Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 53 страниц)

Глава 28

Облачность вновь уплотнилась, и уже не имела тех разрывов, через которые на железнодорожную станцию пикировали Ju‑87. Теперь это была сплошная гряда, похожая на серую вату. А это значило, что условия для проведения нашей разведки есть.

Над принятием решения кто пойдёт со мной ведомым и будет прикрывать, я долго не думал.

Я сидел на лавке рядом с палаткой и ждал, когда к нам придут с докладом о готовности техники к вылету. Погода была уже не тёплая. На улице температура около +10… +13 градусов.

Пока я ещё раз внимательно просмотрел маршрут, из палатки вышел Артемьев на перекур.

– Молодёжь спит, – сказал он, присаживаясь рядом со мной.

– Растущий организм, – ответил я.

Сергей Борисович выдохнул табачный дым и посмотрел куда‑то в сторону стоянки.

– Если позволишь, мнение своё выражу, Николаич.

– Да, конечно.

– Для молодого командира ты грамотное решение принял. В бою над станцией, я имею в виду. Другой бы сам пошёл ломать строй Юнкерсов, а ты нет. Холодный расчёт сделал. Так держать!

– Можно считать за комплимент? – улыбнулся я.

Борисович тоже заулыбался и кивнул.

– Почему меня к себе в пару на разведку берёшь?

– Холодный расчёт, Сергей Борисович. Булкин ещё растёт как лётчик. Пупкин и восстанавливается, и растёт. А у нас задание сложное. Да и мне нужен человек с опытом «слепых» полётов.

– Слепых? А зачем, если мы на разведку летим?

– Ну, нам же с тобой надо вернуться. А погода дрянь, – ответил я и увидел, как к нам подходил один из механиков.

Он доложил о готовности самолётов, и мы начали собираться.

После доклада о готовности к вылету, мы с Артемьевым уже шли по влажной траве в сторону капониров на стоянке. Наши ведомые проснулись и решили нас сопроводить. Так, что позади меня и Борисовича следовали проснувшиеся Вася Пупкин и Слава Булкин, обсуждая прошедший вылет и вспоминая основные моменты.

– Тяну‑тяну, меня прижало, как утюгом к спинке кресла. Только и смог напрячь бёдра да пресс, – рассказывал Слава о своих ощущениях на выводе из пикирования.

– Так может лучше… того… газы‑то выпустить, – предложил Вася.

Я обернулся, чтобы посмотреть на реакцию Булкина. Тот подобный вариант не отметал.

– В кабине и так дышать нечем порой. А ты ещё и свои… газы будешь туда добавлять, – проворчал Артемьев.

– Вы не правы, Сергей Борисович. Моя мама всегда мне говорила, что в себе ничего держать не надо. Это всего касалось, – объяснил ему Пупкин голосом известного слонёнка из фильма про 38 попугаев, академично поднимая указательный палец.

Артемьев нахмурился, но дальше разговор не продолжил. Мы как раз подходили к самолётам, от которых уже отъехал заправщик, а механики приготовились к докладу.

Степан Акимович вытер руки ветошью и поправил форму перед тем, как я к нему подошёл.

– Николаич, усё готово. На камеру любо‑дорого теперь смотреть. Всё справно работает, – доложил Акимович, когда я подошёл к своему самолёту.

– Отлично. Давай посмотрим, – сказал я, и мы с ним полезли под фюзеляж.

Донских показал на объектив АФА‑И. Поверх стекла теперь плотно расположена прямоугольная металлическая заслонка. И тут же Акимович начал объяснять мне принцип действия.

– Заслонка на тонких салазках. Вот здесь поставили возвратную пружину. Дюже тугая, так что набегающий поток ее не осилит. Справно держать будет.

Я залез в кабину, а Акимыч встал на усиленную часть крыла, и он показал как управлять заслонкой фотокамеры.

– Вот здесь. Где сектор газа, теперь кольцо, – показал Акимович на появившееся самодельное металлическое кольцо на кронштейне.

Я обхватил его пальцами и с усилием потянул. Небольшой трос за ним натянулся, а снизу раздался чёткий металлический лязг.

– Вот это она открылась, Николаич! Так что всё по твоей схеме собрали. Как раз за полтора часа управились, – улыбнулся Акимыч.

