Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 52 (всего у книги 53 страниц)

– Готов лететь, Петя? – спросил я, смотря ему в глаза.

Взгляд Кожина был абсолютно ясный и сфокусированный. Я посмотрел на его руки, сжимающие парашютную лямку. Его пальцы не дрожали, и сам он не дёргался.

– Готов, товарищ командир! – звонко и без запинки ответил Кожин.

Я улыбнулся и хлопнул его по плечу.

– Давай. Хорошей работы!

В этот момент вверх взмыла и зелёная ракета. Самолёты запустились, а стоянка погрузилась в дым от выхлопных газов. Через несколько минут четыре ЛаГГа и четыре Як‑1 поднялись в воздух и отвернули на запад.

Мы сидели с Зиной на пустом деревянном ящике, вслушиваясь в удаляющийся гул двигателей. Зина придвинулась ближе и плотнее закуталась в телогрейку.

– Волнуешься за своих? – тихо спросила она, не глядя на меня.

– За них всегда волнуешься, – ответил я.

– Ой, я тоже. Вот вы улетаете, а я тут постоянно сижу. Жду вас на… медосмотр, – выдохнула старший военфельдшер, поправляя на шее тёплый шарф.

Несколько секунд спустя Зинаида хмыкнула и по‑свойски толкнула меня в плечо.

– Ты мне лучше скажи, Андрюша, наш Ростислав Шадрин совсем глухой или как? Сколько ему можно говорить, что я замужем.

– Он – целеустремлённый. Нравишься ты ему.

– Ага. От моего мужа он может таких выхватить, что этой его «целеустремлённости» поубавится сразу, – проворчала Куйко.

Зина мне не рассказывала, кто у неё муж и где он сейчас. Наверняка, как и большинство, на фронте.

– А что на этот раз исполнил Ростик? Или это тебе гусарский поцелуй ручки не угодил?

Зина фыркнула, но в глазах её явно заплясали смешинки, и она засмеялась.

– Ты знаешь, что этот Ростик мне вчера вечером приволок в качестве романтического подарка?

– Мыло? Может трофейный шоколад? – предположил я, вспоминая, что у пленного немецкого лётчика была баночка шоколада с кофеином Scho‑Ka‑Kola.

Зная таланты Ростика и его способности уговаривать, он мог и договориться с Коровиным, чтобы забрать себе такой трофей.

– Ага, веник! Банный веник, представляешь⁈ – выпалила Зина, всплеснув руками.

Зина пыталась сохранить серьёзное лицо, но губы всё равно предательски дёргались.

– Пришёл и говорит: «Зиночка, я в деревне у бабки на тушёнку выменял. Дубовый, летней заготовки, лист к листу! Специально для вашего здоровья!».

Я улыбнулся, да и Зина уже сама «вышла из образа» и повеселела.

– Нет, ты представляешь? Ну хотя бы ромашку какую, а он мне – дубовый веник! Да ещё и хвастается, что он в горячей воде хорошо разойдётся. Романтик, мать его за ногу!

– Всё правильно, Зин. Октябрь на дворе, сырость. Хороший дубовый веник сейчас лучше духов «Красная Москва» будет. Вещь дефицитная. Ростик о твоём здоровье заботится. Практичный подход!

– Я ему этим веником в следующий раз по спине практично пройдусь. Ухажёр с пропеллером, – ответила Зина и вновь посмеялась.

Пока группа не вернулась, я работал в кабине одного из новеньких ЛаГГ‑3, выполняя гонку двигателя. Проверив давление масла и температуру, я заглушил двигатель, выбрался на крыло и перекинулся парой слов с механиками. Затем я направился в сторону штабной землянки.

Я был уже у самого входа, как вдруг донёсся нарастающий гул заходящих на посадку самолётов.

Двигатели один за другим смолкали, а в воздухе нарастал запах выхлопных газов и паров бензина. Пока я дошёл, из кабины своей машины вылез Сергей Борисович Артемьев.

Он спрыгнул на землю, посмотрел по сторонам и сдёрнул шлемофон. Скинув парашют на крыло, он увидел меня и следом направился в мою сторону.

Вид у Борисовича был несколько обречённый. Лицо обычно всегда спокойное и суровое, сейчас было серым, а под кожей отчётливо ходили желваки.

