Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 53 страниц)

Глава 18

Ситуация не из приятных. Тишина в зале была самая настоящая «библиотечная». Только вместо шелеста страниц я слышал прерывистое дыхание Дунько, который стоял рядом с генерал‑лейтенантом.

Этот человек в кожаном реглане выглядел внушительно. Лицо генерала было морщинистым, под глазами синяки от недосыпа. Но он внимательно смотрел на доску, пытаясь уловить суть моих записей.

– А что здесь происходит, товарищ старший батальонный комиссар? – уточнил ещё один член делегации у Дунько.

Это тоже был политработник, но уже в звании корпусного комиссара. На нём была стального цвета шинель, а на петлицах «горели» три ромба, соответствующих его званию.

Взгляд его был тяжёлым и сканирующим. Почти рентгеновским я бы сказал. А после его слов некоторые из пациентов даже вжались в стулья, опустив взгляд в стол.

– Товарищ Дунько, а разве так выглядит доклад на тему «Как бить врага»?

– Павел Степанович, вы должны понимать, что молодой лейтенант рассказывает нам свой опыт борьбы с немецкими истребителями, – начал говорить Кирилл Максимович, но корпусной комиссар злобно зыркнул на него.

В этот момент генерал‑лейтенант медленно подошёл к доске, сложив руки за спиной. Он остановился и внимательно начал изучать мои схемы. А в это время прибывший в делегации комиссар обвёл всех ледяным взглядом и остановился на мне.

– Интересная у вас тут самодеятельность, товарищ лётчик. Вы, как я погляжу, решили переписать Боевой устав истребительной авиации? Устав, утверждённый Наркоматом обороны! – поднял он указательный палец вверх.

Не знаю, кто передо мной, но молчать сейчас не стоит. Может именно это и есть мой шанс донести рабочую тактику до высшего командования ВВС РККА. Чую, что передо мной кто‑то именно оттуда.

– Разрешите ответить, товарищ корпусный комиссар? С точки зрения аэродинамики и физики, – начал я, но «большой» политработник, меня слушать не хотел.

– Нет! Вы ставите под сомнение все наработки в области тактики истребительной авиации за последние годы. Это нарушение требований руководящих документов! Присаживайтесь. Ваше счастье, что идёт война, – возмутился комиссар.

Я посмотрел на Дунько и тот аккуратно кивнул, принимая решение вышестоящего политического руководства. Через несколько секунд я уже сидел на своём месте, а прибывшая делегация располагалась перед нами.

– Андрюха, ну ты и разошёлся со своей тактикой, – шепнул мне мой сосед Ростислав.

– Может заметят и передадут по всем войскам, – ответил я.

На отдельном столе два человека в званиях майора и старшего политрука выкладывали маленькие коробочки и орденские книжки, а корпусной комиссар просматривал в поздравительном адресе выписки из приказов. Похоже, что эти товарищи прибыли для награждения личного состава.

– Вряд ли. Это ж генерал‑лейтенант Астахов, первый зам командующего ВВС. А с ним военный комиссар ВВС Степанов Павел Степанович, – подсказал мне Всеволод, который пытался почесать свою загипсованную ногу.

Пока корпусный комиссар что‑то объяснял Астахову, тот поглядывал на доску. Видимо, что‑то его всё‑таки заинтересовало.

В этот момент оба адъютанта высоких начальников решили отодвинуть в сторону доску.

– Нет, оставьте. Я потом ещё посмотрю, – сказал Астахов.

Корпусной комиссар вопросительно посмотрел на него, но генерал показал ему на трибуну. Пара было начинать награждение.

Первым к трибуне вышел Астахов.

– Времени у нас немного. Сегодня мы сопровождаем нашего глубокоуважаемого «всесоюзного старосту» товарища Калинина в поездке по госпиталям Москвы. К сожалению, Михаил Иванович физически бы не смог сегодня всех объехать. Он сейчас с основной делегацией в соседнем госпитале у тяжелораненых бойцов. Так что мы по поручению политбюро партии, президиума Верховного Совета СССР и лично товарища Калинина сейчас вручим вам заслуженные награды.

