Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 53 страниц)

Глава 2

Голова ещё продолжала страшно гудеть, а ноги слегка побаливали. На плечах чувствовалась тяжесть от широких лямок подвесной системы. Правда, не совсем той, к которой я привык.

Вместо привычных замков на мне оказались тяжёлые и массивные карабины. Я с усилием отстегнул грудную перемычку, затем освободил ноги от плотных брезентовых лямок и скинул с себя всю эту громоздкую конструкцию. Белый купол парашюта за моей спиной наполовину осел на ближайших кустах. Он слегка развевался на летнем ветру, издавая тихое шуршание.

Я замер и прислушался. Вокруг никого. Лишь стволы мощных деревьев, высокая трава, да удаляющийся гул авиационных двигателей высоко в небе.

В этот момент голова заболела сильнее. Да так, что я сильно сощурился. Перед глазами, будто бы одним кадром, пролетели картинки из прошлого.

Почему-то я вспомнил какую-то сельскую школу, в которую ходил пешком километров 10. Тут же перед глазами первый вылет на самолёте. Но не Л-39, а какой-то биплан, похожий на У-2.

– Ерунда какая-то, – прошептал я, треся головой в стороны, чтобы прогнать от себя такие непонятные воспоминания.

В этот момент привычным движением я похлопал себя по груди. Под старым лётным комбинезоном был ещё один слой одежды.

Я расстегнул молнию комбеза до середины груди. Под плотной тканью оказалась хлопчатобумажная гимнастёрка, слегка выцветшая и с тёмными, влажными следами от пота.

Воротник оказался широкий, и на его углах были нашиты голубые петлицы с золотым галуном. На каждой был один эмалевый квадратик, а рядом блестела маленькая латунная эмблема «крылатого» пропеллера.

Это были знаки различия командного состава, а именно один «кубарь» означал звание младшего лейтенанта.

– Ну вот и понизили тебя, Михайлов, – проговорил я.

Похлопав себя по груди, в нагрудном кармане гимнастёрки я нащупал что-то твёрдое. Расстегнул пуговицу и вытащил небольшую книжечку с тёмно-серой картонной обложкой.

На лицевой стороне было отпечатано: «Удостоверение личности командного состава РККА».

Я раскрыл документ.

На левой странице была вклеена небольшая чёрно-белая фотография, нижний правый угол которой перекрывала круглая фиолетовая печать и роспись командира 8-й авиационной дивизии. Я всмотрелся в снимок и невольно сжал челюсти.

Имя в удостоверении было моё – Андрей Николаевич Михайлов. Да и с шершавой бумаги на меня смотрел я сам. Те же широкие скулы, тот же подбородок, тот же внимательный взгляд. Только лет на двадцать моложе. Ни морщин у глаз, ни жёстких складок у губ. На фотографии я выглядел совсем ещё пацаном.

Перевёл взгляд на правую страницу, заполненную каллиграфическим почерком. Явно писали чернилами или перьевой ручкой. И уж точно никакой не шариковой. Чернила немного расплылись по бумаге, но надпись читалась предельно ясно: «состоит на действительной службе в 139-м истребительном авиационном полку».

А вот дальше… Мой взгляд намертво зацепился за строчку с датой выдачи документа. Данное удостоверение получено в 1939 году.

Я перечитал эту строчку несколько раз, словно пытаясь найти в ней ошибку. Ещё раз посмотрел на брошенный парашют, потом перевёл взгляд на свои сапоги и потёртую кобуру ТТ на поясе. В голове начал складываться пазл, в который было трудно поверить.

– Солидно я так… приплыл.

Первые признаки того, что умереть мне высшие силы, если такие вообще есть, не позволили. Вот и отправили меня дослуживать в Советский Союз.

Тут же где-то за спиной послышались звуки разрывов. Далеко от меня, но слышно отчётливо. Потом ещё одна серия выстрелов. Так обычно «бахают» стволы калибра не менее 122-мм.

Я начал прикидывать время, в которое попал. Плюс форма на мне и документы в кармане. А ещё со всех сторон то выстрелы из гаубиц, то ощущается запах гари.

В воздухе кружился биплан, который был скорее всего И-153 «Чайка», раз у него убраны шасси. А монопланы, которые атаковали, могли быть как немецкие «Мессершмитты», так и японские «Накадзимы». Но вокруг не степь, как на Халхин-Голе, да и удостоверение выдано в октябре 1939-го.

– Похоже, что всё-таки 1941 год, – покачал я головой.