Он смотрел по сторонам исподлобья, и был на взводе… Остановившись в двух шагах от меня, он вытянулся по стойке смирно и набрал в грудь воздуха для уставного доклада.

Но всё и так было понятно. У меня у самого во рту пересохло от напряжения.

– Кто? – спросил я.

Глава 27

До окончания лётного дня никто не хотел признавать столь ощутимую потерю в полку.

Вопрос с признанием отложили до вечера. В назначенное время вызванные для разговора люди сидели в штабной землянке.

Все молчали. Артемьев сидел перед столом Коровина, сгорбившись и опустив голову. Рядом с ним сидел и один из лётчиков первой эскадрильи – сержант Орланов.

Заместитель командира полка Гаврилов упёрся в стену землянки и держал в руках железную кружку с давно остывшим чаем.

Командир полка майор Коровин нервно мерил шагами пространство у своего стола. Заложив руки за спину, он чеканил шаг, и только скрип дощатого пола да потрескивание дров в печке нарушали мёртвую тишину.

Я же сидел на простом деревянном ящике в ожидании развязки и получения достоверной информации.

– Ты не мог ошибиться, Борисыч? – спросил Гаврилов у Артемьева.

– Там всё было хорошо видно. Я был бы рад, если ошибаюсь, но… не выжил он, короче, – ответил командир одного из звеньев моей эскадрильи.

К доске, где указывался боевой расчёт полка, подошёл штабной писарь и приготовился вновь «исправить» количество лётного состава в полку.

– Нет, пока. Сейчас комиссар вернётся, и тогда сотрёшь, – остановил его Гаврилов.

Коровин сурово взглянул на писаря в звании сержанта и показал ему вернуться на своё место.

– Борисыч, давай ещё раз. Как всё было? – спросил я.

Артемьев прокашлялся и начал рассказывать. Он смотрел в одну точку перед собой и говорил ровным голосом.

– «Худые» свалились на штурмовиков сверху. Ударная группа уже была скована боями. Мы, как и положено, отсекали их от «горбатых». Они штурмовку как раз закончили и на обратный курс встали. Тут опять вынырнул, как чёрт из табакерки, этот…

– «Матёрый»? – перебил его Коровин.

– Да. Мессеров вокруг штук восемь было. А эта тварь прям на замыкающего «горбатого» пикировал. Ну один из Яков пошёл за «экспертом».

– Шадрин? – спросил я и посмотрел на Орланова.

Сержант кивнул, и сам продолжил рассказывать.

– Да. Атаковал его. Я за командиром, а он мне говорит прикрывать «горбатых». А куда я его одного⁈ Ведь я же ведомый, а он мне…

– Приказы надо выполнять, Орланов. Значит, в тот момент так было надо. Что дальше было? – спросил Коровин.

– Я пока крутился, смотрю, а капитан Шадрин уже на хвосте у «эксперта». Даже сказал в эфир, что зацепил его. А потом смотрю, у командира дым повалил.

Орланов закончил, и вновь продолжил Артемьев.

– Я ему кричу, прыгай, а он ни в какую. Через минуту вижу, что от его самолёта отделилась точка. А потом и купол раскрылся. Думаю, ну всё хорошо.

– Но рано подумал, да? – спросил Гаврилов, подошёл к двери, открыл её и вылил на улицу остывший чай.

– Похоже, что так. В этот момент немец на него и зашёл. Дал очередь, а потом и купол исчез. Только и вижу, что чёрная точка к земле летит.

– Товарищ майор, я видел, как эта тварь его расстреляла. Почти в упор у самой земли над лесом. Ещё и крылом помахал, когда за облака уходил, – добавил Орланов, опустив расстроено голову.

Коровин сжал губы и покачал головой. Он подошёл к столу, снял фуражку и с силой сжал её.

– Ещё что видели? Почему решили, что опять «эксперт»? – сурово спросил Василий Иванович.

– Командир, а у кого ещё весь фюзеляж размалёван палками и крестами? Ещё и на киле куча отметок. Он это. И почерк работы тот же, – сказал Артемьев.

Я наклонился вперёд и посмотрел на Орланова.

– А ты отметки помнишь какие‑нибудь на его фюзеляже? – спросил я.

– Да… вроде рядом с крестом два «угла» были. Да, точно! Остальные отметки сильно не рассмотрел, а вот эти увидел.

