Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 53 страниц)

Глава 17

Визит комиссара госпиталя всегда событие. Тем более такого, как Дунько.

Катя в это время уже намазала руки камфорным маслом и приготовилась начать массаж. Но увидев Дунько, она медленно отошла в сторону.

Комиссар внимательно посмотрел на меня, перевёл взгляд с одной стороны тела на другую, и остановил свой взгляд на багровом рубце на левом боку.

– Вижу, что всё заросло, лейтенант? – спросил Дунько, кивая на мой шрам.

– Заживает как на собаке, товарищ старший батальонный комиссар, – ответил я.

– Товарищ Голубева, не сочтите за труд, пока можете вытереть руки. Мне нужно поговорить с лейтенантом.

– Кирилл Максимович, ну у нас же график. После Андрея… эм, лейтенанта Михайлова ещё много…

– Ничего. Две минуты можно и подождать, – перебил её Дунько.

Катя опустила голову и намазанные камфорным маслом руки. Всё же суровый вид военного комиссара госпиталя действовал сногсшибательно.

– Отойдём, лейтенант, – сказал Дунько и отвёл меня в сторону, чтобы поговорить.

В это время остальные лётчики продолжали занятия.

Большая часть работала со жгутами и набивными мячами. Ещё двое занимались на шведской стенке, растягивая руки и спину. Естественно, что со всех сторон слышались тяжёлые вздохи от напряжения и боли.

Мы прошли мимо кушетки, где на одном из аппаратов для гальванизации восстанавливался один из лётчиков истребителей полка в Кубинке.

Сам же аппарат выглядел как тяжёлый ящик с эбонитовой лицевой панелью, тумблерами и миллиамперметром. От него тянулись толстые провода, на конце которых были гибкие свинцовые пластины.

Эти пластины были завёрнуты в толстые фланелевые прокладки, и их плотно прибинтовывали к рёбрам лётчика.

Медсестра щёлкнула тумблером, и сам аппарат издал низкое гудение. Девушка держала ребристую ручку реостата и не сводила взгляд с круглой шкалы миллиамперметра.

– Говорите, когда начнёт покалывать, – произнесла она, плавно поворачивая ручку.

Пациент долго не продержался. Он сразу поморщился от поступающего тока.

– Вот сейчас! Щиплет изрядно, – выдохнул он.

– Ну раз щиплет, тогда терпите, – спокойно ответила ему медсестра.

Кирилл Максимович Дунько покачал головой от увиденного и повернулся ко мне.

– Надолго я вас не задержу. Я запросил по вам кое‑какую информацию в полку. И знаете, что мне сказали?

– Нет, конечно.

Комиссар пристально посмотрел на меня и улыбнулся. Мол, не верит, что я не знаю.

– Вам же говорили, товарищ комиссар, а не мне. Откуда ж я могу знать, – ответил я.

– Действительно. Так вот, мне сказали, что у вас на счету до ранения было 6 подтверждённых сбитых самолётов противника и как минимум две успешные штурмовки объектов фашистов. А в крайнем вылете вы смогли сбить ещё один немецкий истребитель, и он тоже подтверждён. Есть ведь ещё и не подтверждённые ваши победы, о которых страна не знает. Так что же вы можете сказать по данному вопросу, как говорится, «в своё оправдание»? – подмигнул мне Дунько.

– Больше так «буду», – сказал я, сделав акцент на последнем слове.

– Это хорошо. Несмотря на то что вы пока ещё лейтенант, вас можно отнести к опытным лётчикам. Но есть те, которые не так оказались успешны в боях с оккупантами. Речь о молодых сержантах, которые только выпустились и не выдержали даже и один бой.

Я молча кивнул. Раз уж политработники понимают проблему отсутствия опыта у лётчиков, то дело действительно серьёзное. Видимо, в первые дни войны мы много потеряли тех авиаторов, кто имел за спиной войну в Испании, бои на Халхин‑Голе и Советско‑финскую войну.

– Да, но и немцы теряют своих «экспертов», – ответил я.

– Именно. Вот это и должны понять молодые и вообще все лётчики. Что в кабинах Мессершмиттов, Юнкерсов и Хейнкелей сидят люди из плоти и крови. И их можно побеждать. Вы же согласны со мной? – сказал комиссар.

– Товарищ Дунько, я так понимаю, с вашей стороны сейчас был не вопрос. Но если так, то я безусловно с вами согласен, – ответил я.