Я обратил внимание, что на столе лежали в основном медали За Отвагу и Боевые Заслуги. Наверняка у кого‑то из молодых сержантов это будут первые награды.

– Добрый день, товарищи лётчики! – поздоровался со всеми комиссар Степанов и приступил к вступительному слову.

В его речи были слова благодарности нам всем за службу, пожелания всем скорейшего выздоровления и призывы бить сильнее фашистов.

– Народ, партия и весь мир сейчас с нами. Мы не можем их подвести. «Коричневая чума», «коричневая гадина», поглотившая Европу, должна быть повержена! – громко произнёс Степанов, и все, кто мог зааплодировали.

Даже собравшиеся работницы библиотеки вышли, чтобы поприсутствовать на этом мероприятии. Я обернулся и увидел, что и несколько медсестёр стоят на входе в зал и ждут награждения.

Но на этом товарищ корпусной комиссар не закончил ещё.

– Да, сейчас тяжело и наша страна несёт потери. Но посмотрите друг на друга. В глаза мне, в глаза генералу, политруку… Посмотрите своему товарищу. Мы все вместе. И ваш товарищ рядом. Он с вами в одном строю и готов к битве за наше будущее. Он готов пойти на смертный бой с фашистской нечестью. И он готов пройти этот путь с вами. До конца! До победы! До нашей победы! Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами! – закончил свою речь Степанов и аплодисменты раздались ещё более громкие.

Тут комментарии излишни. После таких речей и правда есть ощущение духовного подъёма. Хотя, против фашистских «утырков» настраивать нет смысла. Все и так готовы идти до конца.

Как только аплодисменты утихли, за трибуну вышел старший политрук и приготовился зачитывать приказ о награждении. Астахов и Степанов встали в центре зала и уже взяли от второго адъютанта коробочку с наградой и орденскую книжку.

– Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении орденами Советского Союза начальствующего и рядового состава Красной Армии. За образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом доблесть и мужество, наградить орденом Красной Звезды лейтенанта Михайлова Андрея Николаевича, – громко произнёс адъютант.

Я выдержал секундную паузу, чтобы поправить воротник своего больничного одеяния. Генерал Астахов уже открыл коробку с орденом, а военный комиссар Степанов улыбался и высматривал, кому же сейчас будут вручать награду.

– Я! – произнёс и поднялся я на ноги.

– Кхм! Кхм! – закашлял Степанов, увидев, кому они будут вручать орден.

Причём из тех наград, которые лежали на подносе, выше чем ордена Красной Звезды не было.

Я вышел на середину, подошёл к генералу и доложил о прибытии. Корпусной комиссар к этому времени уже взял поздравительный адрес, чтобы проверить, точно ли мне положена эта награда.

– Неожиданно, Андрей Николаевич. Не думал, что это именно вы тот самый Михайлов, – улыбнулся генерал Астахов и сделал ко мне шаг.

В его руках блестел новенький орден Красной Звезды. Сам орден выглядел строго и благородно. Это была массивная пятиконечная звезда, покрытая рубиново‑красной эмалью. В самом центре звезды расположен круглый серебряный щит, на котором была фигура красноармейца в будёновке и шинели. Солдат держал наперевес винтовку с примкнутым штыком. По краю щита была надпись: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», а в самом низу – буквы «СССР».

– А я уж тем более не ожидал, – удивился Степанов.

Астахов скрутил с обратной стороны звезды круглую серебряную гайку и закрепил мне награду на левой стороне груди. Закончив, генерал крепко пожал мне руку. Следом меня поздравил и корпусной комиссар Степанов, но сразу не отпустил.

– Постойте рядом, – произнёс он и подошёл к трибуне, подвинув с неё старшего политрука. – Вот товарищи, вам пример. Лейтенант Михайлов, на счёте которого уже 7 подтверждённых самолётов противника. За его плечами две удачные штурмовки объектов фашистов. Именно он доставил важнейшие сведения нашим войскам на Ярцевском направлении, и они смогли выдержать удары танковых группировок немцев. Берите с него пример!

В этот момент раздались громкие аплодисменты. Сильнее всех в ладоши хлопали самые молодые лётчики, а кто‑то из работниц библиотеки даже утёр слезу. Ну умеет говорить Степанов, что ж тут сделаешь!

