Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 53 страниц)

Он быстро пробежался по карте и остановился на заключении.

– Так, старший лейтенант… понятно, понятно… Поступил с диагнозом касательное осколочное ранение мягких тканей левой боковой поверхности грудной клетки с…

В общем название моего диагноза председатель читал минуты две.

– Тьфу… да какая разница, острая или «тупая» у тебя кровопотеря. Две ноги есть, две руки есть, оба глаза видят.

Военврач 1‑го ранга ещё раз просмотрел акт, размашисто расписался и с силой поставил свою печать. Как раз там, где было написано «Годен к лётной службе без ограничений». Следом сделал такую же запись и в медкнижке.

– Одевайтесь и бейте фашистов дальше, – произнёс он, протянул мне руку, и я пожал её.

Я забрал медкнижку и собрался уже уйти, но председатель меня остановил.

– Не туда, Михайлов. Теперь старший лейтенант, зайдите вон в ту дверь. Вас там ожидают.

Председатель ВЛК показал как раз на дверь, которая была за его спиной. Не думаю, что там потайное помещение. Просто переход в другой кабинет.

Я постучался и приоткрыл дверь.

– Разрешите войти? – спросил я, заглядывая внутрь помещения.

На стене висел портрет Иосифа Виссарионовича, а с ним рядом и Ленина. Вдоль стен стояли застеклённые шкафы из красного дерева. В них ровными рядами стояли медицинские справочники, а на отдельных полках поблёскивали никелированные инструменты. В углу возвышался тяжёлый металлический сейф для документов.

В центре стоял массивный двухтумбовый дубовый стол, покрытый толстым зелёным сукном. На столе была знаменитая настольная лампа с зелёным абажуром и несколько телефонов.

– Проходите. Ваша фамилия? – махнул мне человек, сидящий за большим столом этого просторного кабинета с закрытыми шторами.

Он был в кителе с петлицами бригврача и, похоже, что это начальник госпиталя. У одного из окон стоял и генерал‑лейтенант Астахов.

Ещё за отдельным столом сидели представитель начальствующего состава в звании подполковника и адъютант Астахова, которые оформляли какие‑то документы. Рядом с ним женщина в белом халате, которая тоже заполняла бланки.

– Старший лейтенант Михайлов.

Адъютант быстро покопался в бумагах и передал их бригврачу. Следом и женщина поднесла бумаги на стол начальнику.

– Ага. Ну всё, вы здоровы, – сказал мне бригврач и расписался в бланке.

Следом мне тут же оформили справку ВЛК, личные документы и аттестаты.

– Теперь вами занимается Фёдор Алексеевич и его кадровик, – произнёс начальник госпиталя и показал ещё на одного майора, который сидел вместе с адъютантом и весь обложился бумагами.

Я кивнул и повернулся к генералу. Астахов затушил папиросу в пепельнице и подошёл ко мне ближе.

– Я же тебе сказал, что скоро выпишут, – улыбнулся он.

– Да, товарищ генерал.

– Итак, вас всех выздоровевших и отдохнувших нам необходимо перераспределить по полкам. Сразу говорю, времени на раскачку нет. У нас дни для формирования обороны Москвы. Про потерю Киева ты слышал?

– Да, слышал.

– Поэтому мы и формируем полки «из того и тех, что есть». Собираем всё по направлениям. Уже даже не дивизии, а полки и эскадрильи становятся смешанными. Так что направления у нас следующие: Западный, Брянский и Резервный фронты. Ещё есть 6‑й корпус ПВО.

Астахов взял у адъютанта бланк предписания, задумался, а затем повернулся к кадровику.

– Куда мы его отправим?

Глава 20

Первый заместитель главкома ВВС взял паузу. Кадровик, на которого он посмотрел, только пожал плечами в ответ на вопрос о моём месте назначения. Такого распределения ни в одной из моих двух жизней ещё небыло

– Сейчас везде нужны лётчики. Вон, и на Западном фронте в одном из полков семь… а нет, четыре самолёта остались и шесть лётчиков живых. И вот ещё один полк. Точнее, уже был полк, – рассуждал кадровик, просматривая документы.

– Вот и я про тоже. Сколько человек мы сегодня сможем выписать? – повернулся Астахов к начальнику госпиталя.

Бригврач открыл свой портсигар и достал папиросу.