Старший батальонный комиссар улыбнулся и повернулся ко мне лицом.

– Смышлёный ты парень, лейтенант. Молодец. На войне таким и нужно быть.

– Ну вы же знаете, мир цел, потому что смеётся, – ответил я комиссару словами Твена.

– Да. Итак, лейтенант Михайлов, слушайте партийное поручение. Сегодня в 16:00 выступите перед личным составом. Тема выступления «Как бить врага» и на своём опыте всё и расскажете. Вдохновите их своим примером, – громко сказал Кирилл Максимович и его призыв услышали все в кабинете физиотерапии.

Мгновенно присутствующие замолчали и повернулись в сторону комиссара. Тишина была такая, что разряды тока слышались на аппарате гальванизации.

– Не отвлекаемся, товарищи. Восстанавливаемся быстрее. Фронту без лётчиков никак нельзя, – объявил Дунько.

Секундная пауза и все вернулись к работе. Вновь начались растяжки и упражнения, от которых каждый второй кряхтел, а то и буквально стонал.

Я кивнул комиссару, но данное поручение у меня вызвало вопросов больше, чем нужно.

– Товарищ Дунько, не подумайте неправильно, но этим ребятам не только идеология нужна.

– В каком это смысле? Вы о чём, Михайлов?

Понятно, что для него такое слышать было неожиданным.

– О том, что надо им показать, как именно бить врага. Способ боевых действий, тактические приёмы, слабые места противника в их тактике.

– Правильно говоришь, лейтенант. С такими рассуждениями я бы тебе и полковника уже дал, – похлопал Дунько меня по плечу.

Уже который раз мне всё пытаются полковника «дать». Но уж слишком быстрый будет карьерный рост.

– Слушай внимательно, Михайлов. Мне не нужна политграмота. Лекции читать я сам умею. Расскажи им, как именно ты бил фашиста. Разжуй лётчикам эту свою тактику. Докажи, что немец смертен, что он отлично горит, если бить с умом. Вправь им мозги. Ты ж, командир звена! – вновь громко воскликнул Кирилл Максимович.

И опять все в кабинете отвлеклись. При каждой такой реплике все занятия моментально вставали на паузу.

– Кхм, не отвлекаемся, товарищи, – успокоил всех старший батальонный комиссар и поправил свой воротник с петлицами, на которых блеснули три «шпалы».

Как только все вновь вернулись к занятиям, Дунько пожал мне руку.

– Жду, товарищ Михайлов. Вот, товарищ Голубева, теперь продолжайте проводить занятие. Не стоит нарушать из‑за меня установленный порядок восстановления лётчика. Тем более такого, как лейтенант Михайлов, – улыбнулся комиссар и широким шагом, почти как на параде, вышел из кабинета.

Я вернулся к кушетке и занял место для массажа. Катя, которая снова намазала свои руки маслом, склонилась надо мной и начала массировать место ранения.

– Ох, – вздохнул я, когда Екатерина провела пальцем рядом с раной.

– Терпите, товарищ лейтенант. Вы же слышали комиссара. Быстрее восстанавливайтесь, фронт ждёт, – улыбалась девушка.

– Да это я так. Чтоб вы не думали, что у меня уже не болит, – подмигнул я.

– А у вас уже ничего не болит? – посмеялась Катя.

– Нет.

– Врёте вы всё. Так и скажите, что лежите здесь и терпите всю боль, которая возникает во время массажа, – сказала Голубева.

Болевые синдромы меня уже не беспокоили, да и подвижность вернулась. Но Екатерина постоянно мне говорила, что до восстановления ещё долго. Так что я с ней не спорил.

– Молчите… – произнесла Катя и замедлилась в массаже.

Её пальцы легли на багровый рубец. Глубокие надавливания перешли в плавные поглаживания. Катя упорно смотрела куда‑то в сторону, избегая встречаться с мной взглядами. На её бледных щеках проступил едва заметный румянец.

– Что ж, ткань… – произнесла Катя, посмотрела на меня и замолчала.

В её серых глазах мелькнули испуг и нежность. Она тут же опустила ресницы и шмыгнула носом. Непослушная русая прядь волос выбилась из‑под косынки и упала на лицо, отчего ей пришлось убрать её в сторону плечом, так как ладони были в масле.

