Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 53 страниц)

Глава 20

Грохот разрывов не смолкал. Воздух наполнялся треском немецких пулемётов MG‑34, а пули с мерзким визгом попадали в бруствер, осыпая меня и братьев фонтанами мёрзлой глины.

– Андрей Николаевич, что с этим ящиком? – спросил Володя, пригнувшись за бруствер.

– Не работает. Нет связи, – громко сказал я, проверяя кабель питания.

Медные жилы плотно сидели в клеммах аккумулятора, контакт был надёжный.

Ещё один удар. За траншеей разорвался снаряд, поднимая вверх куски грязи. Коля отпрыгнул от бруствера и наклонился к радиостанции вместе со мной.

– Сколько у нас времени, товарищ старший лейтенант? – спросил он, перекрикивая шум.

– Мало. Десять‑двенадцать минут, – сказал я.

– Ага. Ну тогда вот… так, – произнёс Николай и сам решил «произвести ремонт» радиостанции.

Я даже ничего сделать не успел, а Коля дважды со всего маху приложился рукой сверху по металлическому корпусу рации РБМ. Грохот был такой, что я думал, он пробьёт этот металлический ящик.

– Ну и третий раз… – замахнулся Васильев, но я остановил ефрейтора, перехватив его руку.

– Стоять! Не помогает. Дальше я сам.

– А что делать?

– Чинить.

Если бы я ещё знал все особенности таких «агрегатов», как РБМ. Но искать связиста во время боя по окопам времени и возможности нет совсем.

Если такие простые методы починки, как «удар сверху» не помогли, придётся лезть внутрь. Пока Коля и Вова вели беглый огонь, я с трудом убрал радиостанцию в нишу и начал над ней работать.

– Николаевич, близко уже подходят! – кричал Володя.

Вновь земля содрогнулась от разрыва немецкого снаряда. Слышу, как Коля буквально зарычал от злости, швыряя гранату в сторону наступающих немцев.

Я перевёл тумблер питания в положение «Выкл» и отсоединил аккумуляторы, чтобы не было короткого замыкания. Следом попробовал руками открутить невыпадающие крепёжные винты, расположенные по краям лицевой панели. Но они не поддавались. Ещё и руки были в грязи и проскальзывали.

Достав нож, я раскрутил винты. Следом потянул за ручки и вытащил внутреннее шасси с радиодеталями из ящика. Конечно, я не ожидал увидеть нанотехнологии. Лампы, провода, контакты, клеммы и всё было таким большим, что пару секунд у меня ушло на осознание увиденного.

Внезапно земля содрогнулась от удара. Разрыв был совсем недалеко. Взрывная волна была такая, что отшвырнула на дно окопа стоящий недалеко от нас пулемётный расчёт.

И в этот момент сверху на меня упало тяжёлое тело. Это один из оборонявшихся красноармейцев. Я помог ему сесть.

Лицо бойца было залито кровью, а на месте левой половины грудной клетки была рваная рана от крупного осколка. Он смотрел на меня широко распахнутыми серыми глазами, крепко сжимая моё запястье. Боец попытался сделать вдох, но тут же стал захлёбываться кровью. Ничего сделать было нельзя. Рана оказалась смертельной… Хват на моей руке стал ослабевать. Глаза неизвестного мне парня, чьего‑то сына, брата, возможно возлюбленного, навеки застыли.

– Царствия небесного, – тихо прошептал я, прикрыв его веки.

Я вытер об себя окровавленные руки, надо было вернуться к радиостанции. До подлёта авиации несколько минут.

Я проверил, как лампы сидят в своих гнёздах. Следом посмотрел верхние колпачки и механические выводы. Делать столь «хирургические» манипуляции в разгар боя было сложно.

– Николаич, что там? – крикнул Володя, отбрасывая в сторону пустой диск и пристёгивая новый.

Вот она причина! Одна из ламп вылезла из гнезда. Надо её теперь вставить обратно в гнездо до упора.

– Справа! Справа! – крикнул Володя, но я и сам уже увидел, кто со мной рядом.

Над краем траншеи мелькнула серая фигура. Коля стреляет в упор, и мёртвое тело немца падает прямо на бруствер.

Я провёл манипуляцию и задвинул панель обратно. Но тут же ещё одна такая же серая тень.