– Не могу тебе пока сказать. Врачебно‑лётная комиссия посмотрит и определит. Вы должны понимать, всех лётчиков на фронт мы не выпишем. Хотя, они все при попадании в госпиталь задают первоначально один и тот же вопрос. Какой, старший лейтенант? – спросил начальник госпиталя у меня, закусив зубами папиросу.

– Когда меня выпишут, – ответил я.

– Вот! Не «через сколько?», не «как меня лечить будут?», не «всё ли у меня нормально, доктор?», а сразу «когда меня выпишут?».

Бригврач достал зажигалку фабрики «Коминтерн» с какими‑то узорами и поджёг папиросу.

– Так, сколько мы можем выписать? – спросил генерал‑лейтенант Астахов.

– Все кто в коридоре, точно выпишутся. Остальные по этому списку, который вы сформировали, под вопросом. И вообще… – начал говорить начальник госпиталя, но тут в дверь кабинета постучались.

Разговоры сразу утихли, но адъютант генерала Астахова и кадровик из командования ВВС работу не прекращали.

– Да, войдите, – громко сказал бригврач.

Через секунду дверь открылась, и на пороге появился Всеволод – мой сосед по палате.

– Разрешите войти, старший лейтенант Соколов явился…

– Ты чего сюда пришёл опять? Я уже тебе всё сказал. Нет, не выпишу, и даже не проси, – перебил его начальник госпиталя, но Сева не сдался.

Он сделал на костылях два шага вперёд и замер.

– Разрешите обратиться, старший лейтенант Соколов. Требую немедленной выписки в полк! Готов летать на любом типе истребителя, – громко произнёс он.

Первый замглавкома Астахов даже отложил в сторону моё предписание, а бригврач закашлял от столь громкого требования моего товарища.

– В полк⁈ – воскликнул начальник госпиталя, сильно подняв брови.

– Да, товарищ бригврач! Нога моя отлично работает. Вот, сейчас покажу…

Тут Всеволод и отставил в сторону костыли, держась рукой за шкаф на входе. Он набрал в грудь побольше воздуха, посмотрел на бригврача и шагнул вперёд уже без какой‑либо поддержки.

– Стой! – вскрикнул начальник госпиталя, когда раздался глухой стук удара ноги Соколова об паркет.

Я в этот момент уже «подлетел» к Севе, чтобы не дать ему упасть, но он начал отмахиваться от меня. Гипс у него был невероятно тяжёлый, и переместить ногу было сложно.

– Ну и чего ты мне здесь встал в позе «подбитого журавля»⁈ – возмутился бригврач, но это ещё больше раззадорило Севу.

Он сделал ещё один шаг вперёд. Судя по его напряжённому лицу, ему было очень больно. На адреналине и упрямстве он смог сымитировать один шаг.

Тут же он слегка закачался и вот‑вот должен был упасть, когда его гипсовая колода второй раз буквально врезалась в паркет. Соколов нелепо взмахнул руками, ловя баланс, но начал валиться влево. Тут я его и подхватил.

Всеволод замер, опираясь на здоровую ногу.

Я заметил, как у него выступила испарина на лбу. Он утёрся рукавом и постарался выпрямиться, сохраняя бравый вид.

– Вот, товарищ бригврач. Годен без ограничений!

Начальник госпиталя уже и не стал ничего говорить, а только сильно затянулся и выпустил дым.

– Спокойно, Сева, – шепнул я товарищу.

– Да… я… нормально. Могу ещё пару шагов сделать.

– Не стоит. Тебе ещё обратно в отделение идти, – ответил я.

Соколов кивнул и сильнее опёрся на моё плечо. В этот момент слово взял Астахов, пока начальник госпиталя перекуривал.

– А педали ты как отклонять собираешься, старший лейтенант? На морально‑волевых?

– Никак нет. Нога отлично работает. Надо только гипс снять. Он мне мешает, – возразил Соколов.

– Ну‑ну, рассказывай, – покачал головой начальник госпиталя.

Думаю, что всем в этом кабинете было уже понятно – Сева идёт долечиваться. В этот момент вновь открылась дверь из зала, где заседала врачебно‑лётная комиссия.

На пороге появился следующий выписывающийся лётчик.

– Разрешите… или я не вовремя? – сказал он.