Я сел на своё место и теперь ждал окончание мероприятия. Постепенно шло награждение, и количество медалей на подносе уменьшалось. Если кто‑то не мог быстро выйти и был на костылях, к таким генерал Астахов и корпусной комиссар Степанов сами подходили и прикрепляли награду.

В конце началось доведение приказов о присвоении внеочередных воинских званий. Как раз таки одному из моих соседей по палате капитану Гаврилову присвоили майора. Ростиславу, нашему главному ловеласу в отделении, присвоили капитана, а Сева получил старшего лейтенанта. Но это было ещё не всё.

– Приказ Командующего ВВС Западного фронта по личному составу. За выдающиеся боевые заслуги, высокое лётное мастерство, личное мужество, проявленное в воздушных боях с немецкими захватчиками, и успешное выполнение специальных заданий командования, присвоить очередное воинское звание старший лейтенант… Михайлову Андрею Николаевичу досрочно, – объявил старший политрук, который зачитывал все приказы.

Я вновь подошёл к большим командирам, и они меня поздравили. Но теперь уже Астахов меня просто так не отпустил.

– После мероприятия останьтесь. Есть разговор, – сказал генерал.

Я выслушал поздравления от комиссара Степанова и вернулся на место. Когда всё закончилось, пациенты постепенно начали выходить из зала.

В библиотеке вновь воцарилась тишина. Адъютанты затаили дыхание, боясь пошевелиться на выходе из зала.

Генерал‑лейтенант попросил подойти к доске, что я незамедлительно и сделал.

Рядом с генералом был и Степанов. Теперь он уже не смотрел на меня с негативом. В этот момент Астахов прокашлялся и взмахнул рукой.

– Докажите свою правоту, Андрей Николаевич. Или мы будем считать это вредительством и дезинформацией лётного состава, – заявил Астахов с полной серьёзностью в голосе.

Конечно, командование опирается на железобетонные догмы про бой на виражах, плотный строй клином из трёх самолётов для массированного огня и защиту исключительно за счёт кругового маневрирования. В реалиях истребительной авиации это уже стало самоубийством.

Я выпрямился и посмотрел генералу прямо в глаза.

– Звено из трёх самолётов – это парадная формация, а не боевая. При резком вираже внутренний ведомый гасит скорость и проваливается, а внешний отстаёт и ему приходится увеличивать скорость. Именно один из ведомых всегда выпадает из строя и становится мишенью для немцев. А вот пара…

– Да, я слышал, когда вошёл. Дистанция двести метров, эшелонирование по высоте. Они не связаны жёстким строем. Ведущий атакует, ведомый смотрит за задней полусферой. И как это вы сказали, они «меч и щит», верно? – перебил меня генерал.

– Да.

Корпусной комиссар Павел Степанович Степанов нахмурился и уже шагнул вперёд, чтобы тоже поучаствовать в обсуждении.

– А что про вашу эту формулу про высоту, скорость, манёвр и…

– Огонь, – добавил я за Степановым.

– Мне, конечно, другое слово послышалось, но пускай будет «огонь». Ещё раз поясните её мне. С точки зрения аэродинамики.

Видно, что этот военачальник сразу не режет все задумки. Вроде бы с полётом в парах я уже его убедил. Здесь будет не легче.

Я повернулся к доске и начал писать формулы. При этом постарался простыми словами объяснять суть всего подхода.

– Бой на горизонталях и виражах ведёт за собой постоянную потерю энергии из‑за сопротивления воздуха. Можно крутиться сколько угодно, но немец всё равно ударит сверху, используя запас высоты, а затем уйдёт свечой вверх. Так что имея высоту, мы падаем на врага, переводя потенциальную энергию в кинетическую. Огромная скорость даёт нам инициативу для манёвра, в том числе и на горизонтали, если брать ЛаГГ‑3 например. А уж манёвр выводит на дистанцию огня.

На этой фразе я поставил точку и отошёл от доски. Теперь она вся была исписана математическими формулами. Конечно, для молодёжи это может быть не особо понятно. Зато этого требовал генерал. Чтобы первоначально мне поверить, ему нужны были теоретические обоснования. До практических мы ещё не дошли.