Прямо надо мной, на осыпающемся краю бруствера. Немец был в надвинутом на брови стальном шлеме. Его лицо перекосило от ярости, а по щекам были разводы копоти. Он был уже совсем близко, вскидывая для атаки свой магазинный карабин Mauser.

Времени у меня тянуться за пистолетом нет. Я с силой сжал рукоять ножа, которым только что раскручивал винты, и ушёл в сторону с линии огня. В это же время пуля прошла совсем рядом со мной.

Резко подхватив немца за ногу, я стащил его с края бруствера и в этот же момент ударил ножом прямо в горло.

Глаза немца безумно расширились, из горла вырвался хрип, а мои пальцы начала заливать его кровь. Mauser выпал из его рук и он обмяк. Я оттолкнул его в сторону и вернулся к радиостанции.

Я включил тумблер питания. Услышав характерный шум эфира, заново настроил частоту. Только закончил калибровку, как появился в эфире и командир группы штурмовиков.

– Янтарь, Янтарь, ответь 20‑му! Ответь 20‑му!

– На связи 20‑й. Готов к работе! – громко сказал я в микрофон.

В наушниках прорывался плотный треск помех. Штурмовики уже показались над лесом, а танки немцев шли в свою очередную атаку. Я крепко зажал тангенту перемазанными в глине и чужой крови пальцами.

– 20‑й, ориентир – 15. Далее выход на боевой 290°. Цель – колонна «коробочек». Ведомому работать по разрывам, – дал я команду ведущему группы.

– Янтарь, я 20‑й. Понял тебя. Выходим на боевой, – доложил командир штурмовиков.

Я ещё раз приподнялся над бруствером. Сквозь пелену дыма видел двигающиеся в направлении наших траншей угловатые силуэты немецких танков, которые вели огонь с ходу.

Ещё минута, и штурмовики были готовы атаковать.

– Янтарь, я 20‑й. Цель вижу, атакую.

Со стороны Нарышкино нарастал тяжелый, вибрирующий гул авиационных моторов. Следом четверка Ил‑2 с ревом пронеслась над нашими позициями.

Первый залп эрэсами, и они легли точно по одному из танков.

– Правее двести, дальше сто! – подсказывал я ведомому.

Второй Ил‑2 начал пикировать следом. Ещё секунда и из‑под его плоскостей сорвались реактивные снаряды, устремляясь прямо в немецкую бронетехнику.

Земля содрогалась от серии взрывов, перекрывающих лязг гусениц, а нас с братьями накрывало градом кусков земли.

Очередная атака была отбита, а немецкие танки вновь вынуждены были откатиться назад. Следом ещё два таких же наступления оказались для немцев неудачными.

С приближением вечера обстановка несколько успокоилась. Были слышны отдельные разрывы снарядов, но в нашей траншее время как будто остановилось.

Прошла спокойно и ночь. Несколько раз немцы «кошмарили» нас артиллерией, но в атаку не шли.

Под утро я зашёл в медпункт, чтобы проведать Наталью.

Батальонный медицинский пункт десантников размещался в большой землянке позади всех позиций.

Я медленно вошёл в землянку и сразу же попал, как будто в другой мир. В тесном помещении густо смешивались запахи крови, нечистот, рвоты, йода, карболки и табачного дыма.

Операционными столами служили сдвинутые ящики из‑под патронов, накрытые клеёнкой и брезентом. На печке‑буржуйке в ведре кипятилась вода. Бинты сушили здесь же, чтобы пустить их в дело снова.

На полу вповалку лежали десятки раненых в ожидании эвакуации. А в углу под плащ‑палаткой лежали несколько тел умерших бойцов, которых ещё не успели вынести.

В тусклом свете коптилки я увидел и Наталью. Она тихо сидела на ящике у импровизированного операционного стола. В её дрожащей руке тлела папироса, серый пепел с которой падал прямо на залитые кровью штаны.

Я медленно подошёл к ней, не торопясь первым заговорить. Да и не тот был момент.

– Ах да степь широкая. Широка ты, матушка протянулась… – тихо пела молоденькая санитарка, утирая слёзы с лица.

На операционном столе лежал совсем юный паренёк с перевязанными ногами, оторванными по колено. Его открытые глаза неподвижно смотрели в деревянный потолок землянки.