– Что там с тканью, Катенька? – спросил я.

– Ткань… ткань уже достаточно эластичная, товарищ лейтенант, – произнесла она и перевела взгляд куда‑то в пол.

– Значит, уже поправился, верно?

– Ещё… нет. У нас с вами много работы, Андрей Николаевич, – выдохнула Голубева, по‑прежнему удерживая ладонь на моих рёбрах.

Во взгляде Кати было столько девичьей наивности. И это несмотря на тот профессионализм и усталость от постоянной работы с пациентами.

– Всё, вставайте. Пора на шведскую стенку, – хлопнула Катя в ладоши, и я встал с кушетки.

Теперь инструктор подвела меня к стенке. Я должен был тянуться левой рукой к верхней перекладине. Если в самом начале реабилитации у меня возникали боли и Катя тянула меня дальше, то теперь этого уже не надо.

Следом в ход шли резиновые жгуты‑эспандеры. Один конец фиксировали за лестницу, а второй я должен был тянуть.

– Не крутите корпусом. Работаем только левой широчайшей мышцей спины. Представьте, что тянете рычаг управления двигателем в бою.

– Да, шеф, – улыбнулся я, хоть и хотел рефлекторно сделать рывок всем корпусом.

После мы перешли к занятиям на перекладине. Я висел, растягивая спину.

– Аккуратно только. Лучше пока только колени поднимать, – сказала Голубева, глядя на мой «уголок» на перекладине.

– Ну что вы, Катенька. Нормально всё. Амплитуда подходящая, – ответил я.

– Эх, амплитуда! Я уже давно не видела подходящую амплитуду. Вам ещё далеко до неё, – мечтательно подняла Катя глаза к потолку.

– А если не так далеко? Вы же видите, что я уже готов к выписке.

– Это не мне решать. У вас лечащий врач есть, хирурги, в конце концов, но я бы вас ещё полечила. Вам ещё нужно восстановиться.

– А я думаю, что готов, – улыбнулся я, подняв ещё раз ноги.

Катя взяла паузу и сложила руки на груди, внимательно наблюдая за моими движениями. Сделав заключительный раз, я сделал соскок и повернулся к девушке.

– Задание выполнил. Разрешите получить замечание? – спросил я.

– Отдыхайте, – улыбнулась Екатерина и протянула мне полотенце, чтобы я вытер испарину на лбу.

Я промокнул выступивший пот и прошёлся вокруг перекладины.

– А вы сразу после госпиталя на фронт или пока ещё будете в Москве? – спросила Катя, как будто невзначай.

Её щёки в этот момент покраснели.

– На фронт. В полк. Сейчас я там нужен, а что? – уточнил я.

Ведь не просто так девушка задаёт такие вопросы. Да ещё и так стеснительно опуская глаза в пол.

– Нет, ничего. И… вот что. Знаете, вообще, я наверное скажу заведующей отделением о том, что вам ещё нужны дополнительные занятия, – сказала Голубева и картинно отвернулась.

– О чём скажете? – переспросил я.

На что‑то же обиделась, наверное.

– Вот о том. Вам… ещё заниматься надо. Не восстановились вы полностью.

Я улыбнулся, понимая, что ничего конечно Катя не сделает. Видно, что‑то её расстроило. Может и то, что я сказал, что скоро уеду.

– Катенька, лечащий хирург и начальник отделения осматривали меня. Они заставляли глубоко дышать, резко поворачиваться и наклоняться. Так что всё в норме. Тем более, меня уже перевели в отделение врачебно‑лётной экспертизы, – ответил я.

– Как перевели, так и обратно переведут. Я вот не подтверждала, что рубец стал эластичным. И никто не подтвердил, что вы выполняете упражнения на пресс и скручивания без боли. Так что, вам это ещё нужно продемонстрировать, – сказала Катя и задрала нос к верху.

Что ж, раз девушка так хочет доказательства, можно ей небольшой трюк и показать.

Крутить пируэты не стоит, как и делать разного рода «склёпки». Всё же рубец затянулся, подвижности ничего не мешает, и болевых синдромов у меня нет. Но от взрывных движений лучше пока воздержаться. Тем более что основное требование – выполнять упражнения на пресс без болевого синдрома.

Я осмотрел перекладину и весь кабинет для физиопроцедур. Всё же это был больше гимнастический зал, в котором спокойно можно было заниматься и не бояться зацепиться за потолок.

