновь Руднев за спиной дал о себе знать.

Это получается, два человека намекают на какие‑то мои шуры‑муры с товарищем Рубель. Откуда же таким слухам взяться⁈ Я её даже за руку ни разу не подержал, а уже как будто мы завтра расписываться идём.

– Не думал, что скажу, но я с товарищем Рудневым согласен. Пошли, Андрюха. К нам гость прилетел. Высокий!

Выйдя из палатки, мы вновь направились в штабную землянку. Не хотелось бы ругаться, но так и хотелось спросить у Коровина, кому в такую погоду не сидится у себя в штабе.

– Не устал ходить туда‑сюда? – спросил Василий Иванович.

– А есть выбор, командир? Поужинать даже ещё не успел, – улыбнулся я.

– Я тоже. Но гость и правда высокий.

– Под два метра ростом?

– Нет. Ниже меня. Да сейчас сам всё увидишь.

Мы спустились в траншею и прошли к штабной землянке. Коровин не стучался, а так и открыл дверь.

За столом сидели трое. Как обычно, здесь был Резников, с ним рядом начальник штаба Бубнов, а третий человек, как раз таки и был тем самым «высоким» гостем.

У него как раз из‑под воротника тёмно‑синего комбинезона выглядывали петлицы подполковника.

Это был измотанный и несколько сутулящийся мужчина. С виду ему было примерно 31–33 года. В свете керосиновых ламп я видел глубокие морщины у глаз. Первым к нему подошёл Коровин. «Высокий» гость просто пожал ему руку, как будто они каждый день здороваются.

– Здорово, Вась. Ну где твой самородок? – спросил подполковник и комэск показал на меня.

Я сделал шаг вперёд, чтобы быть ближе к нему, но прибывший гость не поленился встать и подойти сам.

– Ты, лейтенант Михайлов? – спросил подполковник, протягивая мне руку.

– Я, товарищ…

– Да брось ты всю эту муштру. Подполковник Малышев, командир 430‑го штурмового авиационного полка. Вот прибыл к вам в хозяйство, чтобы обсудить детали. Идём к карте.

Ну и ну! Кто бы мог подумать, что мне придётся пересечься с самим Малышевым и его полком штурмовиков Ил‑2.

Вроде бы ничего такого сверхъестественного в нём нет, кроме того, что передо мной действующий лётчик‑испытатель подполковник Малышев Николай Иосифович. И его полк был одним из тех, кто формировался из специалистов НИИ ВВС.

– Подходи ближе и рассказывай. Мне все уши прожужжал один из моих командиров эскадрилий, что в полку самого Резникова летают на штурмовку по какой‑то особой тактике. Не как все.

Я подошёл к карте и вопросительно посмотрел на Малышева.

– Война заставляет нас менять тактику. У нас серьёзный противник, – ответил я.

– Это все уже поняли, сынок. И не только в этой комнате. Мне твои командиры сказали, что у тебя мысли не как у всех работают. Мол, после тарана у тебя, как прозрение наступило…

– Товарищ подполковник, извините, но я как бы с ума не сошёл, – перебил я Малышева.

Командир штурмового полка улыбнулся.

– Не обижайся. Просто я такой же. В НИИ ВВС работаю, как никак. Теперь к делу.

Малышев рассказал, что в рамках налёта бомбардировочной авиации на объекты противника нашим полкам поставлена задача уничтожить известный нам объект.

– Ты ж летал туда и немного снял эту… штуку? – сказал Малышев и выложил на стол пару фотографий той самой РЛС на Ярцевском направлении.

– Да, но что это, мне не сказали. Просто здесь много средств ПВО вокруг него, а следовательно, объект весьма важный, – предположил я.

– Очень важный. Эта штука называется радиоулавливатель самолётов.

Название, конечно, не совсем мне привычное. Однако, в эти годы именно так называли наши отечественные РЛС.

– Пояснишь, Николай Иосифович? – спросил у него Резников.

– Эта аппаратура невидимым лучом щупает воздух за сотню, а то и более, километров от того места, где стоит. Так что есть мнение, что именно из‑за этой железки «мессеры» всегда знают курс наших бомбардировщиков и ждут их ещё на подходе, – ответил Малышев.

– И нам нужно её уничтожить, верно? – спросил Коровин.

– Да. Возможно, на этом участке есть ещё подобные объекты, но нам поставили задачу атаковать именно этот. Бомбардировщики ждать не будут. Мы должны убрать у них с дороги этот радиоулавливатель, пока они будут лететь с тыловых районов.

– Сил у нас немного, а раз немцы предполагают, что мы уже знаем об этом радиоулавливателе, то охрану усилят, – предположил мой комэск.

