Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 53 страниц)

Глава 3

Такие вызовы среди ночи в штаб никогда не могут быть по хорошему поводу. А если взять во внимание, что «посыльным» по данному вызову был младший лейтенант госбезопасности Руднев, то дело совсем непростое.

Однако, есть причина, по которой мне хотелось бы послать куда подальше особиста с подобными вызовами.

– Вилор Владимирович, время позднее, а мне завтра на вылет. Я же не железный, чтобы совсем не спать. Вызов отложить никак не получится? – спросил я.

– Нет. Давайте поторопимся, Андрей Николаевич. Не вы один спать хотите, – ответил Руднев.

– У вас ещё будет возможность. А вы не против, если мы уточним у вашего начальника, зачем я ему понадобился в такое время? – спросил я.

Руднев посмотрел на Бубнова и вновь повернулся ко мне.

– Вы сами будете звонить? – уточнил Вилор Владимирович.

– А что я теряю? Сейчас у товарища капитана разрешение спрошу обратиться и позвоню.

Тут «проснулся» Бубнов, который вспомнил, что он ещё начальник штаба полка и такие вопросы с вызовами посреди ночи надо уточнять.

Капитан снял трубку телефона УНА‑И и приготовился крутить рычаг.

– Михайлов, успокойся. Сейчас узнаем. Я должен позвонить, товарищ Руднев. Мне никаких указаний по поводу отправки Михайлова не давали, – объяснил Бубнов.

– Ваше право. Пойду воздухом подышу, – сказал Руднев и пошёл на выход из землянки.

В этот момент в комнату вошёл Батя. Вид у командира полка был совсем уж недовольный. Он быстро посмотрел на Руднева, а потом и на меня с Бубновым.

– Что происходит? Зачем машина из штаба приехала? – спросил Алексей Семёнович.

– Не зачем, а за кем. Забираю Михайлова на разговор к начальнику особого отдела, – медленно проговорил Руднев, растягивая слова.

Бубнов держал трубку у правого уха в ожидании соединения со штабом.

– Что не так с Михайловым? Вы его в чём‑то подозреваете или как? – сурово сказал Резников.

– Лично я, нет. А в особом отделе дивизии может быть иная информация, товарищ майор. Я пойду подышу. Душновато, знаете ли.

Руднев иронично вздохнул и вышел из комнаты.

В этот момент Бубнова соединили со штабом и попросил переключить его на особый отдел.

– Товарищ Совин, доброй ночи! 139‑й полк, начштаба Бубнов. Да, товарищ начальник особого отдела, звоню уточнить по Михайлову. Всё верно. Устал лейтенант. Я… я вас понял, Павел Васильевич. Есть!

Начальник штаба опустил глаза и положил телефонную трубку. Судя по всему, отмазаться не получилось. Бубнов достал из портсигара папиросу и закусил её между зубами.

– Сказал, что очень важно и не требует отлагательств.

Батя подошёл ко мне и сел на стул рядом. Вид у него был уставший, а взгляд слегка растерянный.

– Командир, я ж кроме фашистов никого не убивал. Совесть у меня чиста. Ну хотят поговорить, поеду поговорю. Первый раз что ли.

– В дивизию впервые, – сказал Резников.

– Ну, надо когда‑то начинать, – ответил я.

Командир кивнул и хлопнул меня по плечу.

– Машина тебя уже ждёт, Андрей. Езжай и… удачи там тебе, – выдохнул он и протянул мне руку.

Я молча пожал её, встал со своего места и вышел из землянки. На выходе из траншеи меня ждал Руднев. Недалеко от самой штабной землянки уже стоял ГАЗ‑М1, а рядом с ним водитель с петлицами ефрейтора.

– Судя по всему уточнили, так? – спросил Руднев.

– Да. Почему до утра не могут подождать?

– Вопрос не ко мне.

– Ну да. Не вы же в особом отделе работаете. Давайте поедем уже, – произнёс я и пошёл к машине.