– Это у вас радиус разворота. Так, а это угловая скорость выхода на цель, верно? – указывал он на две крайние формулы.

– Именно так. Я от своих слов не отказываюсь, товарищ генерал. Могу хоть сейчас вам показать на деле. Полк в Кубинке недалеко.

Генерал молча водил взглядом по формулам и схемам. Он взял фуражку и накинул свой кожаный реглан.

– Физика неумолима, верно, Павел Степанович? – произнёс Астахов и повернулся к военному комиссару ВВС Степанову.

– Надо признать, что в предложении старшего лейтенанта есть железная логика, Фёдор Алексеевич.

– Да. На фронте бить врага нужно не по бумаге, а по науке. Неплохо, новатор. Товарищ майор, всё что нарисовано, запечатлеть и переписать, – сказал Астахов своему адъютанту и тот принялся переписывать с доски.

Первый заместитель командующего ВВС РККА подошёл ко мне и ещё раз пожал руку, а потом приобнял по‑отечески.

– Когда выписываетесь, старший лейтенант Михайлов? – спросил у меня генерал.

Я посмотрел на Дунько, который всё это время был недалеко. Но он явно не врач, чтобы такие вопросы решать.

– Хотелось бы ещё вчера, товарищ генерал.

Астахов и Степанов улыбнулись.

– Скоро выпишут. Удачи вам, Андрей Николаевич, – сказал Фёдор Алексеевич и меня отпустили.

Через несколько минут я уже поднимался по лестнице в своё отделение. Получить столь почётный орден, было весьма приятно. Да что там говорить, я прям гордился собой.

В моей прошлой жизни было много наград. Даже совсем немного не хватило, чтобы ощутить на груди высшую награду страны.

Но сейчас чувство совсем иное. Ведь такие награды, как медаль За Отвагу и орден Красной Звезды я видел только в музеях и на кителях ветеранов. Теперь такие же есть и у меня.

Пока я поднимался, почувствовал приятный запах чего‑то испечённого. Подойдя к двери отделения, увидел, что тут кое‑кто меня ждёт.

– Долго идёте, Андрей Николаевич, – улыбнулась мне Катя Голубева.

– Командование задержало. Никуда без меня, – ответил я, подойдя ближе к девушке.

Катя была в своём белом халате и колпаке. По‑прежнему её непослушная прядь русых волос так и норовит выскочить наружу.

– Я слышала, что вас наградили. Поздравляю. Ещё и в звании повысили.

– Ну награда, как и беда, не приходит одна. Спасибо за поздравление. Только давай уже на «ты». Мы же не такие уж и старые, – ответил я.

Хотя если взять мой реальный возраст, то я буду лет на 15 старше Голубевой. Катя кивнула и стеснительно опустила глаза.

– Кстати, кто‑то что‑то испёк? – спросил я, ощущая приятный запах.

Девушка тут же повернулась назад к скамейке. На ней лежал небольшой свёрток. Похоже, что меня решили подкормить немного.

– Это пирожки. Мне мама привезла по пути, когда на ночную смену ехала, – сказала Катя и протянула свёрток.

Я аккуратно взял его и почувствовал тепло, исходившее от пирожков. И только через несколько секунд заметил, что Катя всё ещё касается моих рук.

– Спасибо большое. Тут много, – улыбнулся я.

– Ну так вас в палате много. Только Ростику не давать. Его и так постоянно подкармливают.

Ага, значит этот «хлюст» ещё и подъедает у местных медсестёр по ночам. Совсем уже нет совести у человека. Хотя, судя по его уставшему виду каждое утро, ночью он отрабатывает по полной.

– Спасибо. Хотел спросить, а откуда такие способности в гимнастике, Катя? Профессиональное?

Катя застеснялась, но всё же приготовилась рассказать.

– До войны я два года подряд была призёром Всесоюзного первенства по спортивной гимнастике. Если бы не… это всё, то могла бы и победителем стать, – с грустью в голосе сказала девушка.

