Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 53 страниц)

Я приготовил свой ППД‑40 и быстро протёр его. Лязг гусениц был уже близко. Сквозь рёв двигателей были слышны немецкие слова и отдельные выстрелы как из танковых пушек, так и из стрелкового оружия со стороны немцев.

Танки останавливаться у траншеи не будут. Они пройдут через нас и устремятся в тыл. Тут‑то и есть у нас шанс.

– Если задержим их, штурмовики накроют и без нашего наведения, – сказал я, выглянув из‑за бруствера.

Немцы были уже меньше чем в 200 метрах от нас.

– Нам надолго не задержать их, командир. У нас человек 40 в строю, – сказал Володя, готовя связку гранат.

– А долго и не нужно. Осталось… 20 минут до прилёта, – ответил я, затягивая ремешок каски на подбородке.

Плотность огня усилилась. Пули и снаряды всё чаще пролетали над головой, поднимая фонтаны земли.

– Командир, сейчас будет «утюжка», – сказал Володя, назвав фронтовым сленгом проезд танка через траншею.

– Пригибаемся.

Через пыль над краем бруствера с оглушительным лязгом и рёвом мотора надвигалась грязная стальная гусеница немецкого танка. Медленно, но верно, Panzer IV переваливался через траншею. На моё лицо и спину сыпались комья глины. В нос бил удушливый запах сгоревшего пороха и едкого бензинового выхлопа.

Тяжёлая махина проезжала прямо над головой. Окоп погрузился во мрак под металлическим брюхом. Звук работающего двигателя многократно усиливался в узком пространстве, давя на уши.

Внутри всё сжалось. Ни в одной из двух жизней я не мог представить, что «по мне» будут вот так ездить немецкие танки. С трудом понимаешь, что ты не на полигоне, и эта махина может тебя сровнять с землёй, намотав останки на гусеницы.

Прошло несколько секунд, и танк с лязгом сполз за бруствер, оставляя после себя облако густой сизой пыли и осыпающиеся стенки окопа.

– Готов, – громко сказал Володя, поднимаясь со дна траншеи вместе со связкой гранат.

Он сделал резкий замах, целясь прямо на ребристые жалюзи моторного отсека, и бросил её. Тяжёлая связка с металлическим стуком упала на решётку охлаждения над бензиновым двигателем. Танк продолжал ползти вперёд, а Володя и я мгновенно упали обратно на дно окопа, прикрывая головы.

В этот момент и раздался оглушительный взрыв. Ударная волна снесла пыль с бруствера. Двигатель танка захлебнулся и резко заглох. Из пробитого моторного отсека вырвался густой чёрный дым, а затем и яркие языки пламени.

Горящий Panzer IV замер на месте. Из люков в панике попытались выбраться немецкие танкисты, но их «срезали» меткими выстрелами соседние десантники на позициях.

– Немцы! Близко! – кричал кто‑то на правом фланге.

Теперь надо было быстрее отсекать пехоту. Немцы шли на расстоянии от 30 до 50 метров позади бронетехники. Это означало, что у нас 15–20 секунд, чтобы стряхнуть с себя землю, подняться и атаковать их.

Володя быстро приготовил свой «Дегтярь» и вместе со мной занял позицию. Я плотно прижался к стенке траншеи. ППД‑40 с примкнутым барабанным магазином на 71 патрон весит больше пяти килограммов, поэтому требует жёсткой фиксации. Я вжал приклад в плечо, прижавшись к нему щекой. Вдох‑выдох, и…

– Огонь! – громко сказал я и высунулся из траншеи.

Я бросил взгляд через секторный прицел, совмещая ровную мушку с прорезью целика, и навёл её точно на бегущего немецкого солдата. Пальцем плавно нажал на спусковой крючок, без рывка.

Стрелять начал очередями по 2–4 выстрела. Нажал на спуск и отпустил через долю секунды. Тяжёлый затвор срывался вперёд, пистолет‑пулемёт часто бил в плечо, «выплёвывая» горячие гильзы.

Ещё одна очередь, и пуля бьёт бегущего впереди автоматчика прямо в грудь. От удара немца отбросило назад, его каска слетела, а на кителе расплылось тёмное пятно.

Немцы хорошо перемещались, мгновенно падали на перепаханную землю, перекатывались в воронки и открывали плотный заградительный огонь. Над головой с визгом проносились пули, срезая бруствер.