Следом я отпустил кольцо, и раздался резкий щелчок. Это мощная пружина моментально вернула пластину на место. Акимович спустился вниз и всё ещё раз проверил.

– Закрылась плотно, щелей нет, – подтвердил старшина.

– Вот теперь грязи не нахватаем. Благодарю, Акимыч, – поблагодарил я своего механика, вылезая из кабины.

Артемьев осмотрел свой самолёт и ждал моей команды. Подойдя к нему, я достал планшет, чтобы ещё раз обговорить с ним маршрут и порядок работы.

– Про радиомолчание, ты и сам в курсе. Идём на запад, к Шостке и Глухову через Рыльск. Линию фронта пересекаем вот здесь на бреющем. Прижимаемся к самой земле, чтобы немецкие посты воздушного наблудения нас не засекли. За «ленточкой» высоту стараемся сохранять. В момент съёмки я буду выполнять «горку» под нижнюю кромку в некоторых точках на маршруте. Пролёт линии фронта согласован, а на обратном пути обозначаем себя красной ракетой и двумя‑тремя манёврами по направлению.

Сергей Борисович внимательно смотрел на маршрут.

– Подожди, мы летим к Рыльску. Вдоль русла реки Сейм, так? – спросил он.

– Верно.

– Угу. Потом, не доходя до Рыльска 10 километров, уходим на северо‑запад. Мы ведь так делаем крюк. Если пойдём по прямой, то пересечём «ленточку» гораздо быстрее, и вот он Глухов.

Я кивнул, но сразу не стал открывать истинную сущность плана.

– Там где короче, там же и опаснее. Если полетим напрямую, то угодим в район боестолкновений. Не думаю, что тебе хочется проверять, как ты маневрируешь от трассеров. Сильно на северо‑запад тоже не стоит уходить. В районе Ямполя бои тоже серьёзные идут. А вот если пойдём по устью реки Клевень, то мы пройдём через участок линии фронта, проходящий через болота. Техники и окопов там нет. Зато это позволит нам выскочить сразу на западе и в районе Шостки. Там, где нас точно не ждут.

Борисович спорить не стал, а только почесал затылок.

– Толково, ничего не скажешь. А ищем что? – спросил Артемьев.

– Танки, бронетехнику, транспорт с бочками с топливом. Может быть бензовозы. Сложность в том, что они скорее всего, в лесах. Так что надо и вторичные признаки искать.

Сергей Борисович выдохнул и покачал головой.

– Понял. Ты снимаешь, а я прикрываю. Но ты понимаешь, что там зениток, пушек и пулемётов громадное количество? Просто на бреющем нам оттуда не выйти, – сказал Сергей Борисович и надел шлемофон.

– На войне никогда просто не бывает. Не забудь, ты идёшь сзади и чуть выше. Увидишь, что нас атакуют сверху, даёшь заградительную.

– Согласен. Так и предполагал, Андрей Николаевич.

Я убрал планшет и снял шлемофон.

– Борисыч, насколько ты готов лететь в облаках? – спросил я.

– Готов. Вполне могу осилить.

– Будь внимательнее. Погода плохая, но на это и весь расчёт. Так у нас будет шанс оградить себя от атаки мессеров с пикирования. А на возврате и от атак с земли.

– Грамотно, – сказал Артемьев, и я протянул ему кулак, чтобы он мне в него ударил. – Эм… это что?

– Ай, когда ж вы все выучите. Поскакали, – выдохнул я и сам стукнул кулаком в ладонь Борисовича.

Я надел шлемофон и застегнул его. Акимович помог мне с парашютом, и я полез в кабину.

Через несколько минут мы уже стояли с Артемьевым на исполнительном старте, готовясь к взлёту.

Самолёт вздрагивал на повышенных оборотах, когда я удерживал его на тормозах. Планшет поправил у себя на правом бедре. Пальцами левой руки нащупал то самое кольцо створки камеры АФА‑И. Стрелки приборов слегка вздрагивали, показывая, что самолёт готов взлетать.

– Внимание, паашли! – скомандовал я и плавно двинул вперёд рычаг управления двигателем.

ЛаГГ‑3 задрожал сильнее и покатился по грунту льговского аэродрома. Скорость подошла к расчётной, и я взял ручку управления на себя.