Водитель «эмки» вытянулся передо мной и молча распахнул заднюю дверцу. Я забрался на продавленное кожаное сиденье, снял пилотку и прислонился головой к прохладному стеклу. Следом в машину сел особист. Ефрейтор захлопнул за ним дверь с металлическим лязгом.

Пространства в машине было не так уж и много. Так что мы с Рудневым почти соприкасались плечами.

Водитель занял своё место и, не оборачиваясь, плавно отпустил сцепление. Машина дёрнулась и покатила по разбитой грунтовой дороге на выезд с аэродрома.

Хоть и предписывалось по тёмным дорогам ехать без включённых фар, но на «эмке» были узкие щелевые козырьки, выхватывающие из мрака лишь пару метров колеи.

Штаб нашей 8‑й смешанной авиационной дивизии был в пятнадцати километрах восточнее аэродрома в небольшом городке Дубовке.

– Вилор Владимирович, может хоть сейчас скажете, зачем я понадобился товарищу Совину?

– Мне он не говорил.

– А если бы и сказал, то мне всё равно знать не положено, так? – уточнил я.

– Ну видишь, Андрей Николаевич, всё ты понимаешь.

– Ни черта я не понимаю.

За окном в это время проплывала картина прифронтового хаоса начала войны. На западе пульсировало багровое марево. Как раз там, куда сегодня наносили удары наши бомбардировщики.

Про себя же я думал по причине вызова в особый отдел дивизии. Хотели бы меня арестовать, уже предъявили обвинение. Конвой бы был. Да на худой конец, оружие забрали сразу.

Так что меня явно везут для чего‑то… другого.

Сама дорога была забита различным транспортом и людьми. Водитель то и дело притормаживал и сигналил, чтобы уступили дорогу.

В свете луны вдоль обочин мелькали тени красноармейцев с винтовками. Пару раз из мрака выныривал патруль на блокпостах. Водитель приоткрывал окно, молча совал в щель спецпропуск и тут же шлагбаум открывался.

Руднев продолжал сидеть сосредоточенно. Скрестив руки на груди, он смотрел прямо перед собой.

– Знаете, а ведь вы меня удивили во время вашего пребывания в Горьком. Никуда не сорвались из лагеря. Всё время находились в расположении формируемого полка, – начал говорить Руднев.

Я с удивлением посмотрел на Вилора. При чём здесь Горький и я? Хотя… в вещмешке моего предшественника было письмо из какого‑то города.

Точно! Оно было из Горького. Вот только имя отправителя расплылось и разобрать было невозможно. Как и полный адрес. А само письмо я так и не прочитал. Всё как‑то не до него было.

– А куда я по‑вашему должен был пойти? Вы же знаете, что родом я с…

– Конечно, знаю, Андрей Николаевич. Родом вы с Поволжья. Слобода Владимировка Сталинградской области. Место рождения интересное, а родня у вас интереснее вдвойне, – прицокнул Руднев.

– Что вы этим хотите сказать?

Вилор скривил лицо и отвернулся к окну. Как раз мы притормозили, чтобы дать проехать колонне грузовиков.

– Порода у вас заметная, товарищ Михайлов, – произнёс Вилор.

– Вы так о собаках будете говорить, гражданин Руднев. Чтобы вы там себе не надумали, я своей фамилией горжусь.

– И семьёй тоже? – ехидно улыбнулся особист. – Каково это быть сыном человека, который угнетал крестьян, заставляя работать по колено в воде на соледобыче? Три села горбатились на вашу фамилию, а потом вашей семье всё простили за борьбу с басмачами. Такой вы семьёй гордитесь?

Знать бы ещё эту семью. Но то, что настоящий Михайлов был не из простых крестьян теперь уже очевидно.

Но почему‑то в памяти предыдущего Михайлова нет ничего плохого ни об отце, ни о матери, ни вообще о ком‑то из родных. Как будто он один остался носителем фамилии Михайлов.

– Да, я своей семьёй горжусь. А что с вашей семьёй? – уточнил я.