Убеждать себя в том, что всё это сон или я сейчас где-то на больничной койке под светом процедурной лампы, не стоит.

Сейчас мне главное – понять, где я нахожусь, и не нарваться на неприятности. Раз мой предшественник выпрыгнул с парашютом, то надо и действовать, как при катапультировании. Жив остался, парашют сейчас соберу и останется определить, в какую сторону двигаться.

Первым делом я свернул купол парашюта. Закатал его в плотный ком вместе со стропами и после этого затолкал под одно из деревьев. Для надёжности забросал сверху сухими ветками.

– Пистолет… – начал я щупать кобуру на поясе.

Достав ТТ, я проверил магазин, количество патронов и вставил его обратно. Пистолет лежал в руке непривычно, но надёжно. Всё же, это лучше, чем ничего для самообороны. Да и с револьвером системы «Наган», который тоже мог бы у меня оказаться, не так удобно.

– И куда мне идти? – проговорил я.

Карты и планшета у меня не оказалось.

В любом случае, мне нужно продвигаться на восток, где уж точно должны быть хоть кто-то из своих. Поэтому придётся определять, где он находится.

Я поднял руку с наручными часами и снял их. У меня на ладони оказались знаменитые «Кировки». Те самые механические часы от Первого Московского часового завода имени Кирова.

Часовую стрелку я совместил с направлением на солнце. Она как раз сейчас указывала на 14:00. А это значит, что надо искать юг слева от стрелки и уже от него найти примерное направление на восток.

– А восток у нас… там, – тихо произнёс я, определив, куда мне идти.

Выбрав направление движения, я стал пробираться через лес на восток.

Идти в хромовых сапогах было не совсем удобно. Но радует, что это не тяжёлые яловые или кирзовые. Видимо, «предыдущий» Андрей Михайлов смог где-то отыскать хорошую обувь и берёг её.

Через густой лес идти было непросто. Спустя двадцать минут под гимнастёркой по спине уже струился пот.

Я продолжал искать хоть какие-то следы Красной армии, которая должна сейчас вести бои с фашистами. Как минимум следы того, что войска отступают вглубь страны. Уж слишком сложно было сдерживать в первые недели натиск Вермахта.

Но кроме звериных троп и нескольких сломанных веток ничего я не обнаружил. Пройдя ещё немного, прижался к дереву и стал прислушиваться.

За спиной ещё была слышна канонада, но теперь в воздухе появился отчётливый запах горелого дерева и резины. Посмотрев вперёд, увидел, что дым шёл откуда-то из-за лесной чащи. Туда я и направился.

Не прошло и десяти минут, как я оказался перед просекой, усыпанной сломанными ветками и несколькими стволами деревьев. А чуть дальше дымилась груда искорёженного металла.

Это был самолёт, уткнувшийся носом в толстый ствол дуба. Я решил подобраться ближе, укрываясь за деревьями. Пистолет ТТ по-прежнему был наготове.

С более близкого расстояния рассмотреть истребитель стало легче. И уже у меня не осталось никаких иллюзий, в какой год я попал.

Передо мной был поверженный Мессершмитт Bf-109. Быстро взглянув на него, я понял, что это модификация Е, или как её обычно звали «Эмиль». Этот самолёт имел две пушки, спрятанные в плоскостях крыла. А ещё сам вид истребителя был несколько угловатый, законцовки «обрезанные» и под хвостовым оперением были смятые металлические распорки.

Расцветка у него была в виде серо-зелёного пятнистого камуфляжа, на хвостовой части жёлтая полоса и чёткий чёрный крест с белой окантовкой на фюзеляже.

При жёсткой посадке этот «Эмиль» лишился шасси и смял двигатель гармошкой. Кроме того, что самолёт посадили грубо, налицо были и повреждения от пулемётов. Левая плоскость крыла отсутствовала наполовину, а весь борт был в рваных пробоинах.

Однако, кабина была цела, хоть и вся забрызгана кровью лётчика. Его силуэт можно было разглядеть через разбитый фонарь.

– Карта, – произнёс я и быстро рванул к самолёту.

Надо было торопиться, поскольку мог произойти взрыв. А карта нужна будет и мне для ориентирования, и как возможные данные.

Из-под разбитого капота уже пробивались первые языки пламени, а рядом растекалась тёмная лужа бензина В4.

Я быстро подскочил к самолёту и оказался рядом с кабиной. Вся приборная доска была забрызгана маслом и бурыми следами крови.