Едва я убрал шасси, сразу же начал выполнять разворот на курс 250°. Высота на приборе была ещё только 100 метров, но пелена облаков висела прямо надо мной. Кажется, можно руку высунуть и достать нижнюю кромку.

В зеркале заднего вида Артемьев показался не сразу. Через несколько секунд он только «вынырнул» из серой дымки позади меня.

Он пристроился справа и чуть выше. Как раз под самым нижним краем облачности. Под нами был сплошной осенний пейзаж. Это были бурые поля, пожелтевшие перелески и тёмные линии раскисших дорог. Я замечал тёмные цепочки тянущихся телег и людей, идущих на восток. На обочинах дорог виднелись брошенные грузовики и тракторы.

Стрелка на указателе скорости стояла на отметке в 380 км/ч. Высотомер показывал 100 метров, а параметры двигателя держались в норме.

От мотора М‑105П всё равно шла мелкая вибрация. Ручкой управления приходилось работать постоянно, чтобы удерживать самолёт на малой высоте, пролетая над верхушками деревьев.

А тут ещё из‑за порывов ветра самолёт то просаживался, то взмывал вверх.

Вскоре мы подлетели к поворотному пункту в 10 километрах от Рыльска. Я качнул крылом, чтобы привлечь внимание Артемьева, и мы отвернули дальше на северо‑запад.

Я слегка отклонил ручку управления от себя и ЛаГГ снизился к самой земле. Высота сейчас была не больше 10–20 метров, а стрелка высотомера начала вздрагивать.

Мы пролетели над макушками деревьев, сгоревшей техникой и остатками деревянных строений в считаные секунды.

Плексиглас фонаря по краям уже начал мутнеть от влажности. Во рту была сухость.

Пересечение «ленточки» прошло без происшествий. Вместо зенитных разрывов и трассеров под плоскостями ЛаГГов мелькали лишь багрово‑золотые макушки берёз и тёмная хвоя. Самый опасный враг здесь не зенитная установка, а… те, до кого «не доводят телеграммы по безопасности полётов».

– Твою мать, – выругался я про себя, резко маневрируя влево от стаи птиц.

Через несколько секунд вновь пришлось уйти в сторону от столкновения. А Борисович всё так же, как приклеенный следовал за мной.

Пройдя над руслом Клевени около 30 километров, мы уже вклинились в немецкий тыл.

На высоте 15–20 метров полёт превращался в сплошной тоннель. Деревья, столбы и деревянные строения сливались в серо‑жёлтую смазанную ленту.

Ручка управления на скорости почти 400 км/ч становилась весьма тугой. Постоянно приходилось маневрировать, а любой порыв ветра «подбрасывал» самолёт.

Только мы пролетели очередную густую лесопосадку, как под крылом замелькали накатанные грунтовые дороги. И по ним передвигались длинные колонны тёмно‑серых грузовиков и полугусеничных тягачей. Прям вот бери и фотографируй не хочу!

Левой рукой я дёрнул кольцо шторки, потянув на себя. Удерживая кольцо натянутым, я нажал на кнопку пуска на пульте АФА‑И. Надо было делать именно серийную съёмку, чтобы у командования не было иллюзий, что перед ними не отдельные подразделения.

Приближаясь к лесопосадкам у Шостки, я продолжал всматриваться в осенний пейзаж и в тот огромный рой техники, который двигался по грунтовым дорогам, или стоял у переправ на реке, образуя пробку.

Я сразу же рванул ручку на себя, выполняя «горку». Перегрузка придавила меня к креслу, когда самолёт выскочил на высоту 400 метров, прямо под нижнюю кромку облаков. Скорость упала до 300 км/ч, и я сразу выровнял самолёт. Есть первые кадры!

Краем глаза я увидел, как внизу заметались серые фигурки, а к небу потянулись первые пунктиры трассеров.

Выдержав несколько секунд на прямой, я отвернул влево. Как раз туда, где были накатанные колеи, уходящие в леса в районе Шостки. Искать «орды» танков бесполезно, а вот их следы найти будет несложно. Тем более что я знаю, где искать.

– Вот они! – сказал я вслух, приметив, как от главных грунтовых дорог прямо в лес уходят следы техники.

Широкие двойные колеи от траков нельзя было спутать со следами обычных крестьянских телег.