Голос санитарки казался хрустально чистым и был невероятно красивый и… настолько же трагичным. Я с трудом сглотнул тот ком, что образовался в горле.

Девушка ещё продолжала напевать песню, а я протянул руку и осторожно положил ладонь Наташе на напряжённое плечо.

Следом Рубель внезапно подалась ко мне и прижалась холодной щекой к тыльной стороне руки. Её испачканные чужой кровью пальцы судорожно прикоснулись к запястью, намертво удерживая мою ладонь.

– Он просто попросил спеть ему любимую песню о доме. Просто попросил… – тихо сказала Наташа, когда девушка уже закончила петь.

– Держишься? – спросил я, не отпуская плеча Натальи.

– Да. С трудом, но держусь. Ещё одного дня мы не выдержим. Медикаментов нет, раненных положить некуда. Машина забрала только тех, кого ещё можно спасти.

Я оглянулся по сторонам и увидел, что на полу ещё лежали бойцы, которые с трудом, но дышали. Кто‑то ещё стонал, у некоторых была дрожь и озноб.

– Выходит…

– Все, кого ты видишь…

Ночью я так и не уснул. А уже с самого утра немецкие атаки начались с новой интенсивностью. В очередной раз нам удалось отбиться, но с каждым разом делать это получается всё труднее.

Как и вызывать авиацию.

К вечеру силы меня совсем покинули, и я привалился затылком к сырой глине в окопе. Тело слегка вздрогнуло от холода. Мокрая от пота спина покрылась мурашками, но сил укутаться в лежащую рядом окровавленную шинель не было.

Немного прикрыв глаза, я смотрел вверх. В узкой полоске неба над бруствером уже сгустились осенние сумерки. Солнце почти зашло за линию горизонта, испуская последние лучи этого дня.

От усталости глаза закрылись сами собой. И снова мой сон, который меня не отпускает с первых дней новой жизни.

Голубая линия моря и пикирующий от солнца самолёт. Я маневрирую, уходя к самой земле, вывожу самолёт на вертикаль, и меня прижимает перегрузка. Да так, что не продохнуть. В шлемофоне слышны команды, подсказки и даже немецкая речь. Всё смешалось. Но в этот раз появился какой‑то особенный запах…

– Командир, вы как? – услышал я сквозь сон чей‑то голос.

Открыв глаза, вновь обнаружил себя в траншее рядом с Нарышкино. Передо мной сидел Володя Васильев, быстро орудуя ложкой в котелке и закусывая при этом куском тёмного хлеба.

Я повернул голову вправо и увидел Николая, стоявшего с двумя такими же котелками.

– Нормально всё, Коль. Заснул немного, – ответил я.

– Вот ужин привезли. Перекусите, – протянул он мне котелок с ложкой и кусок хлеба.

От котелка ещё исходил слабый пар, но вот хлеб уже был по твёрдости соизмерим с сухарём. Я взял котелок двумя руками, металл которого был уже едва тёплый.

Внутри плескалась жидкая пшённая каша. Это был знаменитый фронтовой кулеш, покрытый застывающей плёнкой комбижира.

Коля тяжело опустился рядом со мной, опираясь на глиняную стенку траншеи, и сразу же застучал ложкой внутри своего котелка.

Володя, закончивший с едой, достал из кармана куртки сухарик. Он аккуратно сдул с него налипшие крошки махорки, разломал на три части и протянул нам с Колей по кусочку.

– Спасибо. Кушай, Коляныч. Тебе ещё расти надо, – улыбнулся я, отдавая Васильеву кусочек сухаря.

– Спасибо, Андрей Николаич. Это, конечно, не ваша лётная пайка, но жить можно, верно? – сказал Коля.

Я распробовал принесённую мне еду. По вкусу кулеш отдавал гарью и металлом. Но в данную минуту мне этот фронтовой деликатес казался лучшей едой за две моих жизни. Как будто ничего вкуснее и не бывает.

– Голод, как говорится, не тётка, – ответил я.

– А у меня вот до сих пор от вчерашней «шрапнели» на зубах хрустит, – возмущался Володя, ковыряя в зубах и вспоминая фронтовую перловую кашу под её фольклорным прозвищем.

Я закончил с приёмом пищи и запил водой из фляжки. На горячий чай рассчитывать было глупо. Слишком уж в окопах все ограничены в средствах. Да и костры разводить нельзя.