– Что… что вы делаете? – начала спрашивать Катя, когда я отодвинул маты от перекладины.

Они были тяжёлые, обшитые грубым брезентом цвета хаки и с потёртыми кожаными углами.

– Упражнение на пресс, – произнёс я, подпрыгнул и ухватился за перекладину.

– Лейтенант, вы с ума… – ахнула Катя, бросаясь ко мне.

Я медленно подтянулся и плавно закинул прямые ноги вверх. После этого перевалился через перекладину и вышел в упор на прямых руках. Это был идеальный подъём переворотом.

Занятия у всех остальных прекратились. Медсёстры внимательно смотрели, а мужики даже подошли к окну и собирались закурить.

– А ну, не курить! Совсем уже обалдели! – прикрикнула на них одна из медсестёр.

– Всё‑всё. Мы ж в честь Михайлова, – замахал один из ребят, стоящий на одном костыле.

Катя же стояла рядом с перекладиной и пристально смотрела на меня. Естественно, ей такой манёвр не нравился.

– Вы в своём уме, Михайлов⁈ А ну, быстро спустились. И никаких фокусов! – возмутилась Голубева.

– Ну и на закуску, – сказал я и сделал в упоре пару переворотов вокруг перекладины.

Повиснув на перекладине, я спрыгнул на пол.

– Молодец! Я вот так до ранения мог только сделать, – крикнул один из пациентов, аплодируя мне.

Я приветливо махнул этому парню. Остальные ребята тоже удостоили меня аплодисментов.

– Всё, на выписку его, – сказал один из ребят, лёжа на кушетке под аппаратом гальванизации.

– Вот так, товарищ Голубева. К полётам годен, – улыбнулся я.

Кто‑то тихо, но с уважением присвистнул. Хотя я не сделал какой‑то крутой трюк, но это был показатель, что выздоровление пройдено.

Катя притихла. В её огромных серых глазах плескался профессиональный ужас пополам с невольным восхищением.

– Вот, а вы про амплитуду говорили. Хорошая же амплитуда⁈ – показал я на перекладину.

В кабинете повисла пауза, а Катя покраснела как рак.

– Амплитуда, говорите, хорошая? Ну ладно, – произнесла Голубева и медленно расстегнула свой больничный халат.

Она его быстро сняла и повесила мне на плечо. Следом поправила косынку, подойдя ближе к матам. Девушка быстро их подвинула под перекладину. Если честно, мне уже стало интересно, что она задумала.

Я посмотрел на её коллег. Две медсестры довольно улыбнулись, сложив руки на груди.

Голубева подошла к перекладине, сняла обувь, проверила растяжки и «взлетела» на гриф. Короткий мах ногами и она мгновенно вышла в идеальную стойку на руках. Раненые в кабинете онемели. Да я и сам прифигел!

А дальше начались Олимпийские игры! Хрупкая девушка, набрав амплитуду, крутанула на стальном грифе полноамплитудное «солнышко». Один, два, три… Перекладина угрожающе загудела.

И вот на четвёртом обороте в верхней точке, она отпустила гриф. Её тело сжалось. Косынка в этот момент слетела с головы и я успел её поймать на лету.

Катя крутанулась в воздухе и приземлилась на мат. Причём практически бесшумно и чётко зафиксировав приземление на полусогнутых ногах.

Тут Голубева подняла руки и взмахнула своими растрепавшимися длинными русыми волосами. В тот же момент все зааплодировали такой грации.

– Не‑а, я даже до ранения так бы сделать не смог, – громко сказал один из пациентов.

Я и сам не удержался от аплодисментов Екатерине. Молодец! Девушка выполнила поклон, надела обувь и подошла ко мне.

– Вот амплитуда, товарищ лейтенант! На сегодня всё, – улыбнулась она и забрала у меня свой халат и косынку.

После всех процедур и обеда, в назначенное время я направился в тот самый Красный уголок в госпитальной библиотеке. Естественно, что не один.

– Блин, Андрюха, а чего нам там слушать⁈ Мы уже и так знаем, сколько ты и кого сбил, – возмущался Ростислав, широко зевая.

– Я вас туда и не тяну. Все вопросы к Дунько.

– Тут же ж такое дело, что никто бы из нас Дунько не рискнул такой вопрос задать. Комиссар госпиталя – мужик серьёзный, – ответил мне Всеволод, следуя на костылях чуть позади.