– И линия волнистая за ним. Горизонтальная, – добавил Артемьев.

Если такие отметки есть у фрица на фюзеляже, значит Шадрина расстрелял в воздухе сам командир IV группы из 51‑й эскадры.

В этот момент скрипнула входная дверь, впустив в землянку холодный воздух. На пороге появился военный комиссар полка политрук Храмцов. Он снял фуражку и обвёл нас потемневшим взглядом.

– Связался. Нашли его. В трёх километрах от наших позиций. Погиб наш Шадин, – глухо произнёс Виталий Павлович.

Коровин выругался и сел на своё место. Я сам уже не питал иллюзий, что Ростислав может выжить после такого. Рассказ Артемьева и Орланова шансов ему не оставлял. Но мне ли не знать, что чудеса случаются.

Вот и хочется верить, что сейчас зайдёт кто‑то и крикнет: «Живой!». Слабая, но надежда, которая последней и умерла вместе с Ростиком.

– Что там ещё, Палыч? – спросил Коровин, который сам подошёл к доске и медленно начал стирать фамилию Ростислава.

Видно, что тяжело было Василию Ивановичу это сделать. Храмцов в это время расстегнул свой реглан и сбросил его на топчан в углу.

– Сказали, что весь был замотан в парашют. Тело «прошито» насквозь пулями. Попадания в лицо были даже. Всё в крови и… короче только по документам можно было опознать и «смертному медальону».

Коровин отпустил Артемьева, Орланова и штабного писаря со связистом, а сам сел за стол и задумался.

– Комэска потеряли. Опытного, влётанного, хорошего, – сказал Василий Иванович, доставая портсигар.

– Кто командование возьмёт в первой? – задал вопрос Храмцов.

– Слушайте, давайте пока я возьму над ними шефство. Мне одобрение не нужно по партийной линии, – сказал Гаврилов.

– И вам нужно. Есть к вам вопросы, Александр Витальевич, – поджал губы комиссар.

– Виталий Палыч, не самый лучший момент определяться с командиром эскадрильи, – сказал Коровин.

– Как раз сейчас и нужно. В полку должны видеть, что мы двигаемся вперёд. Тем более что нового командира эскадрильи ещё нужно одобрить… Никакие потери не должны приводить к разрушению системы управления. Паниковать и впадать в уныние нельзя.

Я уже собрался ответить политруку, но заключительное предложение явно разозлило Коровина.

Он и так был на нервах, а здесь ещё и Храмцов начал его подначивать на какие‑то действия. Как будто не мог подождать до завтра.

– А никто и не впадает! – буквально взревел командир полка и хлопнул рукой по столу.

Храмцов подошёл ближе и что‑то собирался сказать Коровину.

– Вы, товарищ майор, забываетесь, кто я.

– А вы, товарищ политрук, охренели. Совесть надо иметь, чтобы такое говорить, Виталя. Так, всем на ужин, – скомандовал Василий Иванович.

Мы с Гавриловым вышли, а комиссар и командир полка остались вдвоём. С улицы было слышно, как они общаются на повышенных тонах.

В столовой все сидели молча. Слышно было только, как гудит холодный ветер за окнами. Лётчики моей эскадрильи сидели за столами, ссутулившись над тарелками с остывшей кашей. Аппетита ни у кого не было.

– Всем есть через не могу. Завтра новый день и новый бой, – сказал я, опускаясь на своё место рядом с Васей Пупкиным.

Напротив меня сидел задумчивый Артемьев, ковыряясь ложкой в тарелке.

А за соседним столом уже было оставлено пустое место.

Через несколько минут пришёл и Коровин с Храмцовым. Когда они зашли, за ними появилась и Зина Куйко. Она медленно прошла между столами и села за стол с механиками.

– А почему техсостав здесь? – услышал я вопрос от Храмцова.

– Мой приказ. С БАО вопрос решён. И прекращай включать истинного комиссара. Надоел! – тихо сказал Василий Иванович.

– Я наоборот «за». Это сплачивает коллектив. Одобряю ваше решение.

Коровин покачал головой и подошёл к своему столу. Командир полка взял гранёный стакан и посмотрел на всех.

– Ну… помянем, – тихо произнёс он.

В столовой все поднялись со скамьи, сжимая в руках кружки. Я посмотрел на своих парней.