Немецкий лётчик, которому на вид было не больше 35 лет, смотрел куда-то вверх, не подавая признаков жизни. Он был одет в кожаную куртку на молнии, серый лётный комбинезон, а на голове плотно сидел кожаный шлемофон со встроенными ларингофонами и массивными очками.

Похоже, что этот пилот Люфтваффе был модником. Кожаные куртки являлись особым шиком у немецких истребителей.

Судя по тому, что вся его шея и плечо превратились в кровавое месиво, умер он быстро. Ещё и в груди зияла самая настоящая дыра.

Больше времени разглядывать его не было. Я быстро вытащил его пистолет и сунул себе в карман. У этого пилота оказался Вальтер-ППК. В другом кармане нашёл документы. Обложка была из плотного картона и серо-голубого цвета. Документ я тоже забрал с собой. Затем нащупал наколенный планшет на правой ноге. Он был слегка зажат у стенки кабины. Я отстегнул ремни и резко рванул на себя наколенный планшет. Поддался он не сразу, но вытащить я его смог. Внутри под прозрачной плёнкой виднелась сложенная топографическая карта с нанесёнными восковым карандашом маршрутами на целлулоиде.

– А теперь убегаем.

Только я успел отбежать на несколько метров, как за спиной услышал громкий хлопок. Моментально прыгнул вперёд и укрылся за ближайшей земляной складкой.

Я поднял голову и увидел, что самолёт был уже объят пламенем полностью. В нос через несколько секунд ударил запах горелой плоти.

И тут голова снова закружилась, а виски пронзила резкая боль. Перед глазами всё начало крутиться. Как будто я ещё недавно был в самолёте и вёл бой.

В памяти всплыли моменты, как передо мной сбили один из самолётов. Я вспомнил, как сверху на меня пикировал один из истребителей, а мой самолёт смог выдержать несколько попаданий.

Какой-то каскад манёвров и вот я уже на хвосте у «худого». Именно так называли истребители Мессершмитт советские лётчики. Очереди из пулемёта и мой противник задымил. А потом я вновь сманеврировал, столкновение и…

На этом воспоминания закончились. Похоже, что горящий сейчас на земле Мессершмитт сбил мой реципиент. А наши с ним сознания теперь соединились.

Рассматривать горящий Мессер я не стал и присел за деревом, перевернув планшет. Передо мной оказалась полётная карта с нанесёнными маршрутами и аэродромами. Но меня больше интересовали населённые пункты.

– Жлобин, Рогачёв, Могилёв, Гомель… ну всё понятно, – произнёс я.

Похоже, что меня занесло в самое пекло первых дней боёв на Западном фронте. И если пока ещё Гомель и Могилёв не взяты, судя по карте, то на дворе примерно конец июня – начало июля 1941 года. И значит, где-то в этих лесах должны быть наши войска, которые отступили в район Могилёва.

Теперь я решил посмотреть документы немецкого лётчика. Достав небольшую книжицу, понял, что передо мной зольдбух. Это так называемая «солдатская книжка» или удостоверение личности. На обложке был чёрный силуэт летящего орла со свастикой в лапах. Края обложки были затёрты, а на переплёте запеклись капли крови.

Вообще, большая удача, что он мне попался. Многие немецкие командиры запрещали брать пилотам с собой документы. Разрешали брать только жетон.

Я раскрыл зольдбух и сразу же обратил внимание на звание сбитого.

– Гауптман. Наверное, командир эскадрильи, не ниже, – произнёс я.

И тут за спиной прозвучали выстрелы. Я быстро прижался к земле, стараясь ни на миллиметр не поднять головы. Стволы деревьев разлетались в щепки, осыпая меня трухой и сбитыми листьями. Стреляли весьма хаотично, но весь огонь был направлен в мою сторону.

– Живым берите! Живым! – услышал я русскую речь.

Давно я так не радовался русскому языку.

– Свои! Не стреляйте! – громко крикнул я, но стрельба продолжалась.

Я бросил взгляд назад, подумав рвануть в сторону, где спрятал парашют. Но в этот момент и оттуда начали стрелять. Сбитые ветки моментально начали падать и накрывать меня.

– Обходи его, Захар! Справа заходи! – услышал я крик на русском языке.

– Давай этого «Ганса» сюда загоним.

– Залёг, германец!

Похоже, что свои. Лексикон и разговорные имена для немецких войск как раз подходят для этого времени.

– Мужики, свой я. Лётчик! – начал я кричать солдатам, но это не помогло.