Чтобы попасть в библиотеку, да и в сам Красный уголок, нужно было выйти на улицу и пройти в другое здание.

Сама же библиотека в ЦНИАГ располагалась в бывшем парадном зале старинной усадьбы, на территории которой и находился госпиталь.

Сняв на входе сапоги и переобувшись в тапки, мы прошли в зал. Выглядел он, конечно, монументально. Это было просторное помещение с высокими потолками и натёртым до блеска паркетом.

Интерьер напоминал какую‑то смесь библиотеки и партийного кабинета.

Стены украшали плакаты военного времени, такой как знаменитый «Родина‑мать зовёт!». Много было и агитационных листов с призывами бить фашистских стервятников.

Вдоль стен стояли массивные шкафы с книгами, а в углу на специальной тумбе стоял патефон с набором пластинок и шахматный столик с расставленными фигурами. Под самым потолком висел репродуктор‑«тарелка», откуда обычно шли сводки Совинформбюро.

В середине зала стояли два больших стола, покрытых зелёным сукном. За ними и сидели пациенты, которые могут передвигаться, а значит, и присутствовать на политзанятии. А уж в эти годы это было ой как обязательно.

Если быть честным, то брать информацию в условиях фронта реально было негде. Было много слухов и домыслов. Но ещё больше было информации, начинающейся с фразы «а мне сказал брат, а ему его брат, и у него есть выход на человека, который Васю Сталина знает».

Так что лучше политзанятия, где комиссар или назначенный им человек доводил официальную информацию.

Вот и сейчас, когда мы заняли свои места, пришёл товарищ Дунько. Начал он занятие с того, что зачитал вслух передовицы газет «Правда» и «Красная звезда».

– В течение 20 сентября наши войска вели упорные бои на всём фронте и особенно ожесточённые под Киевом…

Я каждый раз присутствовал на этих занятиях и удивлялся насколько люди внимательно слушают комиссара. Особенно сейчас, когда многие из сидящих за столом были эвакуированы именно с Юго‑западного фронта. Естественно, для них информация о боях за Киев воспринимается с большим трепетом.

– Что вам сказать об обстановке на Западном фронте? Здесь после тяжёлых боёв за Смоленском и нашего успешного контрудара под Ельней существенных изменений нет. Да, идут бои местного значения, но враг несёт больше потерь. Его силы тают с каждым днём…

Эх, я надеюсь, что Оперативная группа Рокоссовского сыграла свою роль и им удалось поменять ситуацию. Ведь через 10 дней, если я правильно помню из моего прошлого, немцы начнут операцию «Тайфун». И нам всем придётся несладко. Фраза «ни шагу назад» станет нашим девизом.

Помимо передовиц, рассказывал Дунько и о трудовых подвигах народа. В этот раз сообщал, сколько и чего поставили из Сибири и как выросло производство самолётов.

– Теперь мы с вами подходим к моменту, когда необходимо поговорить об отличившихся бойцах. И сегодня с вами поделится информацией один из ваших товарищей.

– Андрюха, готовься. Сейчас будешь выступать, – шепнул мне Ростислав.

– А ты готовься записывать. Потом спрошу пройденный материал, – улыбнулся я.

Кирилл Максимович продолжал меня представлять во всей красе. Говорил даже то, что я сам о себе не знал.

– Человек спортсмен, человек коммунист, человек… да просто человек с большой буквы Ч! На счету этого лётчика уже… – громко произнёс комиссар.

И в этот момент в библиотеке, там, где сидела заведующая, зазвонил телефон. Аппарат был производства завода «Красная заря». Это был массивный чёрный эбонитовый телефон, который зазвонил не в самый удобный момент.

Дунько как раз переходил к кульминации моего представления остальным. Заведующая быстро взяла трубку и начала говорить. Комиссар отвлёкся, но тут же продолжил.

– Итак, выступает с докладом на тему: «Как бить врага?» – лейтенант Михайлов, командир звена 139‑го истребительного полка, – громко представил меня Дунько.

В это время комиссара к телефону позвала заведующая. Дунько кивнул и пригласил меня встать за трибуну рядом с доской.

Я вышел и внимательно осмотрел всех собравшихся. Среди присутствующих были и совсем молодые сержанты, и даже постарше моего нынешнего возраста лётчики. Кто‑то перевязан, у кого‑то ещё остались шрамы и ожоги на лице, а кто‑то сидел с забинтованными руками или с ногой в гипсе.