– Меняй, – сказал я Володе, чтобы он переместился на другую позицию.

Васильев быстро сместился по траншее и снова начал стрелять из своего ДП‑27. Я в этот момент поймал в прицел другого немецкого солдата, пытающегося коротким броском, сменить укрытие. Выстрел, и пуля раздробило немцу колено. Тот с истошным криком упал в грязь.

За спиной рвались гранаты, которыми десантники подрывали танки.

Но фашисты шли вперёд, неся потери. Они уже были совсем рядом.

И в это время я заметил на фоне серого от пыли неба, как прямо в траншею летела немецкая граната‑колотушка с длинной деревянной рукояткой. Как в замедленной съёмке, граната падала на изрытое дно окопа всего в двух метрах от нас с Володей.

– Граната! – крикнул я.

Глава 22

Времени среагировать совсем мало.

Васильев в этот момент отстреливался из ДП‑27 и не заметил летевший «подарок» от фашистов.

«Колотушка» ещё не коснулась дна траншеи, а я уже сорвался с места. Бросившись на Володю, изо всех сил толкнул его обеими руками.

В этот момент мы потеряли равновесие и стали заваливаться за изгиб траншеи. Упав на землю, я инстинктивно вжал голову в плечи, накрывая затылок руками и широко открывая рот.

И тут взрыв. Раздался резкий грохот. Следом меня окатило «дождём» из земли и камней, а в ушах слегка зазвенело.

Не прошло и нескольких секунд, как Володя откашлялся и упёрся в стенку траншеи.

Над нами произошёл ещё один взрыв, за ним ещё и ещё один. Траншею затянуло дымом, и отчётливо стали слышны голоса немцев.

– Спасибо, Андрей Николаевич. Немцы уже в окопах… кхм, – прокашлялся Володя.

– Слышу, – ответил я, нащупав на земле чью‑то сапёрную лопатку и достав из кобуры ТТ.

Густой серый дым застилал дно окопа. В ушах стоял пронзительный писк, заглушающий все остальные звуки. Я потряс головой и сбросил с плеч тяжёлые комья глины.

Володя заготовил нож и подобрал чей‑то ППШ. Он тяжело прокашлялся, сплюнул слюну, смешанную с грязью, и посмотрел на меня воспалёнными глазами.

– Командир, ответь на вопрос. Что стало с егерями на той высоте?

Я прокашлялся, переводя дыхание и смотря на грязное лицо Володи. Врать в такой ситуации нет смысла. Да и это будет несправедливо к той жертве, которую принесли ребята на отметке 776.0.

– Почти все егеря погибли, но высоту не оставили, – ответил я.

Сверху, прямо над головами, уже слышался глухой топот сапог и команды на немецком языке. Им всего несколько шагов до окопов.

Володя вытер кровь с разбитой губы. На его перемазанном грязью лице начал расплываться звериный оскал человека, которому больше нечего терять.

В этот же момент над нами навис один из немцев. Вова первым вскочил и стянул его в окоп.

Следом я резко поднялся на ноги и выстрелил из ТТ. Первый немец упал замертво. Следом на меня с криком бросился другой немецкий солдат, целясь штыком прямо в грудь. Я сделал резкий шаг в сторону и левой рукой ударил его сапёрной лопаткой по стволу карабина Mauser.

Звон металла был такой, что он «пробился» сквозь писк у меня в ушах. Тут же я вскинул ТТ и дважды стрельнул в упор. Немец сразу упал на дно окопа и больше не шевелился.

Не успел я опомниться, как с бруствера в траншею спрыгнул ещё один «фриц», целясь мне в голову прикладом.

В последний момент я успел отпрыгнуть, а сам приклад вскользь прошёл по моей каске. Такой удар сразу отразился болью в шее, но я устоял на ногах. Дистанция между нами слишком мала для выстрела.

Немец сделал стремительный выпад вперёд. Он попытался проткнуть меня штыком, но я ушёл в строну. Резко замахнулся лопаткой и ударил его.

Удар пришёлся прямо под край немецкой каски, перерубая ключицу и шейную артерию. Тут же на меня брызнула кровь, а сам немец упал лицом в грязь.