Только они меня услышали, как продолжили стрелять с ещё большим напором.

– Ещё по-нашему говорит! А ну, иди сюда, «Ганс» проклятый! – крикнул мне кто-то с восточного направления.

Но стрелять не прекратили. И как я к ним подойду⁈

Слегка подняв голову, мне удалось разглядеть солдат. Они были все в полевой форме, пускай и в грязной, вымазанной в пыли и грязи. На голове у некоторых каски СШ-40, а в руках «трёхлинейки» Мосина и винтовки СВТ-40.

Ещё одна очередь прошла совсем рядом, подняв небольшой столб пыли. Вероятно, у кого-то из красноармейцев или сержантов есть ППД или ППШ.

– Да хорош! Свой я, русский! – крикнул я.

Но в ответ над самым ухом вновь просвистела пуля. Выстрелы и не думали стихать. Похоже, что у солдат нервы были ни к чёрту. Палили во всё, что движется рядом со сбитым немецким самолётом.

– Да вашу ж мать! Голова у красноармейца для того чтобы думать, а мозги, чтобы соображать. А ну быстро сообразили и прекратили огонь! – выдал я гневную тираду.

– Прекратить! Прекратить! – услышал я сквозь выстрелы надрывающийся голос.

Прошло несколько секунд, и воцарилась тишина. Запах пороховых газов ещё был в воздухе вперемешку с гарью от подбитого немецкого самолёта.

– Выходи. Не тронем, – крикнул мне один из окруживших.

Я медленно поднялся, стряхнул с себя землю и щепки, огляделся и вышел из-за деревьев. Ко мне навстречу уже шёл один из бойцов.

Его получилось рассмотреть гораздо лучше, чем остальных солдат издалека. Он был среднего роста, лицо густо покрыто въевшейся копотью и пылью, а гимнастёрка порвана на правом плече.

Судя по петлицам на воротнике, а именно двум треугольникам, передо мной был сержант. Следом за ним, хромая на левую ногу, вышел и представитель командного состава. Половина воротника у него была испачкана, но два «кубаря» я заметить успел.

Я остановил взгляд на его оборванной одежде. Видно, что отряд этого лейтенанта с трудом вырвался из окружения. Голова у него была перевязана, и через запылившийся бинт уже проступала кровь.

– Помощник командира взвода Рогов, – отдал мне воинское приветствие сержант.

– Младший лейтенант Михайлов, – ответил я и протянул парню руку.

Не сразу, но сержант её пожал. При этом он держал наготове свой пистолет-пулемёт ППД-40, поддерживая его за дисковой магазин.

– Откуда вы, товарищ младший лейтенант? – обратился ко мне лейтенант, с трудом выравниваясь.

А этот парень не поздоровался даже.

– С неба упал, – ответил я и протянул ему документ, удостоверяющий личность.

– Не самый лучший ответ. Не могли бы вы назвать вашу должность и воинскую часть? – вновь спросил лейтенант.

– А вы? Я свою фамилию и звание уже назвал.

В это время лейтенант напрягся, опираясь на здоровую ногу. А вот Рогов чуть сильнее сжал приклад своего ППД. Ещё и указательный палец аккуратно положил на спусковой крючок.

– Мальцев, 423-й стрелковый полк, командир взвода. Ваша очередь, – произнёс лейтенант, взяв у меня документы.

Ещё бы вспомнить, что я там читал в удостоверении личности. Но на помощь мне тут же пришла память моего реципиента.

– Младший лейтенант Михайлов, командир звена 139-го истребительного авиационного полка, аэродром Рябовка, – выпалил я.

– А ранее где были?

Во валит лейтенант! А вот здесь память реципиента на время выключилась. Зато я кое-что вспомнил из истории ВВС в начальный период войны.

– В Пружанах, – ответил я.

Сержант быстро просмотрел удостоверение и вернул мне. Тут же он показал солдатам, чтобы поднимались и готовились к выдвижению дальше.

– Вам повезло, что живы остались. Слышал, что ваш полк – один из немногих, кто успел в первые дни… ох… подняться, – прокряхтел Мальцев и опустился на колено.

Командиру взвода было совсем плохо. Я быстро подскочил к нему, чтобы поддержать, но он убрал мою руку.

– Товарищ лейтенант…

– Отставить, Рогов. Бойцов поднимай и продолжаем движение. Километров 10 осталось до наших, – перебил его Мальцев и сел на землю.