Шамиль стоял с прямой спиной, глядя как будто сквозь брезентовую стену палатки столовой. Юный Петя Кожин заметно побледнел, а его кадык нервно дёргался.

У дальней стены замерли наши техники, один из которых с трудом сдерживал слёзы. Это был как раз механик самолёта Шадрина.

А дальше я остановил свой взгляд на Зинаиде. Она стояла ровно, крепко обхватив жестяную кружку обеими руками, поверх накинутой телогрейки. Её обычно живое и насмешливое лицо в этот момент было словно мраморное. Она старалась сдержать эмоции, но я увидел, что по щеке медленно скатилась одна слеза, которую она быстро смахнула.

Коровин выдохнул и выпил первым. Следом и мы все, не чокаясь, опустошили залпом свои кружки.

Я закусил хлебом и посмотрел, как Зина прикрыла глаза и сделала небольшой глоток. Она сильно зажмурилась, но даже не поморщилась от обжигающей горечи. Только тихонько кашлянула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

А напротив места, где всегда сидел Шадрин, остался стоять полный гранёный стакан, накрытый толстым ломтем ржаного хлеба.

Следующий месяц казался мне какими‑то не то что долгим. Это была настоящая пытка боевыми вылетами, слякотью и неопределённостью.

Наш Брянский фронт продолжал держаться на занимаемых ранее позициях.

Вылетая на прикрытие штурмовиков, я прекрасно видел, где сосредоточены немецкие танковые клинья и куда они постоянно пытаются прорваться. А ещё где стоят наши ключевые узлы обороны. Да и на каждой постановке задачи Коровин всегда обрисовывал наземную обстановку.

Так что я уже смог для себя определить, как строилась оборона в районе Орла.

Она выстраивалась в три эшелона.

Первым шёл передовой рубеж в 35–40 км южнее Орла. Он проходил по линии посёлка Кромы. Здесь развернулась как раз 4‑я танковая бригада, которой в моём прошлом командовал Катуков. Я только недавно узнал, что именно его танки отбили наступление немцев на позиции 3‑го десантного батальона, когда я был прикомандирован к ним в качестве авианаводчика. Как я понял, танки этой бригады делали постоянные засады вдоль главного шоссе.

Вторым эшелоном шли фланговые заслоны примерно в 20–25 км от города. Именно здесь разместился 5‑й воздушно‑десантный корпус. Десантники так и продолжали держать жёсткую оборону на юго‑западном направлении в районе Нарышкино, чтобы отсекать любые попытки немцев обойти Орёл со стороны Брянска и Карачева.

На юго‑восточном фланге стояли передовые части 1‑го гвардейского стрелкового корпуса. А ведь он уже к ноябрю должен был войти в состав 50‑й армии. Но пока что действовал отдельно.

Третьим эшелоном был главный городской обвод в 5–10 км от центра города. Линия проходила через южные пригороды Знаменка и Лужки по берегам реки Ока.

А наш полевой аэродром в районе Черни так и оставался тылом. Мценск со своей железнодорожной станцией и вовсе работал как мощная база снабжения.

Очередной день на войне заканчивался. Крайний на сегодня вылет в дневную смену был завершён. Колёса моего ЛаГГа тяжело проминали промёрзшую землю полевого аэродрома. Морозный ветер задувал в открытую кабину, фонарь которой я открыл после посадки.

Зарулив на стоянку, я зажал тормоз до упора. ЛаГГ‑3 застыл на месте, вибрируя на малых оборотах двигателя. Стрелки на приборной доске подрагивали. Температура воды была девяносто градусов, а масло восемьдесят.

К самолёту подбежали моторист и механик Акимыч. Они бросили под колёса деревянные колодки, установили их и показали, что можно выключать двигатель.

Я потянул назад рычаг управления двигателем и перекрыл пожарный кран. Следом рука уже привычно легла на щиток, и я выключил тумблеры магнето. Оглушающий рёв двигателя М‑105П мгновенно оборвался. Трёхлопастный винт со свистом рассёк воздух несколько раз и замер.

Я почувствовал, как под меховой курткой гимнастёрка прилипла к взмокшей спине. Шею слегка ломило, а руки за весь сегодняшний лётный день устали так, что я с трудом сжимал и разжимал кисти рук.

