Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 53 страниц)

В полумраке землянки Коровин и я застыли у приёмника радиостанции.

– Я – 25‑й, вижу «худого». Ниже пятьсот, – пробился сквозь треск голос Ары.

– Ещё мессеры! От солнца! – внезапно рявкнул в эфире Шама.

– 22‑й, пара падает тебе на хвост. Падают! Уходите.

Коровин ударил по столу, понимая всю ситуацию. В динамике послышалось тяжёлое дыхание. Такое ощущение, что кто‑то зажал кнопку выхода на связь и теперь совершает резкий манёвр.

– 25‑й, уйди вправо. 27‑й, не отрывайся, – произнёс Вагиф.

– Не отрываюсь.

Храмцов невольно подался вперёд, положив руки на колени. Словно он сам был в кабине и тянет ручку управления.

– Первый мессер проскочил, – выдохнул Арарат.

– Я – 22‑й, вижу его. Могу атаковать, – сказал Вага.

– Подожди! Там ещё!

Динамик продолжал трещать. Даже рёв двигателей взлетающих Як‑1 не смог заглушить обрывки слов в радиообмене. Коровин потянулся за папиросой, не сводя глаз с чёрного раструба динамика.

– Отвалил! Задымил и пошёл к земле! – тяжело дыша, доложил Вага.

– Дымит, тварь! 22‑й, не иди за ним, – произнёс в эфир Шамиль.

– Я не иду.

– 22‑й, ещё один «на пять часов». Повторяю на «пять…», – вновь прозвучал в эфире голос Хачатряна.

– 22‑й, атака по тебе, по тебе… – оборвался голос Шамиля в эфире.

И вновь тишина, нарушаемая только треском помех в динамике. Коровин застыл на месте, держа в зубах папиросу. Храмцов уставился на динамик, постукивая пальцами по коленке.

Я тоже не шевелился, чтобы не издать какой бы то ни было лишний звук. Всегда напрягаешься в такие момент. Стараешься представить, что там происходит в воздухе и что именно делают твои подчинённые. А уж если никто не докладывает после атаки, то становится совсем не по себе.

– Долго молчат…

– Тише, Палыч. Не так уж и… долго – перебил Коровин комиссара, не разжимая зубы.

Папироса у Василия Ивановича уже достаточно обуглилась, и пепел вот‑вот должен упасть на пол.

– Фух… проскочил фриц! 22‑й, ты как? – запросил Арарат Вагифа.

– 22‑й, ответь 27‑му, – повторил запрос Мусаев, но в ответ тишина.

Прошла ещё минута. Уже и ведущий звена Яков доложил, что мессеры уходят вниз и на обратный курс встают. А ответа Вагифа до сих пор не было.

– 22‑й, ответь Аре, дорогой, – запросил Хачатрян, но вновь тишина в ответ.

Прошло ещё несколько секунд, но пока никто так и не ответил.

– 22‑й… на связи. Ранило меня, – тяжело сказал в эфир Вагиф.

Я быстро взял трубку полевого телефона, который соединял штабную землянку со стоянкой, и крутанул ручку индуктора.

– Да, командир, – ответил на другом конце старший техник моей эскадрильи Кукин.

– Кузьмич, первая тройка возвращается. Рустамов ранен. Команду техпомощи собирай, пожарный расчёт и в медпункт сообщи.

– Понял, – ответил Кукин, и я повесил трубку.

Коровин в это время продолжал слушать радиообмен, в котором теперь появился и Гаврилов.

– 22‑й, домой своей группой, – произнёс замкомандира полка в эфир.

Группа Рустамова заняла обратный курс. Было сложно разобрать, что говорит Вага, но паники у него не было. Не лезли к нему с подсказками и Ара с Шамилем.

– Побегу на лётное поле, – сказал я Коровину и выбежал из землянки.

Добравшись до района полосы, я стал вглядываться в небо, чтобы увидеть приближающиеся ЛаГГи.

Чтобы оказать помощь на посадке, я забрался в кузов ЗиС‑5, который служил нам тем самым «стартом». Здесь же была и радиостанция РСИ‑4, которую приспособили для управления с земли.

– Николаич, ты сам? – спросил у меня дежурный по стартам.

– Да. Ему привычнее мой голос слышать, – ответил я и взял чёрную карболитовую тангенту со стола.