– Заходи. Проходи к столу и называй фамилию чтоб получить документы, – махнул ему начальник госпиталя, показывая на свою помощницу.

Генерал‑лейтенант Астахов в свою очередь выдержал паузу и потёр переносицу.

– Так, орёл ты наш Соколов, благодарю за рвение, но сейчас не до тебя. В следующий раз. Подлечишься, гипс снимут и тогда поедешь на фронт. А, сейчас, свободен, старлей, – показал на дверь Фёдор Алексеевич.

Соколов попытался, что‑то сказать, но строгий вид первого замглавкома Астахова не располагал к спорам. Сева расстроенно опустил голову, поблагодарил меня за помощь и взял костыли. Он развернулся и, оставив на натёртом паркете белый меловой след, вышел в коридор.

– Этот «орёл»… тьфу, Соколов, уже второй раз ко мне приходит, – выдохнул бригврач и затушил папиросу.

– В третий раз тоже придёт. Настырный попался. Так, Михайлов, вернёмся к тебе, – сказал Астахов и вновь взял предписание.

Он несколько секунд думал, чтобы туда вписать. Хотя о чём здесь рассуждать я понятия не имел. Отправлять меня надо туда, где есть ЛаГГ‑3. Мой полк, как мне говорили, убывал на переформирование и не факт, что весь личный состав не раскидали по разным частям.

А уж где сейчас лучше мне быть, пускай решает командование. Люди сейчас нужны везде, неважно какой фронт или корпус ПВО.

– Напомни, ты на каком типе истребителя летал? – спросил у меня Фёдор Алексеевич.

– На ЛаГГ‑3.

– Недавно переучился вместе с полком?

– Да. В июле, – ответил я.

Генерал‑лейтенант кивнул и поставил свою подпись в самом низу предписания.

– Что у нас в 50‑й армии на Брянском фронте? – спросил он у кадровика.

Тот сразу погрузился в бумаги, пролистал пару списков и сделал себе какие‑то пометки.

– Там есть ЛаГГи. Вот, две эскадрильи пустые в полку… В полку, который ещё не сформировали, поскольку людей нет. В данный момент командир полка на аэродроме… Глоково.

– Ясно. Вот туда и отправим тебя. На Брянский фронт. Какой полк? – произнёс Астахов и отдал предписание адъютанту.

– 126‑й полк, товарищ генерал.

– Пусть будет так. Получай документы, готовься к убытию и жди остальных. Следующий! – громко сказал Астахов и к нему подошёл другой лётчик, который только что вошёл в кабинет.

Адъютант генерала быстро заправил бланк в машинку и приготовился набирать. Я подошёл ближе и внимательно смотрел, как майор стучит по клавишам, набивая буквы в строчках предписания

– В распоряжение командующего ВВС 50‑й армии…126‑й истребительный полк…

Через минуту мне отдали данный бланк. Это был небольшой, размером примерно с половину тетрадного листа, лист из шершавой серовато‑жёлтой бумаги. В верхней части крупным типографским шрифтом был заголовок «Предписание», а в углу штамп Командования ВВС РККА.

Ниже шли напечатанные на машинке неровные строчки: куда, в чьё распоряжение и в какой срок надлежит прибыть. В самом низу выделялась подпись генерала Астахова чёрными чернилами и слегка смазанная фиолетовая круглая печать Командования ВВС Красной Армии.

Следом мне отдали командировочное удостоверение, пропуск на аэродром на Ходынском поле и вписали в полётный лист на борт ПС‑84.

– Полетите со всей группой и грузом на Глоково в район Тулы. Вылет в 23:50. Машины под всех лётчиков подадим в 22:00, – сказал адъютант, и протянул мне документы.

– Понял.

Майор устало зевнул, протёр глаза и встал со своего места.

– Успехов вам. У меня брат сейчас на Брянском фронте. Командир роты в стрелковом полку в составе 50й армии. Так что вы уж там подсобите им, насколько возможно, – сказал адъютант генерала и пожал мне руку.

– Сделаем. Спасибо, товарищ майор.

Я вышел из кабинета начальника госпиталя и отправился в своё отделение врачебно‑лётной экспертизы. Естественно, что по пути я прочитал снова все документы, внимательно подмечая для себя любую деталь.