– Всех приветствую! Меня вам уже представили, поэтому сразу перейду к делу. Меня просили поделиться с вами своим опытом, так что я сразу вам покажу, как летают в 139‑м полку на самом деле. Сразу говорю, вам это не сразу понравится, – произнёс я и подошёл к доске.

Я взял кусок мела и посмотрел на те записи, которые были здесь уже составлены. Похоже, что кто‑то из лётчиков разбирал, как летать тройкой. На доске как раз было нарисовано построение самолётов в форме буквы V.

– Кто это рисовал? – спросил я.

В этот момент руку поднял один из немолодых лётчиков. Он начал вставать, но я ему показал, чтобы он сидел.

– Младший лейтенант Руканов, Юго‑западный фронт, летаю на И‑16. Я рисовал и объяснял молодёжи, как это летать тройкой.

– Вы давно на фронте? – спросил я.

– В третий день был сбит. С 26 июня в госпиталях, – ответил Руканов, потирая свою кисть, которая вся была в шрамах от ожогов.

– Понятно. Не думайте, что я сейчас буду красоваться и выламываться, но это построение в бою не работает, – сказал я и стёр один из самолётов.

Оставил я на доске только пару ведущего и ведомого, разнесённых по высоте. Многие нахмурились и подались вперёд.

– О, сейчас он вам объяснит, – улыбался мой сосед по палате Сева.

У себя в палате я уже всем рассказал о тактике полёта и боя в парах. И мне даже удалось несговорчивого Гаврилова убедить в своей правоте.

– То что я вам скажу, противоречит Боевому Уставу, но не противоречит логике боя. Немец бьёт из‑за солнца, – начал я дорисовывать схему и параллельно объяснять, как действовать при атаках мессеров.

А в это время куда‑то «свинтил» комиссар Дунько. Причём так быстро, что я увидел его уже выбегающим на улицу.

– В тройках полётный порядок слишком плотный. Плюс ведомые смотрят только в хвост командиру, чтобы не столкнуться. А следовательно, уже ни о каком вращении головой на 360° говорить не приходится. Вы становитесь мишенями. А сбили вас, собьют и бомбёров. Собьют бомбёров, и задача не будет выполнена. Не будет выполнена задача авиации, пехота понесёт потери или вообще вся погибнет. Так себе расклад, верно?

Многие из ребят закивали головой, а я в этот момент продолжил. Повернувшись к доске, я нарисовал схему боя пары на пару.

– Паре легче развернуться и ударить врагу в брюхо. Этого в Уставе не написано. Ведомый идёт чуть выше и прикрывает ведущего. Схема «меча и щита», когда ведущий атакует, а ведомый всегда за ним, чтобы ни случилось. И даже если есть необходимость выйти из строя, то сразу вернуться в строй.

Пока я писал, у кого‑то ещё возник вопрос ко мне.

– Вы говорите, что в Уставе не написано. Чем вы подтвердите свою правоту? – услышал я голос за спиной, но не повернулся.

Я не отвлекался от нанесения схемы. Я мог и так ответить на вопрос, не поворачиваясь. Иначе так никогда не нарисую, как и где можно поймать мессера.

Ещё такое ощущение у меня сложилось, будто дверь в библиотеку открыли, и с улицы ветерок подул.

– Моя правота строится на простой формуле. Кто бы против тебя ни был, у тебя всегда должен быть запас по высоте. Будет высота, ты всегда можешь спикировать на противника, а значит, и заиметь запас по скорости.

Я продолжал рисовать, а за спиной кто‑то сильно кашлял.

– Скорость растёт на пикировании быстрее.

– И что? – поинтересовался тот же человек, который и задал мне вопрос про Устав.

Я закончил со схемой и положил мел на подставку, постепенно поворачиваясь к залу.

– Скорость больше, и это позволяет вам сделать резкий и неожиданный манёвр. И как результат этого, будет что? Правильно, вы открываете о… балдеть, – произнёс я, когда повернулся и увидел новых участников моей «лекции».

За спинами пациентов стояли четыре человека в кожаных регланах, фуражках и с авиационными петлицами, полными не только «шпал», но и настоящих звёзд и ромбов.

И суровее всех на меня смотрел генерал‑лейтенант.