Осмотревшись по сторонам, я увидел, что все ребята в окопах буквально застыли. Никто не разговаривал, будто бы экономя силы для дальнейшей обороны. В этот момент я полез в нагрудный карман гимнастёрки. Был у меня для ребят один презент, чтобы их порадовать.

Открыв нагрудный карман, я вытащил упаковку из серой пергаментной бумаги с печатью «Наркомпищепром СССР».

– Угощайтесь. Один из главных атрибутов лётного пайка, – протянул я Николаю свёрток.

Это была плитка горького шоколада, которую мне дали в день перед моим убытием сюда. Надо было видеть, какими глазами смотрели два здоровых мужика на эту плитку.

Вова удивлённо моргал, а у Николая его огромное, покрытое щетиной и копотью лицо, вытянулось.

– Товарищ старший лейтенант, это сладкое? – уточнил Володя.

– На упаковке же написано «Шоколад», – проворчал Николай.

– Это… не жалко? – переспросил кто‑то из красноармейцев, сидящих недалеко.

Я улыбнулся.

– Подели, насколько сможешь, – сказал я Коле.

Два брата бережно раскрыли упаковку и положили плитку шоколада в ней на цинк из‑под патронов. Следом Коля взял нож, готовясь делить плитку на всех.

Его большие, перепачканные глиной, пальцы перехватывали рукоять с хирургической нежностью. В траншее повисла абсолютная тишина. Раздался тихий, сухой хруст ломающегося шоколада. В следующие несколько минут он делил плитку на крошечные квадратики.

– Смотри, правее бери. У кого‑то кусок тоньше выходит, – подсказывал Николаю Вова.

Скоро разделение закончилось. Всем, кто сидел близко к братьям, Коля начал передавать маленькие кусочки сладкого деликатеса. Сразу же все начали вспоминать о тех сладостях, которые они ели в детстве и до войны. Кто‑то не сдерживался и прятал лицо, чтобы не показывать все эмоции. А кто‑то старался быстрее растереть слёзы, вспоминая о доме или погибших родных.

Молодой красноармеец с разбитым носом и перевязанной ладонью, зажмурившись, положил крошечный кусочек шоколада в рот.

– Эх, первое мая вспомнил. Яркое солнце, Любовь Орлова поёт из громкоговорителей. Мамка с папкой рядом идут… Папка помню всегда на демонстрацию брал меня с собой и целый кулёк конфет. Пока идём, я их закидываю себе, – улыбался паренёк.

– Проглот ты, младшой! – воскликнул Митрич, который положил свой кусок шоколада в рот и активно чесался от доставших его вшей.

Молодой парень тихо начал напевать какой‑то мотив весёлой песни, но путался в словах.

– Вьётся дымка золотая, придорожная… – тихо пел он, держа глаза закрытыми.

Следом и Коля медленно выдохнул через нос. На него тоже нахлынули воспоминания.

– Ты чего, брат? Вспомнил чего? – спросил Володя.

– Вечер у заводского клуба вспомнил. Галку Матюшину с вот такими… косичками. Я со смены бегу, а она стоит у клуба и прыгает на месте. Снег скрипит под валенками. Лицо румяное у неё. Улыбается…

– Это когда ты хотел ей с получки коробку конфет купить? – улыбнулся Вова.

– Конечно. Я два вагона разгрузил, конфеты купил. Так она меня в кино позвала на «Волга Волга». А через неделю с каким‑то шнырём пошла. Вот знал же, что надо было самому лучше съесть «Мишку косолапого».

Всего одна плитка шоколада, а какая эмоциональная реакция. Я и сам вспомнил один момент из своей жизни. Не с шоколадом связан, но тоже… с дефицитом.

– Андрей Николаевич, а вы тоже что‑то вспомнили? – спросил Коля.

– Да. Не про шоколад, конечно, но вспомнил.

Эх, хотелось бы ребятам рассказать, как оно реально было. Боюсь, только не поверят, что история эта произошла, когда страны уже под названием СССР не стало.

Когда дядя принёс перед Новым годом мне сладкий подарок, а сам пошёл на кухню и… просто хлеб с растительным маслом и солью съел. А в холодильнике только бутылка кетчупа стояла.

Вот перекусил и на подработку вагоны разгружать.