Отстегнувшись, я снял лямки парашюта. Следом стянул с головы шлемофон с меховой подкладкой, сунул его за пазуху и откинулся назад, смотря в закатное небо. Закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Много было мыслей в голове. Картины воздушного боя перемешались с воспоминаниями разговоров за завтраком. Постановка задачи Коровиным шла вперемешку с медосмотром у Зины. Воспоминания о запахе медикаментов в её палатке медпункта смешались с ароматами веников в бане. Всё это под тихий треск остывающего металла выхлопных патрубков и…

– Ах вы ж сучье немецкое вымя, – послышалось недовольство Акимыча.

Открыв глаза, я выглянул из кабины. Мой механик аккуратно водил большим пальцем по краям дырки на левой плоскости крыла.

– Чего ругаешься, Акимыч? – спросил я, вылезая из кабины.

– Да только недавно заштопали перкаль. И тут опять. Чтоб у этих мессеров моторы клином встали и хвосты поотваливались, гниды фашистские, – возмущался старшина.

Сделав пару шагов по усиленной части крыла, я спрыгнул на промёрзшую землю. Ноги чуть подогнулись, встретившись с поверхностью.

– Как аппарат, товарищ командир? – спросил Акимович, подходя ближе и протягивая мне шапку‑ушанку.

Я стянул с рук лётные перчатки и хлопнул ими по ладони. Приложив правую руку к фюзеляжу, похлопал самолёт как бы благодаря его за хорошую работу.

– Двигатель тянул ровно. На боевом развороте, когда сектор газа до упора сунул, он чуть сизым дымком плюнул, но обороты не просели. Температура воды выше девяноста не лезла, даже когда от «мессера» на максимале уходил. Масло тоже в норме.

Донских удовлетворённо кивнул и тоже погладил ладонью борт ЛаГГа, словно это был верный конь, а не самолёт.

– Добре. ЛаГГ он и ласку любит, и догляд. И тогда не подведёт, – улыбнулся Акимович.

Я указал на закопчённый нос истребителя и подвёл старшину ближе.

– Двигатель‑то в норме, а вот УБС после второй очереди замолчал. Гляньте пневмоперезарядку. Мне показалось, воздух где‑то в магистрали травит.

Старшина выдохнул пар изо рта, нахмурил густые с проседью брови и тут же кивнул.

– Усё сделаем, Николаич.

Только я отошёл, как увидел, что механики вновь разгружают из ЗиС‑5 ящики со снарядами и бомбы.

– Акимыч, это сегодня уже третий грузовик. Куда столько? – улыбнулся я, показывая на разгружающих.

– Гутарят, чтобы ещё ждали. Вы пока летали, 40 бочек с бензином привезли. Нам уже закапывать некуда, – ответил старшина.

Я кивнул и ещё раз глянул на бойцов, которые вытаскивали из кузова очередную бомботару с ФАБ‑50. Действительно, давно я не видел, чтобы вот так завозились нам боеприпасы.

Глава 28

Поблагодарив механика Донских за работу, я начал уже отходить от самолёта, но меня перехватил Пупкин.

– Товарищ старший лейтенант, задание…

– Без гимнастики, Вась. Нормально всё. Держишься хорошо. Команды слышишь в эфире. Вот только когда мы не в самой «мясорубке», под меня лезть не надо. Ты же так лишаешь себя хорошего обзора, понял?

Я показал Васе ещё раз, как ему правильно лететь со мной в паре. Всё же располагаться сзади и выше – тактически более выгодно, чем лететь ему с принижением.

– Запас высоты легко конвертируется в скорость при резком манёвре, позволяя тебе быстро догнать ведущего или спикировать на врага, атакующего ведущего.

– Понял, Андрей Николаич, – кивнул Василий.

– Это хорошо. Давай руки мыть и на ужин, – сказал я и отпустил Пупкина.

Я уже сделал пару шагов в сторону штабной землянки, как Вася меня снова остановил.

– Командир, а вы ничего не чувствуете? – спросил он.

Вася и раньше мог задать непонятный вопрос, но в данный момент он мне показался совсем уж странным.

– Ты про что?

– Ну вот смотрите. Уже неделю летаем на патрулирование, чтобы ни один самолёт, особенно «рама» не подлетел к Орлу. Раньше такого не было.