Рядом с лётным полем уже стояли две «полуторки», готовые выдвинуться к аварийному самолёту. Одна из них выполняла роль пожарной машины. В кузове были железные бочки с водой, ящик с песком и остальной инвентарь для тушения пожара.

Механики тоже всматривались в сторону посадочного курса. Кто‑то даже забрался на дерево, надеясь первым увидеть приближающийся аварийный самолёт.

Собрались рядом со «стартом» и оставшиеся на земле лётчики двух эскадрилий. Больше всех переживал Пётр Кожин, который должен был заменить Вагифа, но не успел прибежать на стоянку.

– Андрей Николаевич, и как же он будет сажать его раненным? Это же сложно, верно? – задал вопрос Пётр, находясь около кабины автомобиля.

– Весьма, – ответил я.

– А если он не справится с управлением? Вдруг ранение в руку или ногу. А может…

– Петя, все «вдруг» и «может» после посадки, – перебил я Кожина.

В этот момент начал нарастать звук двигателей. Над кромкой леса показалась пара истребителей. Первым шёл ЛаГГ‑3, слегка покачиваясь с крыла на крыло. Рядом с ним держался ещё один, следуя по глиссаде снижения.

– Готовимся. Выдвигайтесь ближе к лётному полю, – подсказал Кукин механикам за моей спиной.

В это время подбежала и начальник медпункта Зина Куйко.

– Андрей Николаевич, садится уже? – спросила она, подойдя ближе.

– Да. Прыгай в машину, – ответил я и показал на «полуторку», стоящую рядом.

Аварийный ЛаГГ продолжил приближаться к полосе. Шасси у него уже были выпущены, но Вагиф продолжал с трудом удерживать его на глиссаде.

– Вага, мы тебя видим, ты точно на глиссаде.

– Высота сорок, – подсказал в эфир Шамиль, который летел рядом со своим ведущим.

Он уже не мог выдерживать малую скорость и выполнил отворот влево.

Я посмотрел, что Вага начинает немного уходить в сторону. Надо его сразу корректировать, чтобы он не раскачал самолёт.

– Убирай левый крен и дай чуть правую педаль. Отлично, так и держи, – произнёс я в эфир.

ЛаГГ‑3 продолжал приближаться к земле. В этот момент нос истребителя начал опасно задираться. Не знаю, видит ли он землю, но ручку он начал слишком сильно брать на себя.

– Отдай, отдай ручку от себя, Вага. Ты нормально идёшь. Полоса прямо перед тобой.

Визуально высота у Вагифа уже метров пятнадцать. Он уже прошёл торец лётного поля.

– Не теряй скорость. Полоса под тобой. Высота пятнадцать… десять… пять.

ЛаГГ‑3 начал выравниваться и пролетел параллельно земле.

– Плавно добирай ручку на себя. Прибирай обороты. Высота три… два… один. Выбрал ручку полностью. А теперь, задержи.

В этот момент колёса шасси ударили по грунту. Истребитель коснулся земли ровно на три точки, избежав скачка.

– Тормози. Вот так! – произнёс я в эфир, ожидая, когда ЛаГГ сбросит скорость.

Только он достиг минимальной скорости, я подсказал ему выключить зажигание и перекрыть пожарный кран. После этого я спрыгнул с кузова и помчался к самолёту Вагифа. По пути меня подобрала ещё одна «полуторка» ГАЗ‑АА и уже на её подножке я доехал до ЛаГГа Рустамова.

Фонарь самолёта был разбит почти полностью. Торчали лишь острые края плексигласа. В это время Вагифу помогал выбраться из кабины Вася Пупкин. Рустамов весьма тяжело дышал, но смог на своих ногах спуститься вниз и уже тогда его уложили на носилки. Я подошёл ближе и осмотрел его.

Вага тяжело дышал, а его лицо представляло собой жуткое зрелище. Осколки плексигласа посекли лоб, щёки и подбородок. Кровь заливала глаза густой красной пеленой, смешиваясь с тёмной копотью и потом. Казалось, что у него живого места нет на лице.

Он смотрел мне в глаза, едва заметно улыбаясь одними уголками губ.

– Кости черепа целы, глаза не задеты. Он сильно порезал лицо. Отошли все! – громко сказала Зинаида и показала отнести Вагифа в машину.