Руднев зыркнул на меня, но с ответом не торопился. Машина вновь стронулась с места и поехала уже гораздо быстрее.

– Ничего. У меня нет никого, – ответил Вилор и вновь уставился в окно.

Больше в дороге он не разговаривал.

Прошло полчаса, прежде чем мы въехали в небольшой городок.

Проехав несколько домов, машина свернула с тёмной улицы. Следом мы повернули во двор какого‑то двухэтажного здания из красного кирпича. Несмотря на отсутствие должного освещения, я смог разглядеть, что это за строение.

Похоже на бывшую школу, которая сейчас была затянута маскировочными сетями. А окна на всех этажах были заколочены крест‑накрест. Сам же двор был заставлен «полуторками» и другими видами автотранспорта. Было даже два штабных автобуса на базе грузовых ЗИС‑5.

«Эмка» подъехала к входу в какой‑то подвал и остановилась, скрипнув тормозами.

– Выходи, – произнёс Руднев и первым вышел из машины.

Стоило мне захлопнуть за собой дверь машины, как сразу же столкнулся лицом к лицу с часовым, который стоял на охране. Тот даже и бровью не повёл, а продолжил стоять как на «часах» под Спасской башней.

– Не задерживаемся, – буркнул Вилор и показал мне пройти внутрь.

На первом этаже жизнь штаба бурно кипела даже в столь позднее время.

В первых помещениях приглушённо стрекотали пишущие машинки и гудели голоса телефонисток.

Чем дальше мы шли по коридору, тем гул всё нарастал. Из кабинета в кабинет перебегали люди с бумагами и срочными телеграммами. Все в поту и с красными от недосыпа глазами. Многие были похожи на енотов, настолько выделялись мешки у них под глазами.

Я проходил мимо одного из кабинетов, как вдруг со мной столкнул знакомый мне человек.

– О! Ты чего тут делаешь, лейтенант? – спросил он, протягивая мне руку.

Я быстро поздоровался с ним. Это был майор Захаров, инспектор по воздушно‑стрелковой службе, который приезжал в наш полк ставить задачу для налёта на Духовщину.

– Не спится, товарищ майор, – ответил я.

– Ага. Или не дают поспать, – с укором взглянул он на Руднева.

– Не задерживайте нас. Мы спешим, – сказал Вилор.

Я попрощался с Захаровым, и мы с Рудневым пошли дальше по коридору. Но пройдя несколько шагов, он показал мне свернуть влево. Мы свернули в узкий боковой коридор, который вёл к обшарпанной бетонной лестнице. Она в свою очередь вела вниз.

С каждым шагом в подвал сырость усиливалась. Редкие лампочки тускло горели в плафонах. Но ещё больше пахло продуктами жизнедеятельности мышей.

– Воздух спёртый.

– Это же подвал. Тут без крыс не обойтись, – ответил Руднев.

Через минуту мы свернули в небольшое помещение, где стоял небольшой стол.

– Доброй ночи, Вилор Владимирович, – поприветствовал Руднева дежурный в звании сержанта госбезопасности.

– Сиди. Оформи нас, – сказал Вилор.

Сержант присел и сразу же включил тусклую лампу с зелёным абажуром и придвинул толстый журнал.

Руднев повернулся ко мне и подошёл ближе.

– Вам необходимо сдать оружие. Сами понимаете, на объектах НКВД действуют строгие правила.

– Разумеется, – ответил я, расстегнул кобуру, достал свой ТТ и положил перед сержантом госбезопасности.

Дежурный убрал пистолет в металлический сейф, сделал отметку в журнале и протянул мне номерок.

– Теперь подождите. Я доложу о вас, – сказал сержант и снял трубку телефонного аппарата.

Он быстро связался с кабинетом и спросил разрешение нам войти.

– Есть, товарищ начальник особого отдела, – произнёс сержант госбезопасности и положил трубку. – Вы можете проходить. Но только один.

И в этот момент он смотрел не на Вилора, а на меня.