«Рамой» мы называли самолёты‑разведчики Fw‑189. Да, в последние дни они всё чаще стали залетать к нам и приходилось их сбивать. А это было не самой лёгкой задачей.

– Немцы выдыхаются. Они уже с трудом проводят атаки на позиции в районе Орла. На других участках то же самое происходит. Вот они и пытаются найти брешь в обороне с помощью разведки.

Василий кивнул, поправил свою шапку‑ушанку и задумался.

– Мы ж так и не отомстили за Шадрина. «Эксперт» пару раз всего объявлялся.

Я подошёл ближе, чтобы Пупкин меня услышал чётко и ясно.

– Наша самая лучшая месть будет, когда мы победим. Чтоб эта тварь своей собственной желчью захлебнулась от безысходности. А для этого мы должны выполнять поставленные задачи, несмотря ни на что.

– Понял, товарищ командир. Просто… уже ноябрь. Война идёт который месяц, а мы всё отступаем либо обороняемся, – кивнул Вася и расстроено посмотрел на меня.

Я поднял воротник куртки, чтобы не задувало в шею. На календаре и правда уже 13 ноября. Фронт, судя по всему, стабилизировался. Да и у немцев всё пошло не так, как было предусмотрено планом операции «Тайфун».

Причём даже и близко не так, как я знал из истории.

– «Эксперт» своё получит. А по поводу войны и жизни вообще есть хорошие слова: всё течёт, всё меняется, Вась, – ответил я.

Пупкин искренне улыбнулся.

– А моя мама любила говорить: «ничто не ново под луной».

– Твоя мама любит Карамзина? – спросил я.

– Эм… вообще‑то всегда говорила, что любит меня и отца, – застеснялся Василий.

Я улыбнулся и похлопал своего ведомого по плечу.

– Николай Карамзин – это русский поэт, историк и писатель. Он написал стихотворение: «Ничто не ново под луною. Что есть, то было, будет ввек. И прежде кровь лилась рекою, и прежде плакал человек».

– Я в школе плохо литературу учил. А вот мама мне любила читать стихи, – ответил Вася и опустил голову.

Он медленно повернулся, собираясь уйти, но я его придержал за локоть.

– Вась, подожди. А почему ты говоришь, что мама именно «любила читать стихи»?

Только сейчас заметил, что Пупкин говорит о маме в прошедшем времени.

– У меня бабушка в Белостоке жила. Мама и папа поехали туда навестить её. Должны были 22 июня оттуда выезжать. Когда я летом ещё в госпитале был под Вязьмой, встретил там родственницу. Она мне и рассказала, что немцы сначала церковь сожгли с людьми внутри, а потом и всех, кого рядом поймали, убили. Кого‑то расстреляли, а кого‑то повесили. Маму с отцом тоже.

Вася опустил голову. Я приобнял его за плечо, хоть это и не такая уж большая поддержка. Представляю, как моему ведомому тяжело это всё вспоминать. Ничего нет святого и человеческого в этих гадах, пришедших к нам.

В штабной землянке Коровина не оказалось. По словам военного комиссара полка Храмцова, Василий Иванович убыл в штаб армии. Такого тоже не случалось уже довольно давно. Не было его и на ужине, так что я уже и не рассчитывал командира полка сегодня увидеть.

Однако, едва я зашёл в палатку, меня тут же позвали в землянку. Как объяснил мне адъютант нашей эскадрильи Тимофей Скворцов, командир меня ищет, и я срочно должен быть у него. Практически «ещё вчера».

– Разрешите войти? – спросил я, приоткрыв дверь.

– Андрюха, заходи быстрее и дверь закрывай. Холодно уже, – махнул мне Коровин, который был ещё в своём утеплённом лётном комбинезоне.

Василий Иванович летал в штаб армии на восстановленном силами наших техников У‑2. Его недавно даже поставили в штат к нам в полк. Оттого Коровин и стоял у печки и грел руки.

– Ух! «Генерал Грязь» ушёл, а ему на смену пришёл «генерал Мороз», – улыбнулся командир полка.

– Ага. Смена командования. Странные у вас сравнения, Василий Иванович, – буркнул Храмцов.

– Ой, ладно тебе! Стареешь ты, Виталий Павлович, – сказал Коровин и показал мне сесть за стол.