Едва я успел выдернуть лопатку из шеи убитого, как солнце справа от меня будто кто‑то заслонил. Размер тени был огромный. Такое ощущение, что на меня вот‑вот один из братьев Васильевых набросится.

– Сдохни! – услышал я крик огромного немца, набросившегося на меня.

Широкоплечий немецкий солдат упал на меня, придавив ко дну окопа. Из рук выскочили лопатка и пистолет. Немец пытался меня вдавить в грязь, но я смог вырваться и вскочить на ноги.

– Шайсе! – крикнул немец и со всего маху ударил меня с ноги в грудь.

Дыхание у меня мгновенно оборвалось. Перед глазами вспыхнули белые круги. От такого удара я отлетел назад, впечатываясь спиной в стену траншеи.

Немец бросился следом. Тут же я ударил его боковым справа, но он даже не шелохнулся.

Теперь он замахнулся и попытался пробить мне слева. В последний момент я пригнулся, а немецкий солдат ударил в земляную стену окопа.

Следующим ударом я пробил ему в подбородок. Но его это только ещё больше разозлило. Он мощно пробил мне боковым справа, но я успел заблокировать.

Только удар настолько был сильным, что меня слегка повело. Голова резко откинулась вбок, ударяясь о земляную стену. Во рту появился вкус крови, а в мозгу запульсировала тупая боль.

– Проклятье! – крикнул немец и схватил меня двумя руками за горло.

Я почувствовал, как у меня как будто шея хрустнула.

Он железной хваткой сомкнул огромные пальцы, стянул меня вниз и стал вдавливать в землю.

От недостатка воздуха грудь и лёгкие начали гореть огнём, а сознание стремительно меркнуть. Глаза затягивало чёрной пеленой.

Последнее что я видел, это яростные глаза немца.

– Свинья! – рычал немец, сдавливая мне шею и обдавая шлейфом зловония изо рта.

Пока я был в сознании, правой рукой пытался за что‑нибудь ухватиться. Но пальцы только шарили по дну окопа. Одна жижа, вода, камни и… пальцы ухватились за что‑то металлическое.

Воздуха уже совсем не хватало. Но мозгом я осознал, что нашёл в этой грязи нож. Это последний шанс, пока я ещё был в сознании.

Силы ещё есть. Я почувствовал, как издал звериный рык. Рука крепко схватила нож. И тут же резкий удар с размаху в висок немца.

Кровь полилась мне на лицо, здоровяк замер. Его глаза широко распахнулись от шока. Хватка на горле мгновенно ослабела, и я смог вздохнуть. Прокашлявшись, я начал подниматься на ноги. Всё тело била крупная дрожь от напряжения, но бой всё ещё продолжался.

Это была абсолютно звериная бойня. Со всех сторон доносились мычание, матерные выкрики, тяжёлое дыхание и предсмертные хрипы. И никакого чувства боли или жалости к врагу, пришедшему к нам убивать.

В нескольких метрах от меня была настоящая первобытная сцена. Молодой десантник барахтался с немцем в грязи, удерживая его в кровавой серой жиже и не давая вздохнуть.

Ещё чуть дальше по траншее другой красноармеец с рычанием, раз за разом, как кувалдой, бил прикладом в голову лежащего немца. Сквозь общий гул отчётливо пробивался хруст ломающихся костей фашиста.

И нет никакой тактики, строя или команд. Шла хаотичная свалка, где мы удерживали этот рубеж обломками оружия, сапёрными лопатками, касками и голыми руками.

Ещё один немец бросился на меня. Сцепившись с ним, я прижал его к брустверу и ударил ножом в шею.

Справа от меня Володя, весь измазанный чужой и своей кровью, прижал немца к земле. Он отбросил сломанную лопатку и теперь глухо бил фашиста немецкой каской прямо в лицо. Кровь уже летела во все стороны, а он всё не останавливался.

И тут за спиной Володи появился немец с ножом.

– Сзади, Вова! – крикнул я и бросился на противника.

Я перехватил его запястье, вывернул руку до громкого хруста и повалил его в жидкую грязь под ноги.

Пока я несколько раз ударил его ножом, увидел и Николая. Тот сидел у стены траншеи, удерживая сапёрную лопатку воткнутой в кадык немца.

Тут же ещё один немец прыгнул на меня со штыком. Уйдя в сторону, мы сцепились с ним, упав в грязь. В это же время Володя почти без сил, утирая лицо окровавленной ладонью, встал во весь рост.