Да, война ломает судьбы людей по всем фронтам. Кого‑то лишает жизни, кого‑то здоровья, а кого‑то и цели, к которой человек шёл почти всю жизнь. А для спортсмена, который всего себя отдаёт результату, это в какой‑то степени тоже трагедия.

– Всё вернётся. Ты главное форму не теряй. У тебя же вон целый зал есть.

Катя посмеялась и посмотрела мне прямо в глаза. Она ничего не говорила, только шевелила губами, пытаясь собраться с мыслями.

– Андрей, я тебе хотела сказать… – произнесла Катя, но тут входная дверь в отделение скрипнула и открылась.

На меня с широко открытыми глазами смотрела медсестра Ольга Петровна. Она тяжело дышала и пыталась что‑то сказать, показывая рукой куда‑то вниз.

– Ты… эм… вы… иссия…быстрее, – произнесла Петровна, но ни я, ни Катя ничего не поняли.

– Олечка Петровна, отдышитесь. Вот, возьмите пирожок, скушайте, – предложил я.

– Да куда мне эти пирожки. Ох, пробежалась я так! Тебя там ищут, Михайлов. И Гаврилова, и этого вашего кобеля Ростика. Быстрее на второй этаж.

– К кому?

– На комиссию. Срочно!

Глава 19

Такой вызов в вечернее время можно было назвать «неожиданным» с большой натяжкой. Случаи с очень экстренными ВЛК уже были на моих глазах, но это было по большей части исключение. А тут сразу несколько человек на выписку и даже никому наше рвение не нужно было.

– Ольга Петровна, почему так срочно⁈ Он же ещё не выздоровел. Я ему ещё не весь курс провела, – начала возмущаться Катя, но она явно обращалась не по адресу.

Ольга Петровна нахмурилась, поставила руки в боки и приготовилась приструнить Голубеву.

– Значит так, Катерина! Ты… – громко начала медсестра нашего отделения врачебно‑лётной экспертизы.

– Олечка Петровна, возьмите пирожок и успокойтесь, – улыбнулся я.

Та посмотрела на меня, фыркнула, взяла всё же один из пирожков и пошла в отделение.

– Шуры‑муры тут устроили. Война идёт, а они… м‑м‑м, а пирожок вкусный, – «растаяла» медсестра, попробовав печёное изделие.

Я улыбнулся и повернулся к Екатерине.

– Ты чего, Кать? Это ж хорошо, что меня выписывают. Значит, твои занятия удались.

– Ага, удались. Ты уедешь, а я здесь… – махнула рукой Катя, но недоговорила, прикрыв рот ладошкой.

Глаза девушки слегка покраснели. Видно, что она с трудом сдерживает слёзы.

Ну, в принципе, я и не удивился такой реакции Екатерины. Видимо, девушке я сильно понравился. Может даже больше, и естественно, она никуда не хочет меня отпускать, даже если немцы будут уже под Москвой.

А они уже не так далеко.

– Я всё равно уеду, Катя. Потому что есть Родина. И других лётчиков у неё нет, – ответил я, нагнулся к Кате и поцеловал в щёку.

После этого я повернулся к двери и вошёл в отделение. Раз уж срочно, значит, надо торопиться.

В коридоре нашего отделения было не по больничному шумно. Из палаты в кабинеты врачей ходили пациенты с медкнижками и какими‑то бланками. Медсестра Ольга Петровна открывала двери палат и называла фамилии лётчиков, которые готовятся на выписку.

– Быстро собирайтесь. И постельное не забываем собирать, – громко говорила медсестра.

– Петровна, так меня ещё не выписали. Может я ещё переночую, – отвечал ей один пациент.

– Ты мне не рассказывай тут! Я ещё Чкалова помню в этих стенах. Если уж всех врачей вызвали на комиссию, то значит, выписывают. Так… это что такое⁈ – возмутилась медсестра, увидев с большой трёхлитровой банкой молодого лётчика в звании сержанта.

Банка была наполнена жидкостью желтоватого цвета. Если бы на ней не было написано «ВЛЭ» и не приклеен листок с фамилией больного, то можно подумать, что парень нёс в ней лимонад.

Но вот запах говорил сам за себя.