Пока командир полка снимал верхнюю одежду, я рассказал о сегодняшних вылетах. Следом за мной про вылеты первой эскадрильи доложил майор Гаврилов. Пока он временно шефствует над первой эскадрильей, поскольку комэска так в ней и нет.

Из тех лётчиков, кто остались, достойной замены погибшему Ростиславу Шадрину не нашлось. Так что на месте его фамилии на доске боевого расчёта до сих пор пустота.

– Так, ну мне всё предельно ясно. Как это ясно и командованию. Был на совещании в штабе армии. Новостей как минимум две. Но сначала…

Коровин не успел договорить. В этот момент дверь в землянку открылась и с улицы вошла Зина Куйко.

– Разрешите…

– Забегайте, Зинаида. Я… то есть, мы вас уже давно ждём.

Старший военфельдшер была похожа на небольшого медвежонка в столь тёплой и объёмной одежде. На голове у неё была шапка‑ушанка, но с опущенными ушами, завязанными на подбородке. Вместо телогрейки она теперь носила овчинный полушубок. Только он был на пару размеров больше, и рукава сильно выступали. Ну и утеплённые штаны и вовсе с трудом заправлялись в сапоги.

– Вы отлично выглядите, товарищ Куйко. Вам этот образ идёт, – шепнул я ей.

– Ой, зато не холодно, Андрюша. Ты бы тоже утеплялся сильнее и поберёг кое‑что, – толкнула Зина меня в плечо.

– Своё большое «самолюбие»? – улыбнулся я.

– Да. Есть что утеплять. Я ж видела, – подмигнула Зина, присаживаясь рядом со мной на скамью.

Пока я переглядывался с Зиной, политрук Храмцов вместе с Коровиным раскладывали на столе коробочки и орденские книжки. И было их немало.

– Ладно, начнём с приятного, – произнёс Коровин, закрывая свой портфель.

Василий Иванович взял первую коробочку и вышел на центр землянки.

– Кхм… пускай не по порядку, но дамы вперёд. Старший военфельдшер Куйко! – громко произнёс Василий Иванович.

Зина от неожиданности не сразу поняла, что позвали её. Когда Коровин повторил, она быстро вскочила, скинула с себя шапку и полушубок. Поправив одежду, она вдруг схватилась за голову.

– Ой, нет. Не расчёсанная, – тихо сказала Зина и вновь надела шапку‑ушанку, чтобы прикрыть распустившиеся рыжие волосы.

Заправив их под шапку, она вышла на середину и вытянулась перед командиром полка.

Военный комиссар полка Храмцов поднялся тоже на ноги и взял желтоватый лист бумаги с текстом приказа.

– Итак, приказом командующего войсками Брянского фронта, за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте и борьбу с немецкими захватчиками, наградить начальника медицинского пункта старшего военфельдшера Куйко Зинаиду Ивановну медалью «За боевые заслуги», – произнёс политрук.

Девушка сдержанно улыбнулась, но было видно, что ей очень приятно. Она свою награду заслужила ещё летом в Оперативной группе Рокоссовского под Ярцево.

– Вы, Зиночка, молодец, – сказал Коровин, протягивая девушке коробку с наградой.

– Служу Советскому Союзу! – отчеканила Зина, прикладывая правую руку к виску.

– То как вы готовите нас к вылетам, заслуживает особого уважения.

– Это моя работа, товарищ майор. Всё для победы, – кивнула девушка.

Коровин пожал Зине руку, и она развернулась, чтобы вернуться на своё место. Я развёл руками, показывая Василию Ивановичу, что он кое‑что забыл. Всё же, у Зины вчера, 12 ноября, был день рождения, и мы всем полком решили ей сделать подарок. Как раз Коровин летал в тыл и смог кое‑что достать.

В этот момент командир полка остановил девушку. Василий Иванович кашлянул в кулак, заметно смущаясь, и приготовился преподнести наш подарок.

– Зиночка, подождите. Мы… тут всем личным составом… ну где он там, Палыч⁈ – повернулся он к военному комиссару.

– Ох, да! Здесь он был, – сказал Храмцов.

Политрук извлёк из‑под стола объёмный бумажный свёрток и передал его Коровину.

– Вот это, Зинаида Ивановна, от всего личного состава полка, – пробасил майор, передавая свёрток Зине.