Жаль, что у меня не выйдет попасть обратно в свой полк. Всё же, в 139‑м полку у меня уже начали складываться нормальные отношения. Батя мужик хороший, с Коровиным неплохо слетались, а за моего ведомого Булкина мне уже и не стыдно. Даже товарищ особист Вилор Руднев в последние дни моего пребывания в части казался мне нормальным парнем.

В палате стояла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Всеволода. Окна уже были наглухо закрыты плотными светомаскировочными шторами, и только один из светильников слабо освещал помещение.

– Куда направили, Андрюха? – спросил у меня Соколов.

– Брянский фронт. Пока что под Тулу. Там на аэродроме Глоково самолёты есть в полку, а людей нет.

– Понятно. У них людей не хватает, а я тут лежу. Сколько можно уже⁈ – произнёс Сева и хлопнул сгоряча ладонью в стену.

– Смотри, так ещё и руку сломаешь. Ещё дольше пролежишь. А вообще, тебе надо успокоиться, – сказал я и присел на кровать Всеволода.

Соколов недовольно на меня посмотрел. Будто бы это я, а не немцы виноваты в том, что он лежит на койке.

– Ты‑то вот, Андрей, зачем так говоришь⁈ В чём сложность меня допустить и выписать? Сняли бы гипс и всё, я бы потихоньку расходился. А там и на фронте…

– Прекращай и послушай меня, – перебил я Севу.

Он всё ещё смотрел на меня недовольным взглядом, но перечить не стал.

– Слушаю.

– Запоминай, а лучше записывай. Ты со своей загипсованной ногой в лучшем случае только по прямой лететь можешь. Даже взлёт‑посадка для тебя будут сложным в плане нагрузок. И не надо мне говорить, что ты каменный и всё выдержишь. Первая же «карусель» с Мессершмиттами и ты её не вытянешь на первых же секундах. Либо сам выйдешь из боя, либо тебя выбьют. В любом случае подставишь напарника. Этого ты хочешь?

– Конечно, нет, – сказал Соколов и повертел головой.

– Так вот лечись. На твой век ещё хватит войны, – ответил я и пожал руку Всеволоду.

Вроде бы он смирился с тем, что надо долечиться, а не пытаться «проскочить» с гипсом.

Следом я подошёл к своей кровати, где уже лежала стопка обмундирования. Я снял больничную одежду, надел чистое бельё и натянул плотные синие суконные галифе. Я вставил ещё по одному «кубарю» в петлицы и пришил их к воротнику гимнастёрки.

Одевшись, я собрал свои вещи в «сидор» и присел на кровать в ожидании убытия на аэродром.

Дверь чуть приоткрылась, и в палату неслышно шагнул старшина. На вид ему было лет пятьдесят. На сгибе локтя он держал три шинели, а в другой руке фуражки. Следом за ним вошёл красноармеец с завязанным вещмешком.

– Готов убывать, сынок? – спросил старшина.

– Да, отец. Мы бы и сами зашли за одеждой.

– Брось ты, мне несложно. Шинели вам примерно подобрал по росту. А это в дорогу паёк.

Красноармеец аккуратно опустил вещмешок на край кровати, и внутри глухо стукнулись несколько банок.

– Собрал по лётной норме. Тушёнка, буханка, галеты. Банку сгущёнки ещё каждому. Так, ну и вот… – произнёс старшина и протянул мне пачку папирос «Казбек».

Я кивнул и пожал руку старшины.

Как это обычно бывает, с отъездом нас торопили. Машины приехали раньше, а сам вылет перенесли на полтора часа раньше.

В палате я, Ростик и Гаврилов уже были в ожидании отправки и команды на выход.

Гаврилов в это время прилёг на кровать, а Ростислав ходил по палате, о чём‑то очень сильно размышляя.

– Ерунда какая‑то. Я умею летать на У‑2, «ишачке», Як‑1 ну и ещё на паре самолётов. А в моём будущем полку ещё ни одной машины нет. Вот как это понимать?

Ростик и Гаврилов тоже летели вместе со мной на Брянский фронт. Ростику дали назначение в полк, который пока существовал только на бумаге.

– Всё будет. И самолёты, и люди, – сказал Гаврилов.

Майора Гаврилова и вовсе направили в распоряжение командующего ВВС 50‑й армии, без назначения в конкретный полк.