– Андрей Николаич, а что там на Кавказе дальше случилось в бою? – спросил Николай.

Я уж думал ребята про бой 6‑й роты и забыли, но нет. Братья на меня пристально смотрели, ожидая продолжения истории.

– Итак, выдвинулась рота на высоту. Отметка была 776.0. Нужно им было её занять и удерживать, чтобы не выпустить басмачей из окружения. Только никто не знал, что этих бандитов будет так много.

– И что дальше? Бой? – спросил Володя.

– Сначала егеря отправили в разведывательный дозор. Вот он первым и вступил в бой с передовым отрядом басмачей. Дозор начали окружать, и сам командир роты пошёл на выручку.

Ребята слушали с интересом. Даже находящиеся рядом с нами красноармейцы стали тоже прислушиваться, стараясь уловить все подробности.

– Начался бой, в начале которого погиб командир всей роты. Отстреливаясь и вынося раненого командира роты и своих товарищей, дозор начал отступать обратно на высоту 776.

– И без командира остались? – спросил Володя.

– Нет, конечно. Без командира нельзя. Вот в составе егерей был целый подполковник. Он и принял командование.

Рассказ я не закончил, поскольку меня позвал к себе Савелий Вилков, прислав посыльного. Через пару минут я вошёл в его землянку, где он съёжился у своей буржуйки. Огонь в печке горел еле‑еле, так что особо помещение не протопилось.

Связист спал, положив голову на стол, и укрывшись прострелянной немецкой шинелью. Каждый утеплялся как получится.

– Как ты, Николаич? – спросил Савелий Сергеевич.

– Нормально. Перекусил и уже не так плохо.

– Понял. Давай к карте. Смотри, – подозвал меня Сава и я подошёл к столу.

Он склонился над картой и начал водить карандашом по линии обороны батальона. Пока что говорил он что‑то совсем несвязное.

– Третьей роты нет в полном составе. Из личного состава батальона осталось уже 30% списочного состава. Ну это навскидку. А вот тут у нас вообще фланг не закрыт. Немцы с высоты нас… вы… нас выбили… – показывал Вилков широко зевая, и медленно закрывая глаза.

Савелий похоже вот‑вот вырубится от усталости.

– Сергеич! – сказал я и Вилков открыл глаза.

– Да‑да. Короче, плохо всё, Андрей Николаевич. У меня из командного состава остался только я и один взводный. И тот контужен. Ну и ты, авианаводчик, – произнёс исполняющий обязанности комбата и бросил карандаш на карту.

Он сложил руки на груди и начал ходить вокруг стола.

– В штаб бригады доложил?

– Да. Там сказали держаться, сколько можно. Оборона вокруг Орла не сформировалась ещё, поэтому мы и должны задержать наступление. Но у нас чуть меньше 200 человек осталось. Патронов тоже ненадолго. Противотанковых ружей и «сорокопяток» тоже мало. Отступать нельзя. Во‑первых, это позволит немцам занять возвышенности, и тогда они вклинятся в оборону всего корпуса. Во‑вторых, я приказ не отдам, – сказал Вилков.

– Если у нас приказ стоять до конца, отправь медпункт в тыл. Ночью ведь ещё машины придут.

Вилков открыл портсигар и закурил. В запасе осталось у него ещё две штуки. Он сделал затяжку и выдохнул дым.

– Ночью медпункт эвакуируем. А нам с тобой… а нам ни шагу назад.

Глава 21

Солнце ещё не вышло из‑за горизонта, а мы с братьями уже отправились оборудовать очередную позицию для нашей работы. Сложно уже было что‑то выбрать на полностью простреливаемой местности. Как бы я ни маскировался, очередная позиция всё равно вскроется немцами в течение этого дня, так что придётся её менять снова.

Место для новой позиции было выбрано нетипичное. Это был изгиб хода траншеи, а рядом с ним обрушенный огромный дуб. Прямо под корнями этого дерева, вывернутого взрывом, я и начал располагаться.

Пока готовился к очередному дню в окопах, изучая новые ориентиры на местности, братья готовили места для стрельбы. Коля с кряхтением пытался втиснуть свои огромные плечи в узкую щель траншеи, попутно рубя сапёрной лопаткой толстый корень дуба.

– Николаич, а почему именно здесь? – спросил он.