– Прошу вас, товарищ лейтенант, – показал дежурный на дверь.

Как‑то уж совсем неожиданно. По лицу Вилора тоже не скажешь, что он удивлён.

– Жду вас здесь, Андрей Николаевич, – сказал он и присел на стул у стены в узком коридоре.

Я нажал на латунную ручку, распахивая дверь, и сделал шаг внутрь.

Помещение было освещённой плохо. Единственным источником света была большая лампа на столе у дальней стены.

У дверей стояли двое красноармейцев с винтовками Мосина и не сводили глаз со стола.

Там сидел Павел Васильевич Совин. Старший лейтенант госбезопасности. Он махнул мне, чтобы я подошёл к столу ближе. Сам же он прижал к уху тяжёлую эбонитовую трубку телефонного аппарата и молча кивал.

– Да, именно так, – громко сказал Совин своему собеседнику по телефону.

Рядом с ним стоял невысокого роста парнишка в очках с петлицами ефрейтора и внимательно разглядывал имущество, разложенное на столе.

Я сделал пару шагов вперёд и остановился, поравнявшись с ещё одним человеком в этой комнате. Он сидел на стуле напротив Совина.

– Да, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга. Сейчас находится у меня. Да, удовлетворили просьбу. Нужный человек прибыл.

В этот момент я начал понимать, что происходит. На столе перед особистом дивизии лежали непростые предметы. Это были личные вещи немецкого лётчика.

Совин поочерёдно перебирал солдатскую книжку Зольдбух, рассматривал Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами. А ещё внимательно разглядывал личный номер и наколенный планшет этого немецкого пилота, который сидел перед Совиным.

Он совершенно не походил на какого‑то «арийского воина», которыми пыталась представить своих пилотов пропаганда Третьего рейха. Это был худощавый, сутуловатый молодой человек. На вид лет 28–30. Среднего роста. У него было бледное, серьёзное лицо с резкими чертами, высокий лоб с залысиной и тёмные, зачёсанные назад волосы.

Он больше напоминал молодого учёного или священника, чем пилота Люфтваффе.

На нём не было кожаной лётной куртки. Он сидел перед Совиным в серой рубашке, испачканной сажей и глиной. Однако, держался этот немец неестественно прямо.

– Понял. Немедленно отправить к вам. Сделаем, – сказал Совин.

Старший лейтенант госбезопасности медленно положил трубку на рычаги, достал из кармана платок и вытер со лба пот, который выступил в процессе разговора.

Видимо, Павел Васильевич сейчас разговаривал с самим товарищем Абакумовым – начальником Управления особых отделов НКВД Советского Союза.

Совин выдохнул, и посмотрел на меня.

– С тобой хочет поговорить. Познакомься, Андрей. Господин оберст Вернер Мёльдерс.

Сказать, что я обалдел, ничего не сказать.

Но уж слишком невероятное должно было быть совпадение, чтобы вот так передо мной сейчас сидел тот самый Вернер Мёльдерс.

Его также знали по прозвищу «Папочка». Именно так его прозвали подчинённые. Он фанатично заботился о своих лётчиках, лично вводил новичков в бой, оберегал их и учил тактике, запрещая бездумно рисковать ради личного счёта.

– А что он тут делает? – спросил я у Совина.

– Ну… пока что сидит. Но скоро его увезут в Москву. А пока он сильно захотел поговорить с тем лётчиком, который его сбил. Говорит, это для него очень важно. Начальство сверху, после моего доклада, сказало тебя доставить. Так что общайся, – развёл руками Павел Васильевич.

Он быстро сгрёб со стола все вещи Мёльдерса и встал, доставая папиросу и портсигара.

Мёльдерс упёрся руками в колени, тяжело приподнялся на ноги и повернулся ко мне.

– Вы тот самый пилот, который сегодня утром вступил со мной в бой? – спросил Мёльдерс.