– Щиплет сильно, – прохрипел Вагиф, пытаясь рукавом стереть кровь с век.

– Потерпи, главное живой, – ответил я, когда мы укладывали носилки в кузов машины.

Через минуту машина с Вагой уехала с лётного поля, а механики принялись убирать повреждённый самолёт.

Спустя полчаса мы с Коровиным и Храмцовым готовились выслушать доклад от Шамиля и Арарата о проведённом бое с мессерами. Василий Иванович сидел на своём месте, постукивая карандашом по столу. Я же сидел чуть в стороне и готовился увидеть «театр одного актёра».

– Так, кто первый доложит, кто и что видел? – спросил Коровин.

– Товарищ майор, а разрешите мне начать, – предложил Мусаев.

– Давай, Шамиль. Что там произошло.

Естественно, что Мусаев не был сдержан в выражениях. Его комбинезон был тёмным от пота, шлемофон съехал набекрень, а взгляд был настолько яростным, что он бы с таким настроением мог на танк голыми руками броситься.

– Командир, вай, что это было! Мы этих «худых» видим издалека. Вот‑вот бы могли нас зажать, как баранов, честное слово. Но мы выкрутились. Вага… эм… лейтенант Рустамов в одного попал, потом в другого. Я вслед за ним сманеврировал. Ну как нас Андрей Николаевич учил…

Коровин прокашлялся, понимая, что Мусаев слишком долго будет объяснять весь бой.

– А более сжато, можешь? Как попали в Рустамова.

– Кхм, да, товарищ майор. Я извиняюсь, просто эмоции. И тут с солнца падают эти мессеры. Вай ме, товарищ командир, я вам говорю, это непростые немцы были…

– Так, ясно. Старшина, ты что скажешь, – передал Коровин слово Арарату.

Хачатрян выдохнул и продолжил, но уже более спокойным тоном.

– Настоящие эксперты, товарищ майор. Шли в парах так плотно, словно верёвкой привязанные. Ни одного лишнего манёвра. Они свалились так, что я даже моргнуть не успел. Сразу в клещи взяли, грамотно и без суеты. Стреляют короткими, злыми очередями, и прямо в кабину целят. Всё, что в нас летело от них, прошло рядом с фонарём.

– Ударили один раз и ушли, верно? – спросил Храмцов.

– Да. Я таких видел. Редко появляются, но метко. И не идут в ближний бой, – ответил Арарат.

Коровин поблагодарил ребят за работу и дал указание написать рапорта по поводу сбитых или подбитых самолётов.

Как только парни вышли из землянки, Коровин продолжил обсуждать.

– Старшина Хачатрян – лётчик опытный, так что склонен ему верить насчёт оценки этих двух пар «стервятников». Они нам уже много крови попили. Так дело не пойдёт, мужики, – сказал Василий Иванович и стукнул кулаком по столу, сжав нижнюю губу.

– Что предлагаешь, командир? – спросил Храмцов.

– Быть внимательнее. Арарат правильно сказал – в ближний бой они не лезут, – ответил Коровин, отпивая из железной кружки чай.

– Для них это как соревнование. Мол, кто больше собьёт. Вот они и больше одной атаки не делают, – добавил я.

– Согласен.

Я взял со стола свою кружку, в которой был налит мой чай. На ободке кружки были сколы. Пока я их рассматривал, в голове сплелись различные мысли об этих «экспертах» и состоянии Вагифа. А ещё тот факт, что нам нужно кого‑то отправлять к десантникам.

В эту же минуту в землянку вошёл Александр Витальевич Гаврилов и комэск первой эскадрильи Шадрин. Заместитель Коровина выглядел уставшим, утирая со лба пот и расстёгивая свою кожаную куртку.

– Так мы долго не сможем держать эту станцию. Если немцы пришлют больше Юнкерсов и Мессершмиттов, мы уже не отобьёмся, – произнёс Гаврилов, присаживаясь рядом со мной.

Ростислав Шадрин ходил рядом со столом связиста, поставив руки в боки.

– Я вас не понимаю. Не паникуйте, Александр Витальевич. Вы же знаете, что не число… – начал говорить Храмцов, но Гаврилов его остановил.

– Вы всё прекрасно поняли, товарищ политрук. Я не паникую, но самолётов у нас мало, – добавил Гаврилов.