– Во‑первых, потому что мы здесь ещё не были. Во‑вторых, отличный обзор. Отсюда видно всё поле боя и остаёшься невидимым с фронта. В‑третьих, вывороченные корни и комья земли идеально скрывают штырь антенны, – начал объяснять я, поправляя тяжёлую рацию на патроном ящике, прикрывая её куском плащ‑палатки.

Николай кивнул и продолжил окапываться. В это время Володя протирал пулемёт ДП‑27 и что‑то фыркал себе под нос.

– Фрицы, когда нашу позицию увидят, подумают, что тут целый ДОТ замаскирован, – сказал Владимир, съехав вниз в траншею.

– Ну да. А на самом деле это просто твоя каска торчит. Настолько огромная, что они и путают, – улыбнулся Коля.

– Да у тебя такая же. Жбаны у нас с тобой ведь одинаковые, – посмеялся Володя, и я сам не сдержал улыбки.

Братья совсем не унывали. Они уже были опытными бойцами, и сложность нашего положения для них тайной не была. Тем более что ночью уже отправили в тыл медицинский пункт во главе с Наташей Рубель.

Я оторвался от карты и осмотрел местность в бинокль. Передо мной ещё висел густой туман. Сквозь обгоревшие стволы деревьев медленно проступало осеннее солнце, поднимаясь над горизонтом.

Коля закончил с оборудованием позиции и стал методично протирать свой ППД‑40, дыша на пальцы, чтобы согреть их от холода.

Недалеко от нас один из красноармейцев молча сидел на патронном ящике, перематывая портянки. Рядом с ним такой же боец ожесточённо растирал ступни, чтобы вернуть в них кровообращение.

Когда братья закончили подготовку, то придались воспоминаниям.

– Товарищ старший лейтенант, а вы у нас в Пскове не были? – спросил Володя.

Мой предшественник, возможно, и не был никогда в этом старинном русском городе. А вот мне приходилось там бывать. Особенно в последние годы.

– Был. И Кремль ваш знаю, и башню…

– Гремячую? – обрадовался Николай.

– Да. Там ещё легенда есть про какую‑то княжну.

– Ага. Мы постоянно туда пытались пробраться, но страшно до жути. Эх, я, кстати, туда с Галкой Матюшиной ходил. Во был вечер! А глаза у неё какие.

– Ты только глаза у неё разглядел? – спросил Володя у брата.

– Нет. Вот ещё как вспомню, какие у неё… руки, – мечтательно закатил глаза Коля.

Я улыбнулся, а вот Володя решил, что информация неполная.

– А что у Галки с руками было? – спросил он.

– Как что⁈ Ну, тёплые они у неё, нежные, приятные, аккуратные такие, – улыбался Коля.

– Так всё! А то я сейчас… короче, приятно вспомнить дом, – прервал его Володя.

– Да. Всё же, хорошо там, где нас нет, – кивнул Николай, обнял свой ППД‑40 и прислонился к стенке траншеи.

Он с грустью посмотрел на брата, а потом и на меня. В его взгляде читалось, насколько этот здоровенный парень переживает трагедию своего города.

– Не‑а. Плохо, что нас нет там, где хорошо. Псков‑то наш сейчас под «немцем», – добавил его брат, и расстроенно опустил взгляд на дно траншеи.

Псков был оккупирован немцами ещё в июле 1941 года. Братья, даже не смогли получить и одного письма от родных и близких. А до освобождения города ещё почти 3 года.

– Андрей Николаевич, продолжите историю про роту егерей на Кавказе? – спросил у меня Володя.

В этот момент к нам ближе подошёл ещё один красноармеец.

– Да, товарищ старший лейтенант. Я вчера от ребят узнал об этой истории. Тоже заинтересовался, – сказал он.

Следом за ним ещё двое, и всех интересовало а что же там дальше то было.

– Само собой. На чём мы остановились? – спросил я.

– Они обороняли высоту 776. Разведдозор вернулся обратно, и басмачи пошли на прорыв.

Я кивнул и продолжил рассказывать о событиях 2000 года, спроецированных на Кавказскую войну 19 века.

– Вся рота не успела окопаться и была вынуждена спешно занимать круговую оборону прямо в лесу, принимая на себя удар основных сил наступающих басмачей. Они оказались в окружении. А потом им на выручку отправится отряд во главе с майором. Он был на соседней высоте.