Его слова мне перевёл ефрейтор, но этого не требовалось. Мой предшественник знал немецкий. Но знал его и Совин. Тем не менее услугами переводчика он пользовался.

– Да, – ответил я.

Вернер улыбнулся и осмотрел меня с ног до головы.

– А я думал, что я самый вундеркинд в мировой авиации. Сколько вам лет, лейтенант?

– 22 года.

Мёльдерс улыбнулся и посмотрел по сторонам. Будто бы искал подсказку, что ему ещё спросить у меня.

– Не думал, что меня такой молодой человек может победить. В манёвренном бою на малых высотах ваш тяжёлый ЛаГГ‑3 не мог так огрызаться. А вы смогли. Как это у вас получилось?

– Нас так учили, – ответил я на немецком.

Оберст заулыбался ещё сильнее, а Совин продолжил ходить вдоль стены. Думаю, что он очень внимательно слушает наш разговор.

– Лично вас учили серьёзно. А вот того пилота на борту номер 81 явно не совсем хорошо тренировали. Ему не место было в авиации совсем. Так что это был закономерный итог.

Он так спокойно говорит о гибели Вихрова, будто это всё было тренировкой или игрой. Дать бы этому козлу Мёльдерсу по морде, чтобы он снизил свою самооценку.

Но в Москве могут расстроиться, что такого «самородка» избили.

– Вы тоже были сбиты. Значит, вы не так хороши, как о вас говорят.

– Всё что вы скажете, уже не важно. Скоро мы победим, великий Третий рейх распространит своё влияние на Советскую Россию. Моё поражение ни к чему вас не приведёт.

Я кивнул и посмотрел на Совина. Понятно, что говорить мне с Мельдерсом много мне не дадут.

Мог бы я ему сказать, что ему повезло остаться в живых. Ведь в ноябре 1941 года он бы погиб в авиакатастрофе.

– Как минимум оно привело вас в плен. Где вы и останетесь, – ответил я.

В этот момент Мёльдерс прокашлялся и сделал ко мне шаг. Совин напрягся, а один из красноармейцев на входе сильнее сжал ремень винтовки.

– Ваш манёвр, господин Михайлов, был великолепен. Вы переиграли меня и за это заслужили уважение вашего противника. Поединок был честным, и я хочу выразить вам своё уважение, – произнёс Мёльдерс и протянул мне руку.

Провоцирует меня, господин оберст. Лично для меня нет такой реальности, где бы я смог пожать руку фашистскому лётчику.

– Вы ведь расстреливали колонны с людьми, лётчиков, спасшихся на парашюте, и многое другое. Ваши солдаты жгут наши дома и убивают мирных людей. И теперь вы предлагаете мне пожать вам руку?

– Мы пришли освободить вас. Это адекватная цена.

– Тогда вы псих и безумец, раз так считаете. И место вам либо в лечебнице, либо на кладбище, – ответил я.

Мёльдерс даже открыл рот от удивления, но руку так и не убрал. Я же повернулся к Совину.

– Разрешите идти? – спросил я.

– Идите, Михайлов.

Я развернулся и направился к двери.

– Это всё равно ничего не изменит, Михайлов. Ваша страна погибнет так или иначе. И единственное, что я вам могу пожелать, это не сойти с ума от поражения, – громко сказал мне вдогонку Мёльдерс.

Я развернулся и решил ответить ему.

– А я вам желаю дожить до победы. До нашей победы.

Глава 4

Спустя час меня привезли обратно на аэродром. Проехав через КПП Тройкино, чёрная «Эмка» притормозила недалеко от штабной землянки. Водитель заглушил машину и вышел на улицу, оставив меня и Руднева вдвоём.

– Доброй ночи! – произнёс я и открыл дверь ГАЗ‑М1.

– Задержитесь на минуту, Андрей Николаевич, – остановил меня Вилор.

Что ещё он мне забыл сказать, я понятия не имел. Наверняка сейчас будет говорить, мол «держите язык за зубами», «этого визита не было» или «вам оказано высокое доверие».