Коровин встал из‑за стола и посмотрел на свои наручные часы. За окном уже почти стемнело, так что надо было решить ещё один вопрос.

– Так, Вагиф у нас не сможет отправиться в окопы. Как у него состояние, Андрей?

– Сильно порезано лицо, но чего‑то фатального нет. Должен вернуться в строй быстро.

– Хорошо, тогда к десантникам поедет… – сказал Коровин и прервался, посмотрев на всех нас.

Действительно, времени кому‑то сейчас всё объяснять особо нет. Я и Вагифу‑то до конца ничего не объяснил. А здесь уже время поджимает. Так что надо кого‑то совсем грамотного посылать. Того, кто присутствовал при обсуждении взаимодействия с командиром полка штурмовиков.

Гаврилов прокашлялся и начал вставать со своего места. Похоже, Александр Витальевич решил проявить инициативу.

– Командир, думаю, что это должен быть я.

Коровин задумался, сурово посмотрев на Гаврилова. Во взгляде командира полка было какое‑то недоверие к своему заместителю.

– Нет, Виталич. Поедет Михайлов, – ответил Василий Иванович.

Глава 12

На несколько секунд в землянке все замолчали и повернулись в мою сторону. Тишину в помещении нарушал только скрип химического карандаша Храмцова, который что‑то записывал себе в блокнот. А в углу в это время штабной писарь шуршал копиркой, подкладывая её между листами бумаги.

Командир полка расстегнул воротник гимнастёрки и облегчённо выдохнул.

А вот Александр Витальевич Гаврилов напрягся, сжав кулаки. Лицо у него покраснело. С виду показалось, что шрамы на его лице набухли от напряжения. У меня даже сложилось впечатление, что он вот‑вот и с комполка сцепится сейчас. Я даже встал со своего места и приблизился к нему.

– Андрей, думаю, тебе ничего объяснять не надо, – сказал Коровин, снимая с себя ремень с кобурой.

– Да, я всё знаю.

– Хорошо. Через час‑полтора прибудет машина. В ней будет представитель от штурмовиков. С ним и выдвигаетесь в Орёл… – продолжил говорить Коровин, но его перебил Гаврилов.

Он сделал шаг к Василию Ивановичу и упёрся кулаками в стол.

– Я поеду, командир. Оставь Михайлова здесь. Нечего им рисковать, – тихо произнёс Александр Витальевич, но видно по нему, что он сдерживается из последних сил.

Шадрин и я переглянулись, а Храмцов скрестив руки на груди и выгнул бровь. Как будто политрук так и выжидает какой‑то скандал.

– Виталич, я тебе уже давно всё сказал. Ты не сможешь выполнить задачу. Всё, разговор окончен, – ответил Коровин.

И тут Гаврилов не выдержал и резко ударил по столу. Да так ударил, что керосиновая лампа заходила из стороны в сторону.

Я только и успел метнуться к заместителю Коровина, чтобы схватить его за руку. Сквозь рукав его гимнастёрки почувствовал, насколько напрягся его бицепс.

– Ни черта не окончен, Иваныч. Я поеду! Ты должен дать мне это сделать! – повысил голос заместитель командира полка.

Пожалуй, это было зря. Коровин такого поведения, тем более перед подчинёнными простить не мог.

Первым среагировал Шадрин. Он сделал шаг назад, ожидая сильной реакции от Коровина. Как будто боялся попасть под горячую руку.

Василий Иванович шмыгнул носом, медленно нагнулся и упёрся в стол. Настолько медленно, что звезда Героя на его гимнастёрке только слегка качнулась вперёд. Сам же командир полка приблизился почти вплотную к Гаврилову, чуть было не касаясь его кончиком носа и не сводя с него глаз.

Даже писарь в углу инстинктивно закрыл уши и прищурился.

– Здесь личным составом командую я, товарищ заместитель командира полка! Поедет Михайлов, и точка! – прикрикнул Коровин, хлопнув по столу.

Две железные кружки подлетели и перевернулись, покатившись со столешницы на пол.

Гаврилов опустил глаза и выпрямился, застёгивая воротник.

– Разрешите идти? – спросил Александр Витальевич.

– Идите. Все свободны, – ответил Коровин и сел на своё место, доставая папиросу.