Я выдержал высоту полёта, чтобы увидеть всю панораму местных лесов. Тумблер питания АФА‑И у меня уже включён. Линия горизонта моментально «ушла» вниз, когда я задрал нос вверх. И вновь я выровнял самолёт.

Для съёмки мне надо не больше 3–5 секунд, чтобы вышла серия снимков и на них попал весь район сосредоточения.

В кабине дико ревел двигатель, спина под гимнастёркой уже взмокла от пота и напряжения.

Вот они неестественные просеки с пожелтевшей листвой по краям леса. К концу сентября лес уже начал «лысеть», и сквозь редкие кроны чётко проступили неестественные угловатые коробки танковых башен и моторных отделений, накрытые маскировочными сетями.

И недалеко ровные ряды 200 литровых топливных бочек, тягачи и отдельные грузовики «Опель‑Блиц».

Отсчитав про себя пять секунд, достаточных для серии снимков, я бросил кнопку, выключил тумблер и отпустил кольцо. В это время увидел частые вспышки на опушке и между деревьями.

Это немецкие расчёты 20‑миллиметровых зенитных автоматов и крупнокалиберных пулемётов открыли плотный заградительный огонь. К самолёту неторопливо потянулись нити трассеров. На такой высоте полёта кажется, что они плывут медленно.

Я сразу же ушёл в сторону, но всё вокруг начало взрываться. А мелкие светящиеся пунктиры начали проноситься на огромной скорости, чуть было не задев фонарь кабины.

Маневрировать у земли сейчас будет сложно. Зенитных орудий здесь хоть отбавляй. Так что у нас только один шанс.

– 23‑й, уходим вверх! В облака! – громко сказал я в эфир и потянул ручку управления на себя.

Левой рукой я толкнул рычаг управления двигателем до упора вперёд, выводя его на максимальные обороты.

ЛаГГ‑3 задрал нос и начал набор высоты. Меня резко прижало в жёсткую бронеспинку и парашют, а на грудь надавило так, что не вздохнуть.

И через секунду мир начал меняться. Остекление фонаря затянуло свинцовой пеленой. Плексиглас мгновенно покрылся конденсатом, и в кабине резко стемнело.

В такие моменты не понимаешь, где земля.

– Занимай 800, – быстро проговорил я в эфир, чтобы Артемьев оказался выше меня по высоте.

– Понял. Уже почти занял.

– Курс 90°, скорость 360, – дал я команду ведомому, который теперь вообще неизвестно где.

– Занимаю.

Всё бы ничего, но такого приборного полёта у меня давно не было. Проблемы могли бы исчезнуть, будь на борту авиагоризонт. Но его нет, и массово нескоро появится.

Подсознательно кажется, что самолёт валится сейчас в левый крен. В облаках вообще сразу может прийти ощущение паники, создавая ощущение, что ты срываешься в штопор. Но это всё обман. Главное – верить приборам. А это не так уж и просто.

– Так… шарик… шарик в центре, – проговорил я, смотря на прибор «Пионер».

Это тот самый указатель скольжения, по которому можно определить, с каким креном разворачивается самолёт.

– Вариометр… высотомер… компас, – прошептал я, ощущая, как пересохло в горле.

Аккуратными движениями ручки управления и педалей, я выровнял ЛаГГ, чтобы все показания приборов указывали на установившийся полёт.

Стрелка вариометра встала на ноль, а высотомер показывал 500 метров. Скорость на приборе 360, так что теперь можно и приступать к навигации.

Без привычных в будущем навигационных приборов следует пользоваться «дедовским» методом – «держи курс и никуда не денешься, время вышло – разворот».

Надо занять курс на Восток, примерно в район нашего аэродрома. Выдержать установленное время по скорости и потом плавно начать снижаться, чтобы уже на своей территории выйти под облаками.

До Льгова 100 километров, и на скорости 360 км/ч лететь нам минут 16–17. И это весьма изматывающий полёт.

Вокруг только серая мгла.

Глава 29

В плотной серой облачности было невозможно отыскать хоть какой‑то ориентир, чтобы определить своё местоположение. Всё внимание на приборы и удержание параметров установившегося полёта.

– 23‑й, контроль связи, – запросил я Артемьева.

Радиомолчание сейчас было бесполезным. Нас и так уже обнаружили во время съёмки, но в столь плотной облачности нас никто искать не будет. Обнаружить нас визуально и подойти на дальность открытия огня практически невозможно.