– Ольга Петровна, я наполнил. Как в направлении было написано. Сутки наполнял, – доложился сержант, протягивая медсестре этот огромный резервуар с мочой.

Стоящие рядом пациенты повалились со смеху, но завидев суровый взгляд Ольги Петровны, разбежались в стороны.

– И что это, Вася? – спросила медсестра.

– Как что? Вот у меня направление и на банке написано «Анализ мочи на отстой», – гордо вытянулся парень.

Я сам не удержался от смеха, проходя мимо этой сцены. Жаль парнишку, но «развод» про мочу «на отстой» в моё время был классикой для новичков.

– Тихо, Андрюша. В твоей палате лежит этот бедолага? – спросила она.

– Нет, – ответил я, стараясь успокоиться и не смеяться.

Я пошёл дальше к палате, а Ольга Петровна давала молодому парню разъяснения.

– Вася, тебя разыграли. Поэтому банку выливаешь и собираешься на комиссию. Быстрее, доверчивый ты мой, – отправила его медсестра собираться.

Я зашёл к себе в палату.

Гаврилов и Ростислав собирали потихоньку вещи. Из репродуктора в это время тихо играла известная довоенная песня в исполнении Павла Михайлова.

– В этот час ты призналась, что нет любви… – звучали слова песни «Утомлённое солнце».

Наш терапевт в звании военврача 3 ранга стоял в центре палаты. Он как раз раздавал всем медицинские книжки и объяснял, куда и как заходить.

– Не забываем представиться председателю комиссии. Он в звании военврача 1 ранга. Человек серьёзный и весьма строгий. Особенно в нашем с вами «особом» случае. Так, а вот и Михайлов, – обратил он на меня внимание.

Врач пристально посмотрел на меня и сел за стол. Он открыл мою медкнижку, чтобы дописать что‑то.

– Ты ж теперь старший лейтенант, верно? – спросил военврач.

– Да, доктор, – ответил я, посмотрев на своих соседей по палате.

Ростислав в это время заправлял койку, с которой снял бельё. Всеволод сидел на кровати и «волком» смотрел на нас. Ему с его загипсованной ногой сегодня явно не поставят «Годен».

– Вот, Михайлов. Держи, я всё заполнил. И с орденом тебя поздравляю. Извини, спирт дать не могу. Нам с тобой на комиссию ещё идти, – протянул он мне мою медицинскую книжку и пожал руку.

– Спасибо. Этого достаточно, правильно? – спросил я у врача, забирая медкнижку.

– Да. Карту стационарного освидетельствования будем уже заполнять на самой комиссии. Там и врачи вас быстро осмотрят. Побыстрее собираемся, нас с вами очень торопят, – сказал военврач, выдавая Гаврилову его медкнижку.

Сейчас капитан со шрамами на лице выглядел гораздо веселее. Видно, что он ждал этого момента и рад приближающемуся возвращению на фронт.

Только военврач хотел выйти из нашей палаты, как со своей койки вскочил на одной ноге Сева.

– Товарищ доктор, ну а я как же⁈ – возмутился он, прыгая на одной ноге.

– Тебе ещё рано. Гипс снимем, разработаешь ногу и будем смотреть… – отвечал военврач, но Всеволод так и рвался «в бой».

– К тому времени и война закончится. Давайте снимем, и посмотрим что‑там у меня, – поскакал за врачом наш сосед по палате, но врач был категорически против.

Естественно, с такой ногой, куда сейчас Севе в самолёт садиться. Может и правда, как выздоровеет.

Майор Гаврилов сложил свою выписку из приказа о присвоении звания и положил в «сидор». Следом он достал из тумбочки книжку и письма.

– Если честно, не думал, что так быстро нас отсюда выпишут, – произнёс он, присаживаясь на кровать.

– Наверняка генерал Астахов по этому поводу приехал. Значит, на фронте совсем всё плохо с лётчиками, – сказал ему Ростислав, убирая в свой мешок мыльно‑рыльные принадлежности.

– А ты что скажешь, Андрей? К чему такая спешка? – спросил у меня Гаврилов.

Мыслей у меня было много по данному вопросу. Проще всего было предположить, что потери в авиации большие и опытные лётчики нужны ВВС прямо сейчас. А тут в одной палате уже трое как минимум готовы к выписке.