Я взял со стола свой планшет и решил задержаться, чтобы поговорить с Василием Ивановичем. Штабной писарь и связист тоже вышли на перекур, так что мы остались с Коровиным вдвоём. Последним вышел Храмцов, с трудом доковыляв до двери.

– Фух! Не знаю, что с ним делать, – махнул командир полка рукой, зажигая спичку, чтобы поджечь папиросу.

– По‑моему, Гаврилов на тебя обиду затаил.

– Не думаю. Он слишком лезет в пекло. Постоянно то в лобовую пойдёт, то низко самолёт выводит. Сегодня вон напросился лететь на тяжёлых ЛаГГах. Хотел вообще на этих «дрынах» с пушкой огромной лететь в группе прикрытия, чтобы с мессерами «пободаться». Ну себя не жалко, то хоть ведомого бы пожалел. Хорошо, я хоть вовремя его осадил и над станцией поставил Юнкерсы атаковать, – сказал Коровин, затянувшись папиросой.

Командир полка сделал паузу и посмотрел на меня.

– Устал может? Отдохнуть ему надо дать? Так он недавно из госпиталя. Не должен устать, – размышлял Василий Иванович.

– С таким настроем задачу не выполнить. При наведении надо хладнокровие сохранять, – ответил я.

– Вот у тебя с этим точно всё хорошо. Главное береги себя там, понял?

Я кивнул и пошёл на выход из землянки.

Выйдя на улицу, я вдохнул вечерний воздух и посмотрел на заходящее солнце. Ничего неожиданного для меня в решении Коровина не было. Вариантов, кого отправлять и правда нет.

Кандидатура Гаврилова, конечно, подходящая, но Коровин упорно не подпускает Витальевича к таким опасным делам. И наверное, прав. Что‑то с Александром Витальевичем не так.

Времени на подготовку у меня было немного, так что надо поторопиться с подбором обмундирования. Ехать в окопы в своей гимнастёрке да ещё и в кожаной куртке не стоит. Так что в первую очередь я обзавёлся обычным полевым обмундированием красноармейцев – телогрейкой, гимнастёркой и хлопчатобумажными шароварами.

Выделяться в окопах своими петлицами тоже не стоило, поэтому я на полученной форме их просто отпорол. Оставалось только решить вопрос с усовершенствованием одежды. Взяв весь комплект формы, я направился в палатку к «парашютистам».

Согласно нашего сокращённого «донельзя» штатного расписания, в полку был только один специалист парашютно‑десантной службы. Должность у него была: укладчик парашютов – заведующий складом. В помощь к нему назначались люди, и то не всегда.

Я быстрым шагом направился в самый конец стоянки самолётов, где и была развёрнута платка «начпрыга». Подойдя к ней, я откинул брезентовый полог и вошёл внутрь.

Внутри был совершенно педантичный порядок. Центральное место занимал длинный стол для укладки парашютов, сбитый из досок и плотно обтянутый брезентом. Под сводами палатки на растяжках висели два купола парашютов. А ещё в палатке стоял узнаваемый запах талька, машинного масла и сухой ткани.

У дальней стены располагалось рабочее место мастера. Там сейчас сидел молодой красноармеец за швейной машинкой с ножным педальным приводом производства Подольского завода. Как раз то, что мне сейчас нужно.

Укладчика звали Фёдор Петрович Глухин, а звание у него было сержант. Только я появился в палатке, как он быстро поднялся с топчана и выпрямился передо мной.

– Андрей Николаевич, неожиданно, – сказал сержант, когда я подошёл к нему со стопкой одежды.

– Петрович, времени мало, а работа очень важная. Надо заняться шитьём, – сказал я и положил свою новую одежду на стол для укладки парашютов.

Развернув телогрейку, я начал показывать все элементы модернизации одежды. То что Петрович смотрел на это всё с удивлением, это ещё мягко сказано.

– Сюда пришиваем эвакуационную петлю. Из самой толстой парашютной стропы, насквозь через всю вату, – показывал я на телогрейке между лопаток.

– Петля какая⁈ Зачем? – удивился укладчик парашютов.

– Представь, что меня ранили. Удобнее будет подхватить меня подмышки и тащить двумя руками или схватить за такую петлю, вроде чемодана и волочь?

– Толково. Правда, если ранят, можно хоть за уши тащить, – улыбнулся Петрович.

– Уши мне ещё пригодятся радиообмен слушать.