– Вилор Владимирович, лейтенанту Красной Армии вроде меня о режиме секретности говорить не надо. Всё и так понятно, – опередил я Руднева, не закрывая двери.

– И что же вам понятно?

Я аккуратно закрыл дверь.

– Тут всё просто. Господин оберст Мёльдерс – важный человек. Его пленение важны как в военном, так и в политическом плане. Так что вашему начальству никак нельзя его потерять. Тем более, что сейчас разведка Германии работает на максимальных оборотах. Того гляди и захотят освободить по дороге в Москву «Папочку».

– Это хорошо, что вы настолько проницательны. Тем не менее вы должны понимать, насколько теперь будут принципиальны лётчики 51‑й эскадры.

С Вилором можно согласиться. Потерять своего «Папочку» немцы явно не рассчитывали. Так что можно ожидать от них более решительных действий против нашего аэродрома. Я уверен, что им доведут, с какого аэродрома взлетели ЛаГГи. Не так уж и много мест базирования таких истребителей на Западном фронте.

– Мы всегда готовы, товарищ Руднев. Ещё раз, доброй ночи!

Вилор молча кивнул, и я вышел из машины. Закрыв дверь и попрощавшись с водителем ефрейтором, я направился к штабной землянке. Доложить о прибытии командиру бы не мешало.

В воздухе пахло бензином и болотной сыростью из леса.

Высоко в небе, среди россыпи звёзд, гудели двигатели. Звук был пульсирующий, «рваный», как будто по небу трактор едет. Наверняка это шли на запад наши бомбардировщики ТБ‑3.

– Наши летят, – услышал я голос из траншеи.

Я повернулся и увидел стоящего с папиросой в руке Резникова. Командир аккуратно прикрывал ладонью огонёк, чтобы не демаскировать себя.

– Приятный звук.

– Да. Почаще и побольше бы так, но пока не получается, – ответил Алексей Семёнович, затушил окурок и вышел из траншеи.

Командир вытянулся, расстегнул гимнастёрку и посмотрел в сторону лётного поля. Там сейчас кипела работа.

Под навесами из маскировочных сетей, при тусклом свете керосиновых ламп «Летучая мышь» и карманных фонариков, суетился весь инженерно‑технический состав. Со всех сторон доносился стук по дереву, скрежет металла и тихий мат мотористов.

– Вставляй. Да не туда… Да не сюда! Да чтоб у тебя руки отсохли! Куда ты вставил⁈

– Куда ты стучишь⁈ По голове себе постучи!

– Крути. Ещё крути, давай. И ещё крути! Тьфу, твою ж бабушку. Вот ты молодец, докрутился.

И всё в подобных тонах и репликах. Где‑то на краю лётного поля вдруг оглушительно загудел Як‑1. Затем поднялся вой, стук, треск и двигатель этого самолёта «захлебнулся».

– Много нового узнаёшь об авиации, когда вот так ночью слушаешь звуки аэродрома, – сказал я командиру.

– Эт точно, Андрей. Я смотрю, ты быстро вернулся, – хрипло сказал Резников прокашлявшись.

– Много вопросов мне не задавали.

– Понятно. Но и о причине вызова не скажешь, так?

– Верно, – кивнул я.

Резников по‑отцовски сжал моё плечо.

– Иди к себе в палатку. Сегодня был непростой день. Спать тебе три часа осталось. Механики сказали, что к утру твой борт сделают. На завтра есть особое задание для тебя. Спокойной ночи.

– Доброй ночи, товарищ командир, – ответил я.

Резников выдохнул и спустился в землянку.

Сразу в палатку я не пошёл. Решил проведать свой самолёт и механика Акимовича.

Мой ЛаГГ стоял на основной стоянке, среди таких же повреждённых, но не поверженных самолётов. На лопасти винта висела замаскированная «летучая мышь». Старшина Донских всё сделал, чтобы ни один луч случайным бликом не ушёл в ночное небо.

Подойдя к самолёту, я обнаружил, что Акимович трудится не один.