– Связь… нормальная, 88‑й. Высоту 800 сохраняю. Курс 90°.

– Понял, – ответил я, продолжая удерживать самолёт от раскачки.

В таком «молоке» начинаешь по‑другому ощущать свой вестибулярный аппарат. Хотя никто не знает, как он вообще выглядит, этот «аппарат».

Мышцы спины и рук по‑настоящему «деревенели» от напряжения. А по переносице из‑под кожаного шлемофона медленно скатились две капли пота на кончик носа.

Только я собирался их смахнуть, как ЛаГГ‑3 начал рыскать, попав под порыв ветра. Самолёт ушёл в сторону, а на приборе «Пионере» стрелка отклонилась, показав величину крена.

Вновь я выровнял истребитель, аккуратно отклонив ручку в обратную сторону. Скорость на указателе УС‑500 держалась строго на отметке 360 км/ч.

Высотомер показывал 500 метров, а вариометр ВР‑10 замер на нуле. Ни набора высоты, ни снижения.

«Бычий глаз» – компас КИ‑10, мелко дрожал возле отметки 95 градусов. Вновь очередной порыв ветра и снова параметры начинали сбиваться.

И опять на указателе поворота скольжения чёрный «шарик» ушёл в правую сторону.

– Шарик боится… ноги. И идёт за… ручкой, – проговорил я вслух известное правило.

Отклонив правую педаль, я вернул «шарик» в центр стеклянной колбы, а ручкой управления удержал стрелку крена на нуле. Двигатель ровно гудел на 2200 оборотах в минуту, температура воды и масла держалась в норме – около 85 и 90 градусов.

В тесной кабине стоял запах сырости, смешанный с едким ароматом разогретого масла. Если бы не важность нашей задачи и той плёнки, которая у меня на борту, я бы «до победного» летел под облаками.

Прошло уже 8 минут, но мозг периодически всё равно отказывался верить показаниям приборов. Казалось, что самолёт задирает нос. Вроде надо сразу толкать ручку от себя и пытаться выровнять его. Но это всё лишь иллюзия.

– 23‑й, ещё 4 минуты тянем, чтоб наверняка, – подсказал я в эфир Артемьеву.

– Понял тебя.

Хоть мы уже и пролетели «ленточку», снижаться над районом боестолкновений не стоит. Могут и свои подстрелить «вываливающуюся» пару самолётов.

Я продолжал всматриваться в приборы, как вдруг серая пелена перед остеклением фонаря внезапно потемнела. В доли секунды показался расплывчатый силуэт самолёта с выпущенными стойками шасси.

– Посторонний вверх уходит! – успел только я произнести в эфир.

Прямо передо мной пронеслась размытая тень, и сквозь рёв моего двигателя прорвался чужой пульсирующий гул и знакомый вой сирены. Буквально в десятке метров над плексигласом фонаря пролетел Юнкерс Ju‑87.

Я только и успел выхватить взглядом лишь тёмное брюхо с тусклым крестом и законцовку крыла, прежде чем пикирующий бомбардировщик растворился во мгле.

– Передо мной кто‑то прошёл. Болтануло! – крикнул Артемьев.

– На приборы смотри! На приборы!

В ту же секунду мой ЛаГГ‑3 влетел в спутную струю. Самолёт вновь швырнуло вправо. Внутреннее ощущение, что истребитель начинает переворачиваться на спину и срываться в штопор.

Виски мгновенно запульсировали, а дыхание остановилось.

Я сразу вцепился в ручку управления, не позволяя ей уйти куда‑то в сторону. А ведь желание взять её на себя было огромным. Вновь я бросил взгляд на прибор «Пионер».

Шарик скольжения улетел в самый край стеклянной колбы, а стрелка крена подошла к отметке 45°. Сразу же и вариометр показал вертикальную скорость снижения.

Я сразу начал вытаскивать самолёт из сваливания и выравнивать после такой болтанки. Мозг продолжал бороться с ощущениями, ставя во главу показания приборов.

Секунда, две, три, четыре… «Шарик» пополз обратно к центру.

– Вот… так, – произнёс я и выдохнул воздух сквозь сжатые зубы, чувствуя, как под гимнастёркой течёт пот.

Я выровнял крен, проверил вариометр и высотомер. Стрелки стабилизировались на прежних отметках.