Далее я показал, что стоит нашить двойной брезент на колени и локти, а также специальные карманы на куртку, куда можно было положить диски от пистолета‑пулемёта. Но самое главное было дальше. Здесь Петрович стал удивляться ещё больше.

– Вот здесь, на правую сторону груди, нашейте петли из плотной резинки или стропы. Это для турникетов.

– Для чего? Какой ещё «турникет»? Как на проходной завода?

Вроде бы слово «турникет» было известно в это время. Наверняка, только как сугубо медицинский термин. Так что придётся пояснить Фёдору Петровичу.

– Короче, для жгутов‑закруток.

– А… ну… А где ты такие возьмёшь, Андрей Николаевич?

– Буду с вами тут мастерить. Давай поторопимся, – ответил я, и парашютисты начали работать.

Пока шилась форма, я взял кусок плотной брезентовой стропы от подвесной системы. Ребята мне быстро сделали кольцо с пряжкой. В качестве ворота, я нашёл небольшой кусок лёгкой трубки из авиационного лома и крепкий деревянный колышек. Для самой фиксации закрученного ворота, Петрович пришил мне металлическое полукольцо от того же списанного парашюта.

Через пятнадцать минут мне уже пристрочили петли из обрезков брезента. Следом свои готовые турникеты я сложил «улиткой» и плотно вставил в эти петли.

Надев куртку, я показал ребятам, как это всё носится на себе.

– Ну вот. Надёжно зафиксировано и не будет болтаться при беге. А выдёргивается одним резким рывком любой уцелевшей… руки, – вытащил я один из турникетов.

Я поблагодарил товарищей за помощь и вышел из палатки. В медпункте взял себе жгут, а также индивидуальный перевязочный пакет. Из оружия я мог взять только свой пистолет и обоймы к нему. Другое стрелковое оружие надо было получить уже на месте.

Оставалось ещё немного времени до убытия. Машина из штурмового полка пока не приехала, так что я отправился в палатку к своим лётчикам. Проходя мимо штабной землянки, увидел Гаврилова.

Заместитель командира полка сидел на лавочке рядом со входом и смотрел куда‑то вдаль, держа в руках папиросу. Когда я подошёл к нему, Александр Витальевич даже не шелохнулся и не посмотрел в мою сторону.

– Присяду? – спросил я, показывая на край лавки.

Я заметил, что папиросу он держал в левой руке, а правую прижимал к своему бедру. Из‑под указательного пальца торчал край фотографии, которую Гаврилов усердно прятал.

– Давай, Андрюха. Уже собрался?

– Да. Форму поменял, оружие проверил, документы взял, – ответил я и сел рядом с Гавриловым.

Витальевич повернулся ко мне и внимательно посмотрел на внешний вид. Я уже переоделся в «модернизированную» полевую форму, а все приспособления убрал в свой вещевой мешок.

Солнце ещё не скрылось за горизонтом, и Гаврилов смог меня рассмотреть.

– Вижу, что ты солидно подготовился.

– Немного так. Но я не просто так к тебе подсел. Ты же понимаешь, да?

Гаврилов кивнул, затянулся папиросой и выдохнул табачный дым.

– Что хочешь узнать?

– Правду. Что у тебя произошло? То ты из пике сразу не выходишь при атаке, то в тебя попали, а ты продолжаешь атаковать. Приказы командира в воздухе не выполнял. А теперь ещё и перепалка. Что случилось?

Александр Витальевич сделал ещё одну затяжку и затушил папиросу.

– Ничего. Успехов, Андрюха. Возвращайся живым, – сказал Гаврилов и встал со своего места.

– Нет уж. Давай говори, – схватил я его за руку, и он случайно выронил фотографию.

Пристально рассмотреть я не успел, но Гаврилова на ней я узнал. Рядом с ним была девушка и трое детей. Пожалуй, дальше спрашивать не стоит.

– Увидел? – спросил Гаврилов, поднимая фотографию и убирая её в нагрудный карман.

– Да. Твоя семья, Виталич?

– Она самая. И их больше нет. Утешать и что‑либо говорить мне ничего не надо, – сказал замкомандира полка, поставил руки в боки и отвернулся от меня.

Видимо, он не хотел, чтобы я увидел его лицо сейчас. Гаврилова немного трясло, а сам он прошёлся вперёд и назад, но так и не ушёл.