– Ага. Кстати, может теперь на командира эскадрильи назначат. Я тут слышал, что знаменитая Марина Раскова, ну та самая Герой Советского Союза, собирает списки девушек‑лётчиц. Полки хотят женские формировать. Может туда сложится попасть, – сказал Ростик и мечтательно поднял глаза вверх.

Сева переглянулся со мной и Гавриловым, и они громко засмеялись. Я лишь улыбнулся. Мне ведь было прекрасно известно, что скоро выйдет приказ о формировании женских полков. В том числе и знаменитого бомбардировочного полка «Ночных ведьм». Но до полного формирования им ещё далеко.

– Через 20 минут отъезд выписывающихся, – заглянула в нашу палату Ольга Петровна.

– На дорожку присядем, – предложил я и устроился поудобнее на кровати.

– Можно, – ответил Гаврилов и тоже сел.

Ростислав же пока ходил по палате и не торопился опуститься на пятую точку.

В этот момент в репродукторе прозвучал щелчок. Сегодня мы уже узнали об оставлении Киева из выступления Левитана. Может быть ещё какое‑то сообщение от Совинформбюро.

Однако, вместо сурового голоса легендарного диктора началась музыка. Из репродуктора прозвучали «переливы» рояля, хоть и в сопровождении оркестра.

Даже шебутной Ростислав замолчал и присел на кровать.

– В далёкий край товарищ улетает. Родные ветры вслед за ним летят, – запел Марк Бернес свою легендарную песню.

Было удивительно видеть, как каждый из ребят тихо подпевает слова про «любимый город», который «в синей дымке тает».

Никогда бы не подумал, что такая песня о доме может щемить душу.

Как только Бернес закончил петь, мы попрощались со Всеволодом и вышли из палаты.

Спускаясь по широкой парадной лестнице ЦНИАГ, я мысленно уже был на аэродроме. В голове ещё играла мелодия «Любимый город», но Ростик постоянно пытался вклиниться в мои размышления.

– Андрей, а Катька чего? Придёт провожать?

– Не понимаю, зачем это ей.

– Эх, вот мне такие пирожки, как тебе, никто из девчонок не делал. Так что я уверен, что у Кати к тебе серьёзные чувства, – заявил Ростислав.

– Ага. А если бы она мне пирог или торт сделала, то это уже говорит о нашей скорой свадьбе, так? – улыбнулся я.

– Ну… вполне себе потянет, – посмеялся мой уже бывший сосед по палате.

Только мы спустились в вестибюль, как я увидел у дверей Катю Голубеву. Видно, что девушка уже давно стояла ждала, кутаясь в тёмный платок поверх белого халата.

– Андрюха, ну пока пирога нет. Так что…

– Иди уже, знаток, – подтолкнул я Ростика и подошёл к Голубевой.

Катя улыбнулась, когда я оказался напротив неё.

– Побыстрее. Времени нет, – услышал я за спиной.

Это прошёл мимо тот самый кадровик, который был в кабинете у начальника госпиталя. На улице в это время гудел двигатель автобусов ЗИС‑8, в которых нас всех должны были отвезти на аэродром.

– Уезжаете, Андрей?

– Да. Документы получены. Место назначения определено. Катя, спасибо тебе за всё. За заботу, за помощь в восстановлении… – начал говорить я и тут же остановился.

Девушка вдруг сделала шаг вперёд, и сама крепко обняла меня, уткнувшись лицом в шинель.

– Ты… там береги себя. А я тебе письма буду писать, хорошо? – сказала она.

– Хорошо, – ответил я.

Тут Катя подняла голову и зацепилась платком за воротник моей гимнастёрки. Я его отцепил, но вдруг раздался тихий металлический стук.

На пол упала латунная «птичка», соскочившая с голубой петлицы. Я наклонился и поднял блестящую эмблему с крылышками и пропеллером.

– Эмблемка упала, – улыбнулась Катя, смахнув слезу с глаз.

Я не стал крепить «птичку» обратно, а просто вложил её в ладонь девушки.

– Оставь себе на память. Может будешь лётчицей. В эфире встретимся.

Катя посмеялась и крепче сжала эмблемку.

– Да. У меня ж с вестибулярным аппаратом всё хорошо.

Девушка ещё раз обняла меня на прощание, и я ушёл.

Толкнув тяжёлую дверь, я быстро выскочил на улицу и забежал в автобус.