В этот момент я заметил, что у лейтенанта ещё и бок кровит.

– Зацепило слегка. Сейчас отдышусь и пойдём, – произнёс он.

– Тебя перевязать надо. Где санинструктор? – крикнул я солдатам.

– Убит, – отозвался один из бойцов, даже не раздумывая над вопросом.

На мой вопрос, есть ли другой доктор или санитар, ответ был прежним. Я быстро осмотрел рану Мальцева и лично наложил повязку.

– Кожу только зацепило. Жить будешь.

– Ага, но недолго, – посмеялся Мальцев и посмотрел на меня усталым взглядом. – Ты этого «Ганса» сбил?

Лейтенант кивнул в сторону немецкого истребителя, который уже почти полностью сгорел.

Не знаю, что и ответить Мальцеву. Вроде по воспоминаниям моего предшественника так оно и было. Предыдущий «младлей» Михайлов чётко видел, что этот «Мессер» горел после попаданий и шёл к земле.

А что был потом за манёвр выполнен Михайловым, пока я разобрать не могу. Да и самолёт моего реципиента не видел.

– Похоже, что я сбил. Но в воздухе всё происходит быстро. Может кто ещё в него попал, – ответил я.

– Скромничаешь? Ну и пусть. С нами пойдёшь или в полк?

Интересный вопрос задаёт этот лейтенант. И размышлять долго нельзя, и ответ лучше продумать.

Я в 1941 году, в Белоруссии. Самое начало Великой Отечественной войны и наступление немцев в самом разгаре. Скоро начнётся Смоленское сражение и оборона Могилёва. Выбор у меня небольшой.

Можно воевать с отступающими войсками, а можно на своём месте – в воздухе.

– Мне нужно в расположение полка своего попасть, – сказал я лейтенанту, убирая своё удостоверение в нагрудный карман гимнастёрки.

– Хорошо. Тогда следуй вместе с нами, Михайлов Андрей, – ответил Мальцев и с моей помощью поднялся на ноги.

Продвигались мы с максимальной осторожностью, стараясь прислушиваться к каждому хрусту или лишнему звуку в лесу.

Мальцев дал указание выслать в головной дозор двоих наиболее крепких и глазастых бойцов. Они шли короткими перебежками от укрытия к укрытию, внимательно просматривали маршрут нашего движения. Сам лейтенант, хоть и выглядел не очень хорошо, но шёл на ногах и подгонял остальных.

– Не отстаём. Ещё километров 5 до Рябовки. А там уже и привал, – тяжело говорил Мальцев, показывая солдатам двигаться на Восток.

Его бойцы шли цепочкой, выдерживая дистанцию шагов в десять. Каждый старался осматриваться по сторонам, постоянно вращая головой. Я шёл в середине группы, продолжая держать наготове ТТ.

Через несколько минут лейтенант объявил привал и все присели отдохнуть. Охранение было выставлено.

Пока мы шли, я попробовал узнать у Мальцева, откуда они пробиваются из окружения.

– Мы на второй день вышли к аэродрому в районе Барановичей. Надеялись, там наши, прикрытие хоть какое-то или связь. Но там только выжженное поле. Немцы с воздуха прошлись капитально. Ни одного целого самолёта, все машины прямо на стоянках сожжены. Ну и тела товарищей твоих. Некоторые прям в регланах, – рассказал мне сержант Рогов.

Я молча слушал его, и в голове окончательно складывалась мрачная картина. Авиация Западного фронта в начале войны понесла огромные потери. Во многих полках оставалось менее 10 % техники. Поэтому все авиационные части спешно продвигались на Восток, меняя аэродром за аэродромом.

Я достал карту и задумался над одним моментом из прошлого. Могилёв окружала в том числе и танковая группа Гудериана – немецкого командующего и теоретика танковых войск.

– То есть группа Гудериана сейчас идёт с севера и два его механизированных корпуса идут в обход Могилёва. Встретятся, скорее всего, здесь, – указал я на карте точку.

Это был населённый пункт Чаусы. Если быстро передать сведения, то можно уличить хороший момент для нанесения удара.

– Погоди, Михайлов. Ты откуда знаешь, что эти танки пойдут именно так? Они в Могилёв упрутся, и всё.

Мда, надо быть осторожнее со своими предсказаниями. Люди могут неправильно понять и доложить куда следует. Потом и допрос с пристрастием, и лагерь, а может, и просто за капонир и расстрел.