Но ведь мы не одни такие. Большую часть отделения сейчас отправляют на комиссию. Ещё и в столь позднее время.

Если учесть, что сейчас 21 сентября 1941 года, то изменения грядут большие. Сейчас просто затишье перед «бурей».

– Думаю, что на фронте грядут или уже грянули изменения. У нас из отделения можно пару эскадрилий различных типов истребителей собрать. А то и полк, если в других отделениях покопаться и выписать.

Гаврилов молча кивнул, а вот весельчак Ростик только усмехнулся.

– Значит, в наступление скоро пойдём. Ты же слышал, что под Киевом идут бои. А на западном фронте изменений нет, так? – размышлял Ростислав.

– Да, всё верно. И что ты этим хочешь сказать? – спросил у него Гаврилов.

– А то, мужики, что всё. Баста карапузики! Сейчас погоним немца…

Только Ростислав это сказал, песня в репродукторе прекратилась.

Следом раздался сухой щелчок и последовала эфирная тишина. Все мгновенно замолчали и обратили свои взгляды на репродуктор.

Даже Всеволод, который только что зашёл в палату, остановился на входе и прикрыл дверь. И сразу же из репродуктора раздался суровый голос диктора:

– Внимание! Говорит Москва. От Советского Информбюро, – начал своё выступление Левитан.

Сева аккуратно присел на стул, а Ростислав подошёл к репродуктору вплотную.

– В течение 21 сентября наши войска вели бои с противником на всём фронте. После многодневных, ожесточённых боёв наши войска оставили Киев…

Вот она и причина. Юго‑западный фронт не выдержал ударов танковых группировок немцев. Кольцо сомкнулось.

Теперь 2‑ю танковую группу Гейнца Гудериана направят на Москву, а именно на направление Орла и Тулы.

В это же время 4‑я танковая группа Гёпнера совершит марш с Ленинградского фронта и завершит формирование бронированного кулака. Ей предстоит наступать на Спас‑Деменск и Юхнов.

Ну и та самая 3‑я танковая группа Гота, которого потом сменит Рейнгард, будет наступать из района Духовщины. И это несмотря на то, что их наступление захлебнулось в районе Ярцево.

Когда сводка закончилась, Ростислав убавил звук и выдохнул.

– Так себе новости, – подытожил новоявленный капитан, и мы продолжили собираться.

Через несколько минут весь личный состав, который гипотетически можно было выписать, собрали у кабинета врачебно‑лётной комиссии.

За большими дверями уже собрались врачи и туда же прошёл… генерал‑лейтенант Астахов. Военного комиссара ВВС я не видел, но и присутствие столь высокого начальника уже говорит о серьёзности ситуации.

– И куда отправят?

– Да кто его знает. К себе в полк я, видимо, не вернусь. Они уже куда‑нибудь из‑под Киева перелетели.

– Ага. Если Киев отдали, сейчас немец и на Москву пойдёт.

Все разговоры были только о предстоящей выписке. Меньше всех разговоров было только от нашей тройки – Гаврилова, Ростика и меня.

– Ты не знаешь, где твой полк сейчас? – спросил у меня Гаврилов.

– Последние новости были, что их на очередное переформирование отправили в конце августа. Куда именно не знаю.

– Мой полк вообще уже не существует. Может сами свой сделаем? А что, я не против, – улыбнулся Ростик.

Беззаботный человек, но мыслит широко. Из всех собравшихся и правда можно «состряпать» какой‑нибудь смешанный полк. Вопрос только, где столько самолётов взять.

В этот момент дверь открылась и к нам вышла девушка в белом халате и колпаке.

– Так, заходит у нас… мамочки! – удивилась девушка такому количеству народа.

У неё в руках был только небольшой листок, в котором записано не так уж и много фамилий. Вот её и удивило количество «соискателей» на выписку.

– Я, Мамочкин, – громко ответил с конца коридора молодой парень и подошёл к двери.

– Эм… нет. Вы пока ждите. Вас просто очень много.

И тут из кабинета прозвучал, прямо‑таки, крик.