Малышев объяснил, что в штабе получили сведения, что никуда объект не переставляют. Это и не так уж неожиданно.

Свернуть всё это «хозяйство» и перевезти их по разбитым дорогам на новую позицию, а потом ещё и заново собрать, запитать и откалибровать аппаратуру это небыстрый процесс. Два дня в лучшем случае только на переезд.

В условиях доктрины их блицкрига прервать контроль неба над участком фронта на такой срок было нельзя.

– Поэтому надо учитывать, что они усилили охрану объекта. Возможно, поставили дополнительные 20‑мм Флак‑38 и 37‑мм автоматы, – объяснил Малышев.

– Заодно и «худых» подтянут, – сказал Коровин.

– Однозначно. А у нас с вами сколько боеспособных самолётов? У меня 8 Илов, – сказал подполковник.

– И у меня 9, – добавил Резников.

– Вот и давайте думать. Так, Михайлов, ну ты давай тоже подключайся. Не стесняйся, у меня авторитетов нет. Тем более тебя так расхваливали, – подмигнул мне Малышев.

Я глубоко вздохнул и посмотрел на карту. Когда мы атаковали Духовщину, у нас было меньше самолётов, но там задача уничтожить объект не ставилась.

Здесь мы должны его именно уничтожить. Под корень. Но противодействие будет жёстким.

– Есть предложение. Готов доложить, – ответил я.

Малышев посмотрел на часы и повертел головой.

– Хм, так быстро⁈ – удивился он.

– Я ж тебе говорил. Он мыслит по‑другому, – сказал Резников и подмигнул мне.

Мне предоставили возможность выступить и уступили место около карты. В принципе, ничего нового я не предложу. Этот налёт будет примерно такой же, как и удар по Духовщине.

Сначала я объяснил, что лучше всего сделать группу подавления ПВО из числа наших ЛаГГов.

– Вторую четвёрку истребителей оставить выше, чтобы прикрыть в случае появления мессеров, – предложил я.

– Ты хотел сказать, когда они появятся, – произнёс Резников.

– Да, именно так. После того как группа подавления ПВО нанесёт удар, выходят ваши штурмовики на цель. Причём с разных направлений.

У Малышева округлились глаза, но он меня не перебивал. Я объяснил, что если они зайдут колонной, то оставшиеся зенитки пристреляются по первым экипажам, а остальных будут уже сбивать более точно.

– Атака цели с разных направлений? Неплохо. Это вполне возможно.

– Высота подхода? – спросил Коровин.

– Минимальная. Далее выполняем горку и пикируем на цель, – ответил я.

Малышев после меня ещё и сказал, как надо будет маневрировать на подходе к цели и после работы.

– Постоянными рысканьями по курсу и высоте, как маятник нужно маневрировать…

– Чтобы не дать зенитчикам взять упреждение. Иосифович, мы так уже делали, – перебил его Коровин.

Малышев развёл руками и присел на стул.

– Кто ещё из нас штурмовики тогда. Думаю, что такой план можно утвердить у командования. Ладно, мне пора, – произнёс Василий Иосифович и начал со всеми прощаться.

Коровин выглянул в амбразуру и удивлённо посмотрел на Малышева.

– А вы куда полетите? Там вроде дождь идёт?

– Ничего страшного. Я низенько пройду. Как раз пока не темно. Ну, будьте здоровы и ждите, когда позвоню. Не провожайте, – махнул подполковник и вышел из землянки.

Резников развёл руками и сел на стул перед картой.

– Испытатель! Ему метлу дай, он и на ней в буран через Северный полюс перелетит.

В землянку позвали Переяслова, и командир полка начал делать нам расклад, кто, и в какой группе пойдёт на задачу. Выбор у него был небольшой, поскольку самолётов у нас осталось немного.

– Половина лётчиков полка ранены или погибли. 9 самолётов в строю. Сколько ещё останется после этого, – выдохнул Алексей Семёнович.

Он посмотрел на нас троих и задумался. На его лице было напряжение, а свет от лампы бликовал на звезде Героя, аккуратно покачивающейся на его груди.

– Михайлов в паре с Булкиным в прикрывающей группе. Коровин тоже и старший там. У вас с мессерами из 51‑й эскадры есть незаконченные дела, так?

– Ну или у них с нами, – улыбнулся мой комэск.

– Добро. А мы с тобой, Серёжа, будем по зениткам работать. Вешаем эрэсы по 6 штук. Понял? – сказал Резников Переяслову, и тот молча кивнул.

Всё же Батя решил сам повести группу на задачу.