Похоже, потеряв семью, Александр Витальевич так и ищет способ попасть в самое пекло, не боясь схваток с фашистами. Они и так нелюди и заслуживают наказания. А когда ещё и от их рук погибают твои любимые и близкие, ты будешь готов и с того света вернуться, чтобы отомстить.

Гаврилов остановился, поднял голову и посмотрел на меня.

– Я в Гродно служил. Когда по тревоге всех подняли, выбежал из своего дома прямиком на аэродром. Минуты не прошло, как на наш район спикировали Юнкерсы. Здание сложилось как карточный домик, а вместо него только груда камней и обломков. Вот этими руками я их откапывал, Андрей. Все ладони в кровь стёр, и даже боли не почувствовал. Они… они все вместе были, когда я их нашёл. Как сплелись в обнимку, так и погибли. Жена и трое детей.

В такой ситуации что‑то говорить Витальевичу нет смысла. Для него в этой войне есть только одна цель – месть. И смерть, по его мнению, для него ничто, по сравнению с отсутствием возможности поквитаться с фашистами. А уж в окопах он сможет увидеть их прямо перед собой.

– Витальевич, мне сложно тебе что‑то сказать. Потерять семью… это даже врагу не пожелаешь.

– А я вот пожелаю. Чтоб так же мучались, как я. И мучаюсь я до сих пор, – произнёс Гаврилов.

– Да, но смерть не надо искать. Особенно так, как это делаешь ты.

– Плевать, Андрей. Главное как можно больше уничтожить этих сволочей…

– Но у тебя и у меня есть задача. Есть наши лётчики, за которых мы в ответе. А самое главное – Родина. Что важнее, твоя месть, в результате которой ты убьёшь несколько фрицев и сам погибнешь? Либо ты своими действиями можешь помочь остановить их наступление и это приведёт к большему урону фашистам?

Гаврилов задумался, сложил руки на груди и прошёлся вперёд и назад.

– Если ты остался жив, значит, так нужно. Время твоё не пришло. И не торопи его. «Наверху» принимают круглосуточно.

Я пожал руку Гаврилову и ушёл в направлении палатки, где проживали все лётчики первой и второй эскадрильи.

Подойдя к палатке, я откинул тяжёлый полог и шагнул внутрь. В нос сразу ударила смесь запахов сырой овчины, махорки и пота.

Посмотрев по сторонам, я подметил для себя кто и чем занимается после очередного трудного дня. Посреди нашего брезентового жилища стояла печка‑буржуйка, в которой потрескивали поленья. Над ней на натянутых верёвках сушилась чья‑то одежда.

Я снял куртку и повесил её на вбитый в центральный столб гвоздь и взъерошил слипшиеся волосы. Палатка, изначально рассчитанная на одну эскадрилью, сейчас вмещала лётчиков двух наших неполных подразделений.

Кто‑то из первой эскадрильи уже спал, накрывшись шинелью. За импровизированным столом из пустых снарядных ящиков сидел Артемьев. При свете «коптилки» из сплющенной гильзы он чистил разобранный пистолет ТТ. Рядом Шама и Ара, забыв про усталость, устроили бурный разбор сегодняшнего вылета вместе с Булкиным.

Вася Пупкин, пристроив на коленях потёртый планшет, карандашом торопливо писал письмо. Петя Кожин сидел прямо у самой буржуйки, зашивая дырку на рукаве гимнастёрки. Он‑то и добавлял немного «музыкального» сопровождения в этот вечер.

– Дан приказ ему – на запад. Ей – в другую сторону… – напевал Кожин известную довоенную композицию «Прощание».

В этот момент Петя поднял голову и увидел меня.

– Товарищ командир, мы… вас… тут… – сорвался он с места и подошёл ближе.

Следом за ним потянулись и остальные, обступая меня со всех сторон. Подошёл и Артемьев, убирая пистолет в кобуру.

– Я на задание. Когда вернусь, не знаю. За меня остаётся старший лейтенант Артемьев. Слушаться как меня. Вопросы будут? – уточнил я.

– Николаич, может лучше мне поехать? Пойдём с комполка поговорим, – предложил Сергей Борисович.

– Да. Или может я поеду? Вам здесь надо быть, – «выставил» Булкин свою кандидатуру на роль ПАНа.