– Не думай, что немцы люди недалёкие. Они точно знают, что у нас оборона выстраивается по Днепру, а Могилёв – хорошо укреплённый населённый пункт. Давай лучше ускоримся, – ответил я.

Если нам всего 3–4 километра до аэродрома, можно успеть передать карту немецкого лётчика и свои соображения.

– Давай, поторопимся, – произнёс я и помог Мальцеву встать.

Пройдя несколько метров, у меня что называется «засвербило». Как будто кто-то за нами наблюдает… через прицел. Ещё блик какой-то был справа в нескольких десятках метров.

– Товарищ младший лейтенант, может ещё привал. А то…

– Тише, Рогов. А ну, рассредоточились, – сказал я, посмотрев по сторонам.

Только мы начали залегать, как от кромки леса раздался лязг передёргиваемых затворов.

– Стой! Бросай оружие!

– Ложись, пущу в расход!

Наперерез нам выскочили несколько бойцов, взяв нас на прицел своих винтовок Мосина. Судя по всему, это парни из батальона аэродромного обслуживания БАО.

Чуть в стороне из травы показался рослый парень, сжимая в руках самозарядную винтовку СВТ-40.

Солдаты, что следовали со мной, мгновенно замерли. Естественно, что оружие бросать никто не собирался. Сержант Рогов опустился рядом со мной и поднял ствол своего ППД-40.

– Свои. Опустите оружие. Мы из окружения пробились, – хрипло отозвался Мальцев, показывая, чтобы убрали стволы.

Но солдаты из БАО и не думали опускать их.

– Свои сейчас в котлах сидят, а по лесам переодетые диверсанты шастают! – жёстко оборвал его старший патруля, не опуская СВТ.

Надо обстановку разрядить. А то и здесь перестрелку начнут. Сразу на поражение стрелять не будут в меня, так что можно рискнуть.

Я убрал пистолет и шагнул вперёд из-за дерева, слегка отодвигая Рогова плечом.

– Отставить панику. Я младший лейтенант Михайлов, сто тридцать девятый истребительный авиаполк. Документы в левом кармане. Сейчас достану и покажу, – произнёс я, но этого не потребовалось.

Из-за земляного валуна вылез сержант и расплылся в улыбке, опуская винтовку.

– Андрей Николаевич, вы живы? Вас же уже все погибшим объявили, – улыбнулся парень и подошёл ко мне, поправляя каску.

Парень расставил руки и… обнял меня. Неожиданно!

– Вихров и Булкин сказали, что вы на таран пошли и… всё. Мол, нет вас, а вы живой! – продолжал радоваться этот улыбчивый сержант.

Группу Мальцева уже никто не держал на прицеле. А воспоминания моего предшественника теперь обрели подтверждение. Похоже, и правда младший лейтенант Михайлов сбил «Мессер», а потом ещё один протаранил.

Но каким-то чудом остался жив. Частично. Как и я.

– Слухи о моей смерти слегка преувеличены, Бориска, – спокойно ответил я, отодвигая сержанта Рогова.

Парня из батальона обеспечения я вспомнил, благодаря памяти прошлого Михайлова. Молодой человек, который всегда мечтал стать лётчиком. Но что-то у него не получалось. Михайлов знал, что этот Борис по фамилии Клинков просился стрелком на бомбардировщик и ему даже дали добро на перевод. Но началась война.

– Слухи точно… преувеличены. У вас ни одной царапины даже. Это же… – заволновался Борис и крепче сжал свою СВТ. – Только вот… вам придётся пройти к… ну вы его знаете.

И память предыдущего Михайлова «не включилась». Я мог только догадываться, о ком сейчас говорит сержант Клинков.

С другой стороны, мы шли со стороны вражеской территории. Проверки у «особистов» не избежать.

В этот момент из-за деревьев вышел военный в защитной гимнастёрке и стальном шлеме. Вот только выглядел он более сыто, и форма на нём была совсем уж чистой.

Первое моё впечатление было обманчивым. Судя по двум «кубарям», отсутствию эмблем на петлицах и нашитой звезде на рукаве, передо мной младший политрук. А в этот период он, скорее всего, является ещё и оперуполномоченным 3-го управления Народного комиссариата обороны – будущий «особист».

– Вы пройдёте с нами. Все. И оружие попрошу сдать, – объявил товарищ младший политрук.

– Куда нам пройти нужно? – спросил я.

– Вам, товарищ младший лейтенант, и всей группе надлежит проследовать со мной в штаб полка. На беседу к старшему оперуполномоченному из дивизии.