– Я сказал, живее Света! Сколько можно ждать!

В коридоре все замолчали. Похоже, что наш терапевт не зря предупредил про председателя ВЛК. Раз он так может при Астахове орать, значит, мужчина и правда серьёзный.

– Иду‑иду. Так, Михайлов, пожалуйста, проходите. Где вы у меня⁈

– Это я, старший лейтенант Михайлов, – вышел я вперёд и протянул медсестре книжку.

– Ага. Заходим за мной. Не забываем представиться. Не разговаривать, пока не спросят. Вопросы врачам не задавать. Говорить быстро, но понятно. Так, что‑то забыла… – задумался девушка, крепко прижимая мою медкнижку.

– Дышать‑то можно? – уточнил я.

– Дышать… да, конечно. Не запрещено, – волновалась девушка, когда открыла дверь.

Ну, спасибо и на этом. А то уж я подумал, что и вдох‑выдох по расписанию буду делать.

Я вошёл следом за девушкой. Сразу же почувствовал запах спирта и табака. Ощущение такое, будто здесь только недавно покурили. В условиях светомаскировки никто и не откроет теперь окно на проветривание.

Медсестра Света прошла дальше в угол комнаты и села за отдельный стол, заставленный папками и документами. Рядом с ней сидела ещё одна девушка за печатной машинкой и быстро постукивала по клавишам.

На стене висела таблица для оценки зрения. Рядом плакат, где были показаны мышцы человека и скелет. И всё в таком же духе. Даже повесили пару плакатов патриотической направленности.

В центре комнаты стоял длинный стол, накрытый суконной скатертью синего цвета. За ним сидело много врачей в белых халатах. Каждого из них я узнал.

Все врачи, которые меня и моих коллег лечили в госпитале. Это были терапевт, хирург, окулист, невропатолог и…начальник физиотерапевтического отделения.

Генерала Астахова я не увидел. Судя по всему, он вышел в другую комнату. Дверь в такое помещение, как раз была за спиной главного человека за столом.

Это был крупного телосложения врач. Именно у него из‑под белого халата выглядывал воротник формы с петлицами военврача 1‑го ранга. Он смотрел на меня и совершенно не моргал. Зато успел «срисовать» меня полностью. Ощущение, что мой шрам на боку он видел и через больничный халат.

Я подошёл ближе и вытянулся перед председателем.

– Товарищ военврач 1‑го ранга, старший лейтенант Михайлов на… – начал представляться я, но председатель не дослушал и махнул рукой, останавливая меня.

Он открыл мою книжку, а затем историю болезни.

– Вольно, старлей. Раздевайся и вперёд, по кругу. Начинай с окулиста.

Я подошёл к «глазнику», и мне сразу же дали команду прочитать нижнюю строчку.

– Только не надо мне тираж выпуска плаката читать! – вновь возмутился председатель.

М‑да, с нервами у человека не всё хорошо. Кому придёт в голову прочитать уж прям настолько нижнюю строчку. Раз он так кричит, значит, были уже прецеденты.

Следующим были отоларинголог и невропатолог. Один проверил уши, горло и нос. Другой обстучал колени резиновым молоточком и скомандовал сдвинуть пятки, вытянуть руки и закрыть глаза.

– Нормально, – махнул рукой невропатолог и показал проходить дальше.

В это время уже запустили и следующего человека. Видно, что врачи торопились.

Дольше всех меня осматривал хирург. Естественно, что ему нужно было удостовериться, что у меня «дырка» в боку затянулась.

– Всё у него хорошо, – сказал хирург и «передал» меня председателю.

Тот сразу же вспылил, когда перед ним оказалась моя карта стационарного освидетельствования.

– А чё ты его ни присесть не заставил, ни отжаться?

– Не надо. Он подъём переворотом уже делает, верно я говорю? – повернулся хирург к главному физиотерапевту.

– Да. Товарищ Голубева его выходила.

Тут председатель кивнул и открыл мою карту.

– Голубева. Наша звёздочка. Ей на Спартакиаде выступать надо, а она здесь. Хотя, и Спартакиады‑то сейчас нет, – покачал головой военврач 1‑го ранга и надел очки для чтения.