И в этот момент из‑за угла траншеи показался ствол немецкого МР‑40, а за ним и его владелец. Следом ещё четыре человека с карабинами Mauser.

– Ложись! Ложись! – крикнул я, отталкивая в сторону немца.

Но Володе уже не уйти с линии огня. Немецкие солдаты вскинули оружие, готовясь расстрелять его в спину. Вова только успел повернуть голову.

И тут залп.

Перед немцами буквально вырос Николай, взревев нечеловеческим хрипом. Из последних сил он сделал рывок на непослушных ногах и встал в полный рост.

Коля сделал шаг вперёд, своей огромной фигурой полностью перекрывая линию огня и заслоняя брата. Выпущенные пули прошили гимнастёрку Николая, и его тело содрогнулось от попаданий. На спине появились багровые пятна, но он не упал.

Николай Васильев сделал последний выпад вперёд и обрушился прямо на опешивших немцев, намертво сжимая их и подминая под свой вес.

– Коля! Брат! – крикнул Вова, пытаясь броситься на выручку, но тут произошёл взрыв.

Вспышка смешалась с фонтаном чёрной земли, дыма и кровавых ошмётков. Ударная волна сбила с ног спасённого Владимира, а меня накрыло кусками грязи.

И тут я услышал знакомый гул двигателей в воздухе. Лёжа в грязи, медленно повернул на себя наручные часы. Стрелки показали расчётное время подлёта штурмовиков. Надо уйти в укрытие, в нору, в воронку, хоть куда… Сейчас «горбатые» будут работать по окопам.

Я с трудом поднял голову и увидел силуэты пикирующих самолётов Ил‑2. Обозначить себя я уже не смогу.

И в этот момент раздалась первая серия взрывов. На правом фланге в траншее вырос столб огня, поднимая вверх куски земли. Ударная волна сбивала с ног уцелевших солдат. Земля содрогалась так, словно началось землетрясение.

Я бросился к Володе, вцепился в ворот его гимнастёрки. Несколькими рывками, обдирая руки, тащил его за собой в глубокую перекрытую нишу.

В это время ещё серия оглушительных разрывов. На меня и Вову рушилась земля с потолка укрытия. И постепенно наступала кромешная тьма.

Спустя несколько минут разрывы начали стихать. Гул двигателей отдалялся на восток, так что нам можно было и покинуть своё укрытие.

Я и Володя общими усилиями отодвинули несколько брёвен, которые были засыпаны землёй и перекрывали нам путь на воздух.

Только мы вышли в траншею, как я стал смотреть по сторонам. Воздух был сизым от гари и пыли.

В окопах вся поверхность превратилась в перепаханную воронками канаву. Повсюду разбитое оружие вперемешку с дымящимися комьями земли и разорванными телами.

Стояла совершенно жуткая тишина.

– Где он? Я его найти хочу, – сказал Володя, направляясь к месту, где погиб его брат.

Сильно пошатываясь, он упорно шёл к месту, где принял свой последний бой Николай. Подойдя к груде тел, он обессиленно упал на колени.

Васильев лихорадочно разгребал руками кровавое месиво, пытаясь найти брата. Отбросив тела двух немцев, он смог найти Колю.

Увидев брата, он дрожащими, изодранными руками осторожно коснулся чёрного от копоти лица Николая, словно боясь причинить ему боль. Володя склонился над братом, пытаясь сдержать рвущийся из груди крик. Но не выдержал…

– Ааа! – вскрикнул Васильев совершенно не своим голосом, пытаясь унять дрожь в руках.

Я смотрел на эту сцену, ощущая упадок сил, сжимая челюсти и сглатывая ком в горле.

– Т… товарищ… старший… – услышал я за спиной слабый голос.

Как будто человек захлёбывался и пытался мне что‑то сказать. Я зашёл за поворот траншеи и увидел… связиста из землянки Вилкова.

Парень сидел в грязи, неестественно привалившись к глиняной стене. Его лицо приобрело мертвенно‑серый оттенок, а по подбородку стекала тёмная кровь. Связист с трудом фокусировал помутневший взгляд на мне.

– Комбат… приказал… срочно к нему, – сказал связист.

Я опустился вниз и начал осматривать парня.