Глава 21

Уже несколько минут мы ехали на ЗИС‑8 по ночной Москве. Фары нашего автобуса были закрыты щелевыми насадками. Поэтому водитель не мог ехать быстро.

До КПП Центрального аэродрома имени Фрунзе нам оставалось около получаса, так что было у меня время и подумать, и посмотреть по сторонам, и послушать рассказы людей.

– Я ему захожу в хвост. А он как уж на сковородке. Но мой «ишачок» в порядке был ещё. Двигатель хорошо работал… – рассказывал один из лётчиков свой опыт борьбы с мессерами.

– Прихожу я к ней. А она мне даёт таблеточку и так глазками хлоп‑хлоп. Я у неё спрашиваю, это от головы, а она «нет, от поноса, но вам подойдёт». Мол, побочных эффектов не даёт, – смеялся другой лётчик в звании лейтенанта.

Я в это время прильнул к занавешенному окну и вглядывался в узкую щель. Мы ехали через центр города по Тверской улице. Хотя, сейчас она носит название улица Горького.

Разница с Москвой моего времени была видна невооружённым взглядом. Нет ещё никаких неоновых огней, рекламных экранов и бесконечного потока машин. Сейчас город был погружен в кромешную тьму абсолютной светомаскировки.

Практически ни одного уличного фонаря не горит, хоть ещё и не наступил комендантский час.

Вместо сверкающих витрин магазинов и кафе тянулись слепые фасады. Окна первых этажей были заложены мешками с песком и заклеены полосами. На перекрёстках можно разглядеть ежи противотанковых заграждений и военные патрули.

– Вокзал‑то, замаскировали, – услышал я голос майора Гаврилова, сидевшего за мной.

Мы как раз проезжали Белорусский вокзал. Ещё нет никакой эстакады, никаких стеклянных бизнес‑центров Белой Площади. Сам массив вокзала был накрыт гигантскими полотнами маскировочных сетей, искажавшими силуэт здания до неузнаваемости.

Далее мы выехали на Ленинградское шоссе. В моём будущем здесь гудела бы многополосная магистраль и развязки Третьего транспортного кольца.

Сейчас шоссе обступали тёмные силуэты невысоких домов и бараков вперемешку с высокими заборами заводов.

В небе над крышами на стальных тросах висели аэростаты заграждения.

– О, подъезжаем! – обрадовался Ростислав, когда мы свернули на дорогу, ведущую к КПП аэродрома.

Свернув с Ленинградского шоссе, наш ЗИС‑8 начал маневрировать между противотанковыми ежами, чтобы подъехать к зоне досмотра. Откуда‑то из темноты показался боец и махнул нам фонариком. Автобус остановился, и дверь в салон открылась.

Нас сопровождал подполковник из кадров ВВС. Вот он и передал список старшему наряда. Боец просмотрел список и вошёл в автобус.

– Старший сержант Светлов. Всем доброй ночи! Попрошу предъявить документы, – объявил он, и все начали доставать свои удостоверения.

Так же старший сержант проверил у каждого бланки командировочных и предписаний. При этом делал это тщательно, постоянно подсвечивая утверждённый список.

– Интересная у вас фамилия, сержант, – улыбнулся старший наряда, когда проверял документы у парня по имени Вася.

Это тот, который попался на «удочку» с анализом на отстой мочи.

– Вы не первый, кто так говорит, – тяжело выдохнул Вася.

– Держите. Всё проверено, – закончил свою работу старший сержант.

Только он вышел из автобуса, как дверь закрылась. А перед нами открылись ворота аэродрома.

Автобус медленно въехал на территорию Ходынки. Первая машина исчезла сразу, отвернув в другую сторону. Похоже, что их повезут либо в здание аэродрома, либо на другой самолёт.

Лётное поле было погружено в абсолютную темноту. Никакие прожекторы и посадочные огни не горели. Их включат только на пару минут при самом взлёте самолёта или его посадке.

Мне же было непривычно наблюдать на таком большом пространстве отсутствие торгового центра. Сейчас передо мной было ровное тёмное лётное поле аэродрома, вдоль которого я с трудом мог различить силуэты самолётов.

Но здесь их было много. В капонирах стояли МиГ‑3, плотно укрытые маскировочными сетями. Чуть дальше рассредоточили несколько Як‑1, а ближе к стоянке самих ПС‑84 я увидел и звено ЛаГГ‑3.