– И это спасло положение? – спросил Володя.

– Отчасти. Это дало возможность продержаться ещё немного. Вся группа, которая пришла на выручку, погибла. Наступал рассвет, а егеря продолжали сражаться в окружении…

И в этот момент я услышал знакомый пульсирующий звук. Гул стремительно нарастал и вскоре превратился в рёв двигателей.

– Юнкерсы! В укрытия! – крикнул я, схватил тяжёлую радиостанцию, чтобы спрятать её в «лисью нору».

Коля следом же положил и аккумуляторы в вырытую рядом нишу, и начал проталкивать весь комплект дальше, чтобы уберечь от осколков.

– Живее! Уже пикируют, – сказал я, и сам начал забиваться в подобное боковое укрытие.

Краем глаза уловил, как ведущий группы бомбардировщиков «клюнул» носом и начал пикировать. Над полем боя начал нарастать пронзительный вой сирен, заглушая все остальные звуки.

Братья синхронно упали на самое дно окопа. Я тоже плотно прижался к сырой глине, широко открыв рот, чтобы не лопнули барабанные перепонки от взрывной волны, ещё и натянул каску сильнее на голову.

Вой сирен становился невыносимым, звон пробивался даже через прижатые к ушам ладони. Я уже почти залёг в укрытие, как в этот самый миг от брюха Юнкерса оторвалась первая «чёрная капля». И в этот момент с жутким свистом бомба полетела на наши позиции.

Буквально через мгновения земля содрогнулась от первого удара. Взрывная волна пронеслась над бруствером, срывая сухие ветки и поднимая в воздух куски глины.

Следом взрыв второй авиабомбы. Траншею заволокло едким дымом. Сквозь звон в ушах я услышал металлический хлопок в небе. Что будет дальше, мне уже было знакомо.

Это раскрылся кассетный контейнер. Начался жуткий шелест падающих сотен бомб. Разрывы слились в единый оглушительный треск. Я максимально вжимался в землю, но сквозь узкую щель под корнями увидел молодого красноармейца. Он не успел нырнуть в укрытие. Прямо на бруствере рядом с ним разорвался кассетный заряд. Яркая вспышка на долю секунды осветила траншею.

Следом изрешеченное осколками тело бойца отбросило на противоположную сторону окопа. Стальные осколки с визгом секли пространство.

Прошло несколько минут, прежде чем атака бомбардировщиков закончилась. Я прокашлялся, поскольку в рот попала пыль, а на зубах хрустел песок и глина. В это же время пробивались хриплые стоны раненых.

– Все… кхм… живы⁈ – крикнул я.

– Да, к… кхм… командир, – услышал я сквозь пылевую завесу голос Володи Васильева.

Я попробовал немного вылезти из «норы», чтобы хотя бы осмотреться в траншее. Вокруг никого, а рядом с поворотом лежало тело одного из бойцов, изрезанное осколками. И чем дальше я всматривался в узкий коридор окопа, тем больше было убитых.

Взяв бинокль и смахнув с него грязь, я начал вглядываться в даль. После налёта немцы сидеть не станут и пойдут вперёд.

В направлении наших позиций начали движение танки противника.

– Товарищ старший лейтенант! – кричал мне кто‑то из‑за поворота траншеи.

– Кто там? – спросил я.

– Комбат сказал, что авиация будет через 30 минут. Через 30… – начал отвечать мне парень и его голос оборвался.

Если так, надо удостовериться, что радиостанция в работе. Мы уже три дня её используем, так что надо проконтролировать аккумулятор.

– Что там с радиостанцией? – спросил я, но Николай мне не ответил.

– Сейчас… я её вытащу, – с трудом говорил Коля, но в этот момент появился очередной страшный звук.

Едва стих гул улетающих Юнкерсов, как сквозь оседающую пыль прорезался нарастающий шелест, переходящий в рвущий барабанные перепонки свист летящих мин и снарядов.

– Мины!

– Ложись!

Кто это кричал, разобрать было уже сложно. Земля вновь начала содрогаться от мощных ударов. Теперь это были артиллерийские снаряды. Они буквально «выворачивали» грунт целыми пластами. Никакие окопы здесь бы уже не помогли, если только не удалось спрятаться в нишу, подкоп, укрытие… куда угодно.