– 23‑й, на связь, – запросил я Борисовича

– Нормально всё. Хорошенько… болтануло. Держу курс 90 градусов, высота 800.

– Понял. Рассчитываем снижаться через 3 минуты.

Через указанное время я предупредил Артемьева, что начинаю снижаться по прямой. Обороты немного сбросил, чтобы не разогнать самолёт сверх меры на снижении. И далее отклонил ручку управления от себя.

Стрелка вариометра качнулась вниз, зафиксировав вертикальную скорость снижения в 3 метра в секунду. В это же время и высотомер начал «отматывать» показания.

– 400 метров… 350… 300, – отсчитывал я вслух.

Но в кабине по‑прежнему был полумрак, а за стёклами клубилась серая мгла.

– 300 метров в облаках. 250… 200, – проговорил я уже в эфир.

И вот теперь облачность казалась более светлой и неоднородной. Я контролировал приборы, не допуская крена, и продолжал визуально искать землю.

И в этот момент серая пелена вдруг разорвалась.

Сплошное «молоко» сменилось клочьями тумана. В следующую секунду истребитель вывалился под нижнюю кромку облачности.

– Выхожу… 150 метров, – произнёс я, чтобы меня слышал Артемьев.

Перед глазами развернулась панорама раскисших от осенних дождей полей, пожелтевших перелесков. А ещё я узнал извилистую ленту реки Сейм.

– Снижайся с курсом 70°. Я на 100 метрах.

– Понял. Начал, – ответил мне Артемьев.

Я плавно довернул истребитель, чтобы река оказалась у меня по левому борту. Следом начал сверять ее характерные изгибы с картой в наколенном планшете.

– Вышел… эм… не знаю, где я, – произнёс Сергей Борисович.

Я быстро осмотрелся, но ЛаГГа моего ведомого не увидел.

– Реку наблюдаешь? – запросил я.

– Сейчас. У меня справа. А вон, и тебя наблюдаю! – быстро восстановил ориентировку Артемьев.

Вскоре он пристроился ко мне слева, а я продолжил искать глазами следующий ориентир. Через минуту по правому борту показалась чёткая линия железнодорожной ветки Коренево – Льгов.

– Пойдём по «компасу Кагановича», – дал я команду в эфир, намекая на ориентировку по железной дороге.

– Принял. Я слева на месте.

– Наблюдаю.

До аэродрома оставалось буквально две‑три минуты полёта по прямой. Через это время мы вышли на Льгов и отвернули к нашему лётному полю. Выполнив проход и выпустив красную ракету, мы сделали ещё один круг над аэродромом.

Следом вышли на посадочный курс и уже приготовились выпускать шасси.

– 23‑й, Пасеке, вам на круг. 88‑й, посадку разрешил. Садиться на левую сторону, она посуше, – дал команду дежурный по стартам на аэродроме Льгова.

– Понял. Дайте команду ещё одну машину подготовить, – произнёс я в эфир, выровнял самолёт под нижней кромкой и выпустил шасси.

– Дадим, 88‑й.

Через минуту колёса шасси коснулись влажной осенней травы. Затормозив, я начал заруливать на стоянку. Подрулив в район капониров, на краю лётного поля, я выключил зажигание. Винт дёрнулся и замер.

Открыв фонарь, я начал быстро вылезать из самолёта. Даже мой механик Степан Донских не успел ещё подойти к истребителю, а я уже выскочил из кабины.

– Акимыч, самолёт подготовили? – спросил я.

– Он уже готов. Пупкин… ну этот… с гнусавым голосом в нём сидит, – ответил старшина, помогая мне снять парашют.

Я освободился от лямок парашюта и заспешил в сторону землянки, где сидел командир БАО Максим Болтов. Но только я сделал несколько шагов, как заметил ещё несколько самолётов на стоянке, плотно укрытых маскировочными сетями и спрятанных под деревьями.

Четыре борта я узнал. Это были самолёты моей эскадрильи. А вот ещё четыре ЛаГГа были мне неизвестны. Издалека их особо было не рассмотреть. Возможно, это самолёты эскадрильи капитана Ростислава Шадрина.

За моей спиной на грунтовую полосу садился Артемьев. Только он коснулся полосы и начал тормозить, как меня окликнул знакомый молодцеватый голос.