– Как он вообще здесь ориентируется? Не видно же ничего, – удивлялся Ростислав умению нашего водителя ехать в столь кромешной тьме.

– На ощупь. Представляешь, сколько он рейсов сюда уже сделал с начала войны, – ответил я.

Ростислав кивнул, но продолжал нервничать. В какой‑то момент перед нами резко показалось огромное хвостовой оперение.

– Етить твои восемнадцать! Кто ж додумался переставить эту бандуру⁈ – услышал я, как ругается водитель.

Даже перегородка не смогла скрыть от нас его громкого негодования.

– Так, выходят те, кто на Брянский фронт, – объявил сопровождавший нас кадровик из командования ВВС.

Я, Ростик и Гаврилов быстро со всеми попрощались и вышли на улицу. Вечер был прохладный, так что мне пришлось застегнуть шинель. Когда автобус уехал, нас осталось у самолёта четверо. Добавился к нашему трио ещё и тот самый Вася.

– М‑да, негусто нас отрядили на Брянский фронт. Куда ж всех остальных тогда? – задал вопрос Ростик.

– Большинство здесь оставят в авиации ПВО, – ответил ему Гаврилов, достал папиросы и угостил ими остальных.

Пока ребята закуривали, я оценил внешний вид нашего ПС‑84.

Это был достаточно большой для своего времени самолёт с толстым профилем крыла, двумя двигателями М‑62ИР и трёхлопастными винтами без коков.

Иллюминаторы у этого самолёта были прямоугольные. Входная дверь в грузовую кабину ПС‑84, в отличие от его прародителя DC‑3 «Дугласа» находилась по правому борту.

И самое главное – абсолютная беззащитность этого транспортника. Никакого вооружения на этом самолёте не было. Даже самодельных пулемётных установок нет.

– А что за камуфляж у него? – задался вопросом наш новый товарищ Вася, когда мы обошли самолёт.

Этот ПС‑84 был наспех закамуфлирован прямо поверх своей родной мирной окраски. Его покрыли пятнами матовой зелено‑чёрной краски, а на фюзеляже и в хвостовой части нанесли красные звёзды.

Я заметил, что сквозь слой камуфляжа на бортах всё ещё проступают закрашенные гражданские регистрационные литеры «СССР‑Л».

– Этот борт ранее был гражданским. Вон, видишь, можно разглядеть ещё надпись «Аэрофлот», – сказал я Васе и подсветил фонариком слабо закрашенные буквы на фюзеляже.

Видимо, мы полетим на одном из самолётов Московской авиагруппы особого назначения. В неё как раз входили экипажи, которые были мобилизованы из состава Гражданского воздушного флота СССР.

Мы подошли к входной двери, в которую как раз двое красноармейцев заносили большие ящики, поднимаясь по ступенькам приставной стремянки. Всем процессом руководил молодой парень и невысокого роста лейтенант, сидевший на одном из ящиков и кутавшийся в шинель.

– Так, эти уже есть. Ой, а вы те самые? С госпиталя? – повернулся к нам один из них.

Форма на этом молодом человеке была явно невоенная.

– Майор Гаврилов, я старший этой группы. Вот список. Представьтесь, кто вы. И вы, лейтенант.

Молодой парень немного растерялся, но сильно робеть не стал.

– Бортмеханик корабля Никитин, доброй ночи! – воскликнул он и пожал руку Гаврилову.

Да, сразу видно, что парень гражданский и весьма простой.

В тусклом луче фонарика я разглядел, что на бортмеханике была надета тёмно‑синяя форма Гражданского воздушного флота. На плечи была накинута меховая куртка, которую Никитин постоянно поправлял.

На воротнике его формы были тёмно‑синие петлицы ГВФ. Должностная категория бортмеханика обозначалась золотистыми галунными нашивками на рукавах. Чем‑то напоминает флотскую форму.

А на фуражке и на груди блестела классическая эмблема гражданской авиации с крыльями, серпом и молотом.

– Лейтенант Вавилов, дежурный по отправкам груза и пассажиров. Прошу достать удостоверения, командировочные и остальные документы.