– Держись, парень. Сейчас помогу… – сказал я и расстегну широкий ремень бойца.

Гимнастёрка на животе парня была разорвана в клочья крупным осколком. Как раз в районе кишечника.

Я инстинктивно пытался придержать его внутренности окровавленными руками, но пальцы бесполезно скользили. Помочь в полевых условиях при такой травме уже невозможно. Парень сделал последний вдох, выплюнул чёрный сгусток крови прямо на мой рукав. Его тело мгновенно обмякло, голова тяжело завалилась на грудь, а глаза навсегда остекленели.

Я и Володя подобрали оружие и направились на КНП. Нашли мы его не сразу, поскольку оно полностью обрушилось от попаданий артиллерии.

Недалеко от ротного КНП, ставшего в последние дни и батальонным, сидел и Вилков. Его гимнастёрка была порвана в клочья, образуя сплошное багровое пятно от тяжёлого осколочного ранения. Дыхание сопровождалось влажным хрипом и кровавой пеной на губах.

Ослабевшей рукой Савелий Сергеевич отбросил в глину чёрную эбонитовую трубку полевого телефона. Он посмотрел на меня и едва слышно выдохнул:

– Заговорённый ты что ли, Михайлов. Ни одной царапины, – с трудом улыбнулся Вилков, не сдерживая свой кашель с кровью.

– Так уж вышло. Связи нет? – спросил я.

– И не будет. Я успел на нас удар… кхм… удар вызывал. И кабель перебило, – сказал Вилков.

Я опустился рядом с Вилковым и попытался зажать рану. Но в глубине души я понимал, что это конец. Володя в это время тяжело поднимался и выглядывал поверх искорёженного бруствера.

– Отходите. Это приказ, Андрей. Кого выживших найдёте, бери с собой…

Я посмотрел на Володю, но тот замер. Его глаза расширились. Сквозь чёрный дым от горящих немецких танков на поле стремительно выкатывались силуэты с длинными стволами.

И их было много.

– Наши, – прошептал Володя.

Глава 23

Только на вторые сутки после боя под Нарышкино я смог добраться в свой полк.

Володю и оставшихся в живых десантников отправили в госпиталь. В живых осталось всего 12 человек вместе со мной. Так что 3‑й батальон 11‑й бригады воздушно‑десантного корпуса практически перестал существовать.

Когда я прибыл в полк, вид у меня был совсем не презентабельный. Модернизированная форма была вся порвана, грязная и пропахшая окопными запахами. Узнали меня измазанного и небритого не сразу.

После доклада командиру полка у того остались смешанные чувства. Конечно, Василий Иванович бросился ко мне обниматься и расспрашивать, как я смог выжить. Мыслей как ответить на его вопрос у меня не было. Я и сам не понял, как вышло, что сейчас стою перед ним, а не лежу рядом с погибшими десантниками.

Комполка мучить меня вопросами не стал и отпустил на помывку. Вот что, а баня была мне необходима. В этом плане на нашем полевом аэродроме всё было хорошо.

Баня представляла из себя землянку. Стены укрепили досками от ящиков и бомботары. Из них же сделали крышу, которую сверху густо засыпали землёй, дёрном или накрыли брезентом. Даже замаскировали, накидав на крышу веток.

Сердцем бани была печь‑каменка. Представляла она из себя металлическую бочку, обложенную булыжниками. Рядом и вторая бочка для нагрева воды.

Обливаясь подогретой водой, я всё ещё видел перед глазами вспышки разрывов, мелькающие трассеры пулемётов, слышал гул двигателей и крики наших бойцов.

Но если это всё было ещё можно перенести, то запах смрада и нечистот, смешанный с выхлопными и пороховыми газами до сих пор ощущался. Я даже несколько раз поднёс кусок мыла к носу и сильно вдохнул, но так и не смог перебить оставшийся запах окопов.

Выйдя в предбанник, я быстро вытерся сухим полотенцем и начал надевать чистое бельё. Привычных мне тапочек не существовало ещё. Так что в качестве банной обуви использовались деревянные «колодки». Я сбросил их, присел на скамью и начал надевать штаны. В этот момент в дверь бани постучали.

– Заходите. Уже заканчиваю… – недоговорил я, взглянув на вошедшего человека.

Это была Зина Куйко, пришедшая со своей медицинской сумкой. Начальник передового медицинского пункта оглядела меня с ног до головы и поставила сумку.