– Андрюха, голова и два уха! Ну, в смысле, Николаевич, – громко позвал меня Коровин.

Командир нашего полка шёл ко мне, одетый в кожаную куртку и лётный комбинезон. Василий Иванович дымил папиросой и пребывал в весьма хорошем настроении.

– Товарищ командир, задание выполнено. Разведку провели, – доложил я, когда комполка подошёл ко мне вплотную.

Он затянулся и выдохнул в сторону табачный дым папиросы.

– Выполнил, значит. Молодец! Теперь, я тебя представлю…

– Командир, заранее спасибо, но плёнку в штаб доставить стоит очень срочно. Согласовать вылет надо, – перебил я Коровина.

– Знаю. Уже всё согласовал. Вон самолёт Пупкина. Забирай плёнку, прыгай в ЛаГГ и в Брянск. Тебя там встретит представитель разведотдела 50‑й армии.

– Надо бы сразу в командование фронта передать, – настаивал я.

– Знаю. Вот там уже им всё и скажешь. Ближе, чем аэродром Городище в Брянске ничего нет. Ты мне ответь, как вообще прошёл вылет? Что там нашли?

Я скрывать не стал и сразу изложил командиру, где мы и что обнаружили. Ещё и на карте ему показал. Пока мы шли к самолёту, Коровин продолжал удивляться от содержания информации.

– Сковырнули вы так. Как вам вообще удалось вырваться⁈ Там же наверное зенитный огонь был плотный, как паутина, – удивился Коровин.

– Повезло, – ответил я.

Мы с ним как раз прошли рядом с моим ЛаГГом, и Василий Иванович внимательно посмотрел на самолёт. На нём не было свежих пробоин и царапин.

– Чё то тебе прям хорошо повезло. Ни одной дырки! Это как⁈

– А как по‑другому⁈ Мы в облака ушли, – ответил я.

Тут Коровина, что называется, понесло.

Он закашлял и раскрыл глаза настолько широко, что они вот‑вот должны были выскочить.

– Что вас так удивило? – уточнил я.

– Ты издеваешься, Андрюха⁈ Ты когда «слепому» полёту успел так хорошо научиться?

Что‑то странное говорит Коровин. Я смотрел лётную книжку моего предшественника и видел там допуск с формулировкой «к полётам в СМУ».

– А разве не умел? – уточнил я.

Коровин посмеялся, затушил папиросу и выкинул окурок.

– Николаич, не то, что не умел. Я сам тебя «возил» на «ишачке» двухместном, и ты в облаках летал на оценку «хреново». Вроде и летел, но я бы с тобой ещё полетал. Не думал, что вы в облака решитесь уйти.

Во дела! Оказывается, предыдущий Михайлов имел натянутый допуск в СМУ.

– Командир, ну там по‑другому нельзя было. Можете теперь быть уверенным, что допуск у меня настоящий. Считайте, что освоил новый для себя пункт программы подготовки, – сказал я.

Василий Иванович покачал головой, достал листок и протянул его мне. На нём были записаны погодные условия, сигналы опознавания и позывной аэродрома.

– Давай, ни пуха!

– К чёрту, – ответил я и заспешил к ЛаГГу, подготовленному к вылету.

Кассету со съёмкой уже загрузили в отсек за бронеспинкой, разместив брезентовый мешок под стойкой радиоаппаратуры. Я быстро обошёл самолёт и начал залезать в кабину.

Пупкин стоял на правой усиленной части крыла и смотрел, как я готовлюсь.

– Андрей Николаевич, погода плохая, – сказал мне Вася, когда Акимович помогал мне надеть парашют, стоя слева от меня.

– Чё, серьёзно⁈ – спросил я, сделав задумчивый вид.

– Дюже дрянная погодка, Николаич, – сказал Степан Донских, улыбнувшись мне.

– Да. Моя мама мне говорила, что в такую погоду правильный хозяин скотинку дома оставляет в хлеву, – добавил Пупкин.

– Хорошее сравнение. Спасибо, Вась, – ответил я.

– Да не за что. Может не надо лететь?

– Не каркай, Васька. Задание у командира. Ты как не военный прям, ей‑Богу, – заворчал на него Акимович и стукнулся со мной кулаками.

Я подставил кулак и Васе. Он улыбнулся и тоже стукнул. Сразу «вкурил» парень, как надо.