Пока нас проверяли, я ещё раз осмотрелся по сторонам. В это время загудели двигатели ещё одного ПС‑84. Самолёт после запуска начал выруливать, и ему как раз для взлёта включили светотехнику. Настолько глаза привыкли к темноте, что столь яркий свет сильно ударил по глазам.

И в этот момент из темноты показался знакомый силуэт человека. Эту медвежью походку я узнаю с любого расстояния, а широкое доброе лицо ни с кем не спутаю.

– И запомни, Токарев три «нет» в нашем будущем полку. Первое «нет» – никогда не открывать «варежку». В бою крутить головой на 360°. Хоть шею в кровь растирай, а по сторонам смотри. Второе «нет» – не отставать от ведущего. Сразу говорю, либо тебя собьют, либо подставишь ведущего. Поверь, лучше первое, потому что второе повлечёт за собой… эм… ну ты понял.

– Да, товарищ майор! – громко отвечал шедший справа от моего знакомого сержант.

– Да не кричи ты. И третье «нет» – это не… вашу Глашу, меня за ногу, тебя за руку! – воскликнул Коровин и ускорился в мою сторону.

Я сам был рад увидеть своего комэска. Но он, судя по всему, рад ещё больше.

– Здорово, командир! Как жизнь? – спросил я, когда Василий Иванович меня наконец‑то поставил на землю.

– Да всё хорошо. Что мне будет! Не родился тот…

– Ну не каркай, командир, – перебил я Коровина, чтобы он не зазнавался.

Василий Иванович совсем не изменился за это время. Только его реглан стал чуть более потёртым.

– Эх! Ты тоже на Брянский? Дай угадаю, в 126‑й полк? – спросил у меня Коровин.

– Естественно!

Это уже что‑то. Василия Ивановича, оказывается назначили командиром 126‑го полка. Так что я вновь в его подчинении.

– Вот это по‑нашему. А я ж говорю им в командовании, вы и так мне полк «урезанный» даёте. Прошу заместителя чтоб оставили, а мне говорят «штатом только комиссар предусмотрен». Но зама комполка так и не дали. Как задачи выполнять⁈ Дайте хоть опытных парней. Вот, услышали меня.

– А может просто повезло, – шепнул за спиной Гаврилов.

Коровин повернулся к нему и молча кивнул.

– Может. Ну ладно, во время полёта ещё наговоримся, – заулыбался Василий Иванович и пошёл отдавать документы на проверку.

– Я бы сказал, командир, наорёмся.

Если уж в моё время на военных транспортных самолётах нельзя было разговаривать спокойным тоном из‑за посторонних шумов в грузовой кабине, то на ПС‑84 и подавно.

Коровина и его сержанта быстро проверили, а следом и бортовой механик сказал всем грузиться на борт.

– Товарищ майор, а вы мне про третье «нет» не сказали.

Коровин задумался. Он как раз только поставил ногу на стремянку и приготовился забираться в самолёт.

– Третье «нет»? А! Никаких нерабочих отношений с женщинами в дневное время. Ночью можно, – ответил Василий Иванович.

– Понял. Только ночью.

– Василий Иваныч, это что за новое правило? – улыбнулся я.

– О! Тебе лучше об этом Булкин расскажет при встрече. Чуть вылет не сорвал. В столовой… задержался, етить его двадцать или сколько там ему лет. В общем, он сам тебе расскажет. Я его смог к нам в полк вырвать, – ответил Коровин, и мы продолжили подниматься в грузовую кабину.

Внутри я заметил остатки «былой роскоши» от бывшего гражданского «лайнера».

Само собой, что мягкие пассажирские кресла и ковры отсутствовали, чтобы было место для крупногабаритных грузов и ящиков с боеприпасами.

Обшивка стен была испачкана мазутом и порвана в некоторых местах. Большинство плафонов освещения выкручены либо закрашены, но тусклый свет от некоторых из них всё же падал на груз в центре салона. На прямоугольных иллюминаторах ещё местами висели шторы.

Мы заняли места на жёстких металлических лавках, обтянутых тонким брезентом.

В этот момент снаружи донёсся приглушённый крик техника:

– От винта!

Бортмеханик с лязгом затянул изнутри тяжёлую входную дверь, и сразу же салон погрузился в абсолютную темноту.

– Это хорошо, что мы на «гражданском». На военном ПС‑84 сейчас бы уже ощущался сквозняк, – заметил Коровин.