Зинаида, не говоря ни слова, тяжело вздохнула и начала медленно расстёгивать пуговицы телогрейки. Повесив её на гвоздь, она стянула с себя широкий командирский ремень. Но на этом всё не закончилось. Девушка расстегнула верхние пуговицы гимнастёрки, обнажив ключицы, и принялась стягивать кирзовые сапоги, а затем и толстые шерстяные носки. Оставшись в форменных шароварах и расстёгнутой гимнастёрке, она сунула босые ноги в деревянные «банные шлёпанцы» и медленно направилась ко мне. На каждом шагу она расправляла воротник гимнастёрки. Подойдя ко мне вплотную, она собрала волосы в хвост.

Зина вообще меня удивляла. Мне в прошлой жизни казалось, что в эти года девушки скромные и сильно целомудренные. Наверное, на эту девушку повлияла её работа. Всё же врач, тем более военный, не должен стесняться.

Но чтобы вот так! Зина не сводила с меня своих зелёных глаз. Да ещё и языком губы облизнула.

В освещённой несколькими керосиновыми лампами бане, кажется, даже огонь в печке перестал трещать.

– Ну и чего ты смотришь, Андрей? Мне просто жарко, – сказала Зина, помахав у лица ладонями.

– Не поверишь, точно так же подумал, – ответил я, поправляя штаны в промежности.

Зина улыбнулась, доставая из кармана фонарик. Она посветила мне в глаза, проверяя реакцию зрачков.

– Я бы к тебе и в медпункт зашёл на осмотр.

– Ага. Я бы за тобой по всему аэродрому бегала. Да и зачем тебе дважды передо мной раздеваться, – улыбнулась Зина.

Начальник медпункта проверила мою реакцию и повреждения на голове.

– У тебя здесь печка кочегарит так, что задохнуться можно. Кстати, почему не в колодках? Грибок подцепить хочешь?

– Только скинул, Зина… ай! – воскликнул я, когда доктор чуть сильнее дотронулась до огромного синяка у меня на боку.

– Болит, значит. Но перелома нет, – протянула старший военфельдшер, показав мне встать.

Она осматривала моё тело, но больше всего её интересовала моя голова. Вновь она её осмотрела на предмет повреждений.

– Кстати, в голове не звенит? – спросила Зина.

– Нет.

– Понятно. Ещё бы ты признался, Андрюша. На вид ты в рубашке родился. Можешь мне поверить, ребят после окопов я видела много. А судя по тому, что… ох… что мне рассказали о ваших боях в районе Нарышкино, там было не менее страшно, чем под Ярцево.

Зина служила в Оперативной группе Рокоссовского летом этого года. В боях под Ярцево им пришлось несладко.

– Есть такое. Каков вердикт, доктор?

Зина провела рукой по моей голове и села рядом со мной.

– Надо отдохнуть тебе, Андрей. Не рвись сразу в бой. Неделю точно. Ну кто его знает, какую ты мог баротравму получить.

– Да ничего я не получил. Голова светлая. Ссадины и ушибы только.

Зина выдохнула и покачала головой.

– Все вы так говорите. Ладно, я с Коровиным поговорю. Посмотрим, что он скажет. Но пока не поговорю, к самолёту не подходи… Хотя, кому я это говорю, – улыбнулась Куйко и пошла одеваться.

Я рассказал ей, что видел её золовку Наташу, но оказалось, что и здесь девушки уже успели пересечься. После того как медпункт с передовой эвакуировали, Рубель отправили вместе с раненными в госпиталь в районе Черни. Там же и оставили её пока. Так что она теперь совсем рядом с нами.

– Аппетит есть? – спросила Зина, надевая сапоги.

– Не особо. Сама понимаешь, что после увиденного не очень кушать хочется.

– Но надо. Не голодай, хорошо? – сказала старший военфельдшер, и я молча кивнул.

Зина пожелала мне «С лёгким паром», накинула куртку и подошла к двери. Гимнастёрка была ещё расстёгнута, а ремень снят.

И в этот момент дверь в баню открылась, впустив прохладный осенний воздух. На пороге оказался капитан Ростислав Шадрин. Красавец и главный сердцеед госпиталя ЦНИАГ, когда я там проходил восстановление.