– И я бы поехал, – добавил Пупкин.

Такое ощущение, что меня все так и пытаются сберечь. А ещё занять моё место в окопах.

– Благодарю, но вся эта методика наведения предложена мной. Резонно, что мне и ехать к десантникам.

Мы с ребятами ещё немного поговорили, пока на улице не засигналил грузовик. Наверняка тот самый, который должен меня доставить в район Орла. Я со всеми попрощался и вышел на улицу.

Ехать от нашего полка до Нарышкино, где и находились позиции десантников, пришлось через Мценск, а затем и сам Орёл. В мирное время на грузовике ГАЗ‑АА этот путь занял бы четыре‑пять часов. Однако, на момент 26 сентября 1941 года условия были, прямо скажем, экстремальными. Осенняя распутица превратила грунтовые дороги в непролазное месиво, где наша «полуторка» вязла по самые оси. К тому же трассы были забиты колоннами машин, повозок и бронетехникой. Не обошлось и без угрозы с неба.

Постоянно немецкая авиация заставляла нас прятаться при каждом налёте. В общем, обстоятельства сложились так, что добрались мы только днём.

Из штаба корпуса меня сразу направили в 11‑ю воздушно‑десантную бригаду. Представитель от штурмового авиаполка остался в штабе корпуса. Он будет передавать мои запросы на вызов авиации в свой полк.

Штаб был недалеко от населённого пункта Нарышкино. Прибыв туда, меня сопроводили в здание сельского правления, где в подвале и разместился штаб бригады.

Спустившись в подвал, я оказался в самом сердце боевого управления 11‑й бригады. Помещение в подвале было просторное, из старого кирпича. С потолка, дополнительно подпёртого толстыми брёвнами, свисали несколько керосиновых ламп. Узкие цокольные окна были забиты мешками с землёй, оставляя лишь узкие щели. Через них на улицу тянулись десятки чёрных кабелей полевой телефонной связи.

Пространство подвала было условно разбито на отделы с помощью растянутых на верёвках брезентовых плащ‑палаток. За одной из таких импровизированных ширм непрерывно трещали зуммеры аппаратов. И в центре этого отгороженного угла стоял огромный стол, сбитый из досок и пустых ящиков из‑под патронов. На нём была расстелена карта с красными и синими тактическими знаками и стрелками. Сверху на ней лежали компас, курвиметр и огрызки цветных карандашей.

В этот самый момент где‑то снаружи раздались приглушённые взрывы. В подвале всё затряслось, а с кирпичных сводов посыпалась мелкая белая пыль прямо на карту и голову одного из командиров.

Судя по петлицам полковника и его центральному месту за столом, это был командир бригады.

– Да! Не знаю, когда будет авиация. Обещали, но не дают, – громко говорил полковник в трубку полевого телефона.

Сопровождавший меня лейтенант показал мне проходить и шепнул, что комбриг сам начнёт разговор, когда закончит.

– А я тебе где ещё артиллерию возьму⁈ Всё, держаться я сказал, – закончил разговор командир бригады и положил трубку.

Полковник поправил свою командирскую портупею с кобурой пистолета ТТ, которая перетягивала его талию, и посмотрел на меня. На лице комбрига были глубокие морщины, жёсткая щетина и совершенно красные глаза. Он закурил папиросу, зажав её в зубах, отчего и щурился от дыма.

– Что за егерь? – удивился полковник, оценивая мой внешний вид.

Я подошёл ближе и протянул свои документы.

– Командир эскадрильи, старший лейтенант Михайлов. Прибыл к вам в качестве авиационного наводчика.

Комбриг вынул папиросу изо рта, медленно стряхнул пепел прямо на земляной пол и хрипло кашлянул.

– Комэск в 22 года?

– Да, товарищ полковник.

– Солидно. И не жалко командованию было тебя в окопы отправлять?

– Есть приказ, и я его выполняю.

Полковник встал со своего места, обошёл стол и пожал мне руку. В этот момент ещё один взрыв недалеко от здания. И очередная порция пыли и кирпичной крошки посыпалась на наши с комбригом головы.

Но он даже не пригнулся, а только чуть сильнее сжал мою руку и смахнул свободной рукой пыль с моего плеча.

– Полковник Тарасов, командир 11‑й бригады. Добро пожаловать на передовую!