Я вновь вжался в глиняную поверхность, прижимая колени к животу, закрыв уши руками и держа рот открытым. Осколки тяжёлых снарядов с воем проносились над траншеей, с треском срезая уцелевшие стволы деревьев. Ощущение, что траншея ходила ходуном.

Бежать по траншее сейчас – верная смерть от мин и неразорвавшихся авиабомб.

В этот момент послышался очередной оглушительный визг тяжёлого снаряда, совсем недалеко от меня произошёл взрыв. Мой окоп мгновенно погрузился во мрак от поднятой в воздух земли.

Спустя несколько секунд грохот начал стихать, и теперь разрывы были слышны за нашей траншеей. Я вылез из укрытия, чтобы осмотреть себя и сбросить комья земли. Пыль ещё не осела, но громкий голос Володи я услышал.

– Кольку завалило! Командир! – крикнул Володя.

Я обернулся на его голос и увидел, что недалеко от нас была дымящаяся гора рыхлого грунта. Я бросился туда и сразу начал разгребать плотную глину голыми руками. На таком адреналине я с трудом ощущал, как зудят ногти и саднят ладони от той скорости, с которой отбрасывал землю.

Володя хрипло рычал от отчаяния, откапывая брата. Использовать сапёрную лопатку нельзя, чтобы вслепую не покалечить товарища. Счёт здесь идёт на секунды.

Ещё одно движение и мой большой палец с силой воткнулся во что‑то металлическое.

– Здесь он. Давай здесь копай, – крикнул я.

Вдвоём мы освободили из песка голову и плечи Николая. Следом из‑под завала показалось перемазанное лицо нашего друга и брата.

– Сейчас… я… сам, – сказал Володя и мощным рывком вытащил брата.

Лицо у Николая какое‑то совсем багровое. Из ушей и носа у него пошла кровь. Нос и рот были забиты землёй. Он судорожно и свистящим хрипом пытался втянуть воздух.

– Переворачивай его набок. Быстрее, – сказал я Володе.

Грохот разрывов ещё доносился до нас. Как и лязг гусениц. Немцы продолжали наступать, верно приближаясь к окопам.

Я помог быстро перевернуть товарища на бок. Колю в этот момент начало спазмами рвать земляной жижей. Его трясло и глаза были закатаны.

Я начал пальцами выгребать изо рта и носа Николая забившуюся глину, сгустки крови и слизь, чтобы воздух мог поступать в лёгкие.

Володя пока держал его тело на боку. Взгляд его был потерян, а движения раскоординированны.

Нащупав руками ворот гимнастёрки у Николая, я расстегнул его и ослабил ремень. Так у него будет больший приток кислорода. Если он в таком дыму и пыли ещё остался в нашей траншее.

– Так, главная задача – выйти в эфир. Авиацию комбат должен был вызвать, – произнёс я и потянулся к той самой «лисьей норе», куда Коля прятал части нашей радиостанции.

Только я взглянул на укрытие, как мне всё стало понятно. Вова, тяжело опираясь на осыпавшуюся стенку окопа, вытянул перемазанную кровью и грязью руку в сторону ниши.

– Командир, нет больше рации, – сказал Васильев, утирая лицо от грязи.

Немецкие танки начали обстрел, а миномёты стали смолкать. Всё дальше и дальше были разрывы, которые теперь были слышны за нашими позициями. Там не было второй линии обороны нашего батальона. Её просто уже некем было вести.

Я подполз к углублению, где и была радиостанция. Оно наполовину обвалилось. Из‑под огромного отщеплённого куска дубового корня торчали искорёженные остатки радиостанции РБМ. Сама рация была расколота на два вмятых в глину металлических ящика. Зелёный корпус пробит насквозь крупным осколком, наушники и микрофон разлетелись на мелкие обломки, а наружу вывалились стеклянные осколки перебитых радиоламп.

– Связи больше нет. Что дальше? – спросил Володя.

Земля начала мелко вибрировать. Я выглянул из‑за бруствера и обнаружил танки уже совсем близко у траншеи.

– К бою, Володя, – сказал я, и Васильев молча кивнул.

Колю мы отнесли в небольшое укрытие, чтобы его сейчас не переехали танком. Артиллерия немцев начинала уже смолкать, поскольку есть вероятность попасть по своим.