– Андрюха, я… опачки! – воскликнул он, посмотрев на меня и Зину.

В руках у Ростика были не банные принадлежности, а… горшок с цветком и свёрток, от которого приятно пахло. Явно это всё предназначалось не мне.

Посмотрев на Зину, сразу же он оценил данную ситуацию по‑своему. Шадрин уже как‑то пробовал навязать своё общество Куйко, но получил от неё хлёсткий удар ладонью справа. Или слева… что не особо важно.

Ростислав чуть приоткрыл рот, продолжая переводить взгляд на меня и на Зину. Видимо, он шёл в баню целенаправленно не только мыться.

– Доктор, я просто… – сказал Ростик.

Но Зина его остановила и чуть приподняла подбородок, закрывая его рот.

– Товарищ капитан, у вас челюсть выпала. Подними… те, – сделала Зина акцент на последнем слове и вышла из бани.

Ростик посмотрел ей вслед и повернулся ко мне, расставив руки.

– Андрюха, я ж её думал… Она как зашла сюда… Женский ведь день сегодня в бане.

– Здорово, дружище. Ты дверь закрывай. Тепло выпускаешь, – ответил я, надевая чистую нательную рубашку.

После бани мне пришлось несколько минут убеждать Ростика, что ничего у меня с Зиной не было. Затем я в очередной раз дал ему понять, что и у него вряд ли получится. Поскольку наш старший военфельдшер безнадёжно замужем, хоть я и не знаю, кто у неё муж. Хотя… муж у неё брат Наташи Рубель.

Очередной лётный день для полка заканчивался, и я направился в столовую. После окопного фронтового кулеша, гречка с тушёнкой казалась деликатесом из ресторана «Астория».

С трудом, но я начал есть. Надо было восстановить силы и немного здоровье. В воздухе ведь перегрузки могут по‑разному влиять на организм. А если он ослаблен после таких мощных боёв, то произойти может всякое.

Ел я медленно, почти в гробовой тишине и старался не разговаривать. Но в этот вечер в столовой мне кусок в горло не лез. Мой ведомый Вася Пупкин сидел напротив и не сводил с меня взгляда, наблюдая за каждым моим движением.

– Спрашивай уже, что хотел.

– Как оно там, ну… на земле, а не в воздухе.

Я рассказывал медленно, не вдаваясь в подробности ужасов войны, которые видел.

– Следом ещё одна атака. И ещё, и ещё. Вот так и проходят дни в окопах. А в перерывах артобстрелы и Юнкерсы бомбят, – рассказывал я, сидящему напротив меня Васе Пупкину.

Сержант кивал и продолжал слушать внимательно.

– Я так скажу, можно иметь самое передовое вооружение, самолёты и огромное количество танков. Но всё решает простой боец в окопах. На нём вся тяжесть войны. И мы все работаем на то, чтобы именно наш красноармеец шёл вперёд и давил врага, – добавил я.

Вася кивнул и чуть нагнулся ко мне.

– Командир, может соль? Сегодня чёт гречка так себе…

– Эй, Васька! Ты чего несёшь⁈ Ел так, что за ушами трещало… – начал возмущаться наш старший повар в звании старшего сержанта.

– Тихо! – хором на него шикнули человек 30, собравшихся в столовой, чтобы меня послушать.

Конечно, мне было неудобно рассказывать и при этом кушать. Но все собравшиеся лётчики в это время то пили чай, то ужинали сами. Вернее, пытались и при этом слушали меня.

Как только я закончил, в столовой появился Коровин с Храмцовым и Гавриловым.

– Приятного всем аппетита! – громко пожелал Василий Иванович и направился на своё место недалеко от меня.

Через пару минут я закончил есть и начал уже сам расспрашивать, как обстоят дела в эскадрилье. Старший лейтенант Артемьев рассказывал, что за прошедшие дни потерь не было. Даже удалось техникам восстановить один ЛаГГ‑3 в первой эскадрилье.

– Вроде ещё один обещали нам дать. В каком‑то полку на нашем фронте стоит ЛаГГ‑3, но на нём никто не летает. Мол, не умеют. В полку только И‑16 и МиГ‑3, – объяснил Артемьев.

Остальные лётчики эскадрильи сидели рядом, внимательно слушали и сами рассказывали интересные моменты.