– От винта! – дал я команду и начал запускать самолёт.

Уже через несколько минут колёса оторвались от лётного поля, и я занял курс в направлении Брянска.

Времени до наступления темноты оставалось не так уж и много. А ведь надо было ещё и вернуться во Льгов. На часах уже 16:00, а мне лететь ещё примерно 35 минут.

Погода испортилась окончательно: нижняя кромка влажных, свинцовых туч опустилась до 100 метров и моросил мерзкий осенний дождь. Пробивать облака и лететь вслепую до Брянска я не стал. Ситуация не та сейчас.

Риск навигационной ошибки был слишком велик, а плёнку нужно было доставить наверняка. Так что вновь пришлось обратиться к «компасу Кагановича», а именно использовать надёжный, визуальный ориентир – железную дорогу. В данном случае ветку Льгов – Навля – Брянск.

Через полчаса я заметил, как поредели леса и впереди сквозь серую пелену проступили окраины Брянска. Справа блеснула лента реки Десны, а земля вокруг города оказалась изрыта сетью траншей и позициями зенитных батарей.

Ориентируясь по излучине реки и знакомым приметным ориентирам, я вышел прямо на лётное поле аэродрома. Предварительно пустил красную ракету, чтобы обозначить себя. В районе этого аэродрома однозначно ПВО не хуже, чем на узловой станции Льгова. Могут и занервничать.

– Городище, 88‑му на связь, – запросил я, выполняя полёт по кругу, но в наушниках услышал лишь треск.

И в этот момент в воздух взмыла зелёная ракета, показывающая, что посадка разрешена.

Вскоре мой самолёт коснулся мокрой травы лётного поля. Сразу же я начал работать педалями, жёстко удерживая нос по курсу и парируя попытки истребителя скапотировать на скользкой жиже.

Один из механиков указал мне, куда зарулить, и я начал поворачивать в направлении одного из пустых капониров. Как только винт ЛаГГ‑3 дёрнулся и замер, я услышал, как мелкие капли дождя стучат по остеклению кабины.

К самолёту подбежали техники дежурного звена и подложили колодки под колёса. Пока я вылезал из кабины, они уже приготовили брезентовый чехол, чтобы накрыть капот.

– Добрый вечер! За вами уже приехали. Сказали ожидать у самолёта, – объяснил мне один из техников.

Я поблагодарил ребят за приём, забрал кассету из самолёта и осмотрелся по сторонам.

На самом лётном поле не было ни одного самолёта. Все были максимально рассредоточены по периметру и загнаны под кроны деревьев. Техника стояла в П‑образных капонирах. Сверху самолёты были укрыты маскировочными сетями, в которые механики густо вплели различные ветки. Недалеко от себя я разглядел знакомые силуэты И‑16 и бипланов И‑153 «Чайка», чьи фюзеляжи тускло поблёскивали от непрерывной мороси. Чуть дальше виднелись носы МиГ‑3 из состава дежурного звена. На противоположной стороне аэродрома стояли штурмовики Ил‑2, вокруг которых суетились оружейники, подвешивая бомбы и реактивные снаряды.

Со стороны леса ко мне приближалась группа из трёх человек в плащ‑палатках, ступающих по раскисшей земле. Через минуту они оказались рядом со мной.

Увидев одного из них, я не смог сдержать радостной улыбки. Лицо старого знакомого блестело от капель дождя. И взгляд был такой же усталый. Вот только на петлицах теперь знаки различия подполковника.

– Добрый вечер, товарищ командир! – поприветствовал я.

– Здорово, Андрей! А чего не лошади? – улыбнулся Резников, пожал мне руку и приобнял за плечи.

– В этот раз коня не было, – ответил я, вспоминая, как после прошлой разведки мне пришлось скакать на лошади в штаб одной из Оперативных групп Западного Фронта.

Рядом с Алексеем Семёновичем были ещё два представителя командного состава. Среди них был и майор Кораблёв. Тот самый начальник отделения разведотдела 50‑й армии, который и ставил мне задачу на разведку.

– Молодец, Михайлов! Кассета где? – спросил майор, пожимая мне руку.

– Вот она, – показал я ему мешок.

– Отлично. Теперь следуй за нами. Командующий фронтом сейчас в штабе армии и ждёт разведданные. Готовься ему доложить результаты разведки лично.