Она развернула его и широко улыбнулась. Внутри оказался роскошный, белый пуховый платок.

– Зима на носу, а вы у нас в палатке мёрзнете. И там ещё… в общем, от меня лично кое‑что, – совсем стушевался Коровин, отвёл взгляд и усердно потёр переносицу.

Зина развернула платок и охнула. Там лежал свёрток с куском земляничного мыла и крошечный флакончик духов «Красная Москва». Подарок в нынешних условиях невероятно редкий и ценный. Эх, Василий Иванович, красиво подкатывает к нашему врачу!

Зина подняла на майора хитрый взгляд и загадочно прищурилась.

– Спасибо большое. Но, товарищ командир, это вы на что намекаете? Что от начальника медпункта спиртом, таблетками и мазями за версту несёт?

Коровин густо покраснел, а все собравшиеся в землянке засмеялись. Таким потерянным я Василия Ивановича никогда ещё не видел.

– Что вы, ни в коем случае, Зинаида Ивановна! Исключительно для поддержания женского боевого духа. И вообще… отставить смешки в штабе! – попытался Коровин включить строгого начальника, но сам не выдержал и широко улыбнулся.

Зина рассмеялась, бережно прижав подарок к груди.

– Спасибо, товарищ майор. Всем большое спасибо. Это… это очень приятно, знать, что я чем‑то могу вам помочь, пока вы бьётесь в небе за нашу Родину.

Старший военфельдшер ещё раз пожала руку Коровину и вернулась на своё место.

– Про мыло ты подсказал? – шепнула мне Зина, продолжая всем улыбаться.

– Ну ты же мне как‑то говорила, что надоело банное мыло, которое выдают. Хочется вкусно пахнуть.

– Да. А теперь все подумают, что я воняю, – проворчала старший военфельдшер.

– Ну ты ж не воняешь. Девушки даже в туалет ходят цветочками, – посмеялся я.

– Михайлов! Зачем такие секреты выдаёшь, – толкнула меня Зина, не сдерживая широкой улыбки.

Сам Василий Иванович на место не садился. Он ждал, когда ему ещё что‑то передадут.

Храмцов взял коробку с наградой и протянул её Коровину.

– И ещё одна награда. Старший лейтенант Михайлов, ко мне, – произнёс командир полка.

Я встал со скамьи и подошёл к Василию Ивановичу.

– Товарищ командир, старший…

– Да, брось. Слушай приказ, – остановил меня Коровин, и я выпрямился.

– Приказ командующего войсками Брянского фронта. От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР, за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте, борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество, наградить старшего лейтенанта Михайлова Андрея – командира эскадрильи 126 истребительного авиационного полка орденом Красного Знамени.

Это одна из самых почётных и уважаемых наград в Красной армии. Даже и представить не мог, что когда‑нибудь буду иметь право носить её.

Я открыл коробку и осмотрел орден.

Пока что он вручается без пятиугольной колодки, но менее красивым он от этого не стал. Даже дух захватывает, что в этой реальности у меня уже третья боевая награда.

– Эта награда должна быть ориентиром для тебя. И как напоминание о тех боях под Нарышкино. В наградном листе мы писали именно о них. Поздравляю!

– Служу Советскому Союзу! – ответил я и пожал Коровину руку.

Василий Иванович отправил меня на место, а сам потёр руки, продолжая отогревать их.

– Зинаида, я вас ещё раз поздравляю и более не задерживаю, – улыбнулся командир полка и пропустил старшего военфельдшера к двери.

Когда она вышла, Коровин отправил на улицу ещё и связиста с писарем, чтобы остались только командиры и Храмцов, как военный комиссар полка.

– Что‑то важное, Иваныч? – уточнил Гаврилов.

Командир полка прошёлся по землянке, приоткрыл дверь и выглянул на улицу. Я увидел, что там пошёл снег. Крупный настолько, что вход в штабную землянку уже начало заносить.

– Вот и снег. Надо дать команду перекрасить самолёты. Причём и те, что у нас, и те, что придут, – ответил Василий Иванович и закрыл дверь.

Он вернулся за стол и сел, скрестив руки перед собой.

– В смысле, «те, что придут»? К нам ещё присылают машины? – уточнил Храмцов.

Коровин молча кивнул. А я уже начал соотносить всю информацию и совпадения.