– Вай ме, командир, как эти «матёрые» твари надоели! Мы прикрывали «эсбэшки», так опять, как начали пикировать. Мы как ишаки крутились с основной группой, а звено с другого полка их упустили, – возмущался Шамиль, рассказывая как вновь им пришлось пересечься с немецкими экспертами.

Следом своими впечатлениями поделился старшина Хачатрян. Ему и Кожину тоже пришлось вступить в бой с «экспертами».

– Группа «горбатых» у нас по погоде должна была сесть. Новые шли, с завода. Сами знаете, что их полк чуть южнее нашего. Вот их туда и гнали, но туман сел, – начал рассказывать Арарат.

– «Компаса»… кхм… майор Коровин на вылете был. Как раз к вам на штурмовку летали, – продолжил за ним молодой сержант Кожин.

Похоже, что прозвище Василия Ивановича начинает укореняться в умах лётчиков.

– Что дальше? – спросил я.

– «Горбатых» мессеры перехватили. Мы давай дежурной парой взлетать. Меня чуть на взлёте не подсекли. Нам засаду решили сделать, чтобы мы штурмовикам не помогли. Хорошо Петя‑джан первым взлетел и спикировал. Как тот уж на сковородке извернулся, но отогнал.

– Правда, всё равно они два «горбатых» сбили, пока мы взлетали на помощь, – расстроено сказал Петя.

– А почему сразу Илы не прикрывали? Над аэродромом почему не встретили? – спросил я.

В этот момент на меня пристально смотрел Храмцов. Что‑то его в моём вопросе насторожило. Да и мои ребята промолчали, не развивая данную тему.

– Я, вообще‑то, вопрос задал, мужики. Мы не на суде и не на допросе, – сказал я.

– Командир, тебе лучше об этом у Храмцова спросить. Он лучше знает, – шепнул мне Артемьев.

Что ж, и у Виталия Павловича – нашего военного комиссара полка, я обязательно поинтересуюсь, как «горбатые» остались без прикрытия. В итоге, фронт на ровном месте потерял самолёты.

Ужин заканчивался, а мои разговоры только начинались. Через несколько минут к нашему столу подошёл Коровин и попросил всех оставить нас наедине. Ребята быстро ушли, а мы с Василием Иванычем остались вдвоём. Вышел из столовой и Храмцов.

Только какой‑то он странный. Слишком уж пристально озирался в нашу сторону.

– Как состояние? – спросил у меня Василий Иванович, откладывая на лавку свою фуражку.

– Нормально. Готов к работе, – ответил я.

– Ясно. Доктор ко мне приходила. Догадываешься, что сказала?

– Естественно.

Старший повар лично принёс нам чай. Я придвинул к себе железную кружку. Посмотрев внимательно на горячий напиток, отметил для себя «почти» сходство с настоящим чаем.

– Опять морковный? – спросил Коровин, поворачиваясь к старшему сержанту.

Старший повар развёл руками.

– Товарищ командир, со снабжением не совсем хорошо. Пока что только вот так. Обещали через неделю улучшить. Мы добавили в котёл немного заварки и мяты. Чтоб не так уж… заметно.

Я отпил из кружки этот интересный напиток. На вкус сладковатый, но с привкусом хлеба.

– Цвет чая, а на вкус сладковатая горячая вода с дымком. Придумай ещё что‑нибудь, Филипыч. Чтоб больше на чай походил, – сказал ему Коровин.

Повар ушёл оставив нас вдвоём и с полным чайником этого «бодрящего» напитка.

– Знаешь, командир, а после пятого глотка вроде ничего. Привкус и аромат мяты есть, – улыбнулся я.

– Ну тебе после окопов всё будет вкусным казаться. Давай с темы не съезжать. Доктор сказала, что надо тебя пока к самолёту не подпускать.

– Да. Мне тоже говорила. И что ты решил, Василий Иванович?

– Пока два дня без полётов. Всё равно погоду нелётную дают. Восстанавливайся. Ребят подтяни по матчасти и сам в русло войдёшь. Понял? – спросил Коровин, и я согласился с ним.

Чай мы допили, но вот разговор не завершили. Пришлось ещё по кружке «морковного» налить.

– Может чего спросить хочешь? – задал мне вопрос Коровин.

– Да. Как так получилось, что не прикрыли «горбатых»? Мне ребята всё рассказали.