С ним рядом был молодой моторист. Паренёк стоял у открытых капотов двигателя и пытался заправить тяжёлую патронную ленту в приёмник пулемёта Березина.

– Куды ж ты её ломаешь, малец⁈ Тю на тебя! – прозвучал громкий голос Акимовича, который вылез из‑под брюха самолёта с помятым ведром.

Судя по запаху, в ведре был был казеиновый клей.

– Да что я, Степан Акимович⁈ – развёл руками моторист.

В наших боевых условиях, когда острая нехватка рук техсостава, моторист мог и вооружением заниматься, пока специалист в этой области занят другими делами.

– Это ж тебе не кобыла с поводьями, а лента УБС. Ты ж направляющий ролик зараз свернёшь.

– Ну так перекашивает её. Звено тяжёлое, застревает в рукаве… – оправдывался паренёк.

Акимович тяжело вздохнул, сдвинул на затылок пилотку и подошёл к молодому мастеру. Он аккуратно помог парню взять ленту и начал осматривать её.

– Гляди сюды. Она ж у тебя на сухую не пойдёт. Угол подачи какой, бачишь? А ты её вытягиваешь, как того кота за хвост.

Старый механик перехватил ленту. Он смазал направляющие и коротким движением вставил в приёмник. Раздался громкий металлический щелчок.

– Оружие, оно ж дюже ласку любит, да угол точный, – поучал Акимович парня, похлопывая по казённику.

– Эт у вас дядь Стёпа всё так просто.

– Просто мне, потому что я с душой к машине отношусь. Вот как к тебе, сорванцу, так и к ней. А будешь дурную силу прикладывать, то и самолёт от тебя сторониться буде. И самое плохое – может пулемёт в бою клина поймать, и командира нашего по твоей вине собьют. Вразумил?

Молодой парень кивнул и пошёл заниматься уже пушкой ШВАК. Я подошёл вплотную, положив руку на руль высоты.

– Дядь Стёп, а правда, что ваш командир звена Михайлов уже десяток фашистов сбил?

– Дюже гутаришь, малец. Николаич о своих победах не глаголит. Да и сейчас все сбивают, если в живых остаются, – тихо ответил Акимыч.

Ещё немного таких хвалебных речей в мою сторону и я точно покраснею.

Старшина густым слоем промазал края вырезанного места повреждения на фюзеляже. Следом наложил заплатку из свежей авиационной фанеры, которую подогнал точно по размеру, и намертво стянул её небольшими струбцинами.

– Говорят, что он сегодня и вовсе сразу троих сбил. Мол, даже сам Василий Иванович Коровин столько не сбивал. Да и Батя с комиссаром им восхищались за ужином.

– А чего ж не восхищаться? Лейтенант молодой и здраво мыслит. И самолёт старается всегда сберечь. Вон недавно он на одном колесе сел. Всё сделал, чтобы машину сохранить. Вот это человек! – ответил старшина молодому мотористу.

– О, да! Жаль, что его особист забрал куда‑то. Говорят, что арестовали.

– Так, ты уже пургу гутаришь. Никто его не арестовал. Видел я, что Николаич сам в «эмку» сел, а не под охраной.

– Да⁈ Тогда зачем его увезли? Ой и наговорил кто‑то на Михайлова. Такого мужика и под расстрел, – качал головой моторист.

Вот уже и слухи обо мне пошли. Следующим этапом будут легенды и небылицы.

– Добрейших вечеров, труженики, – поздоровался я.

Моторист от неожиданности чуть не прищемил себе пальцы капотом от двигателя, когда вздрогнул от неожиданности.

В этот же момент Акимович повернулся в мою сторону и приветливо махнул рукой.

– Командир, как живой! А мы туточки ленты укладываем. Вот, и раны замазываем. Летать будеть как новенький,

– Тебе доверяю, Акимыч. Что там радиатор?

– Радиатор любо работать будет. Дюже ручаюсь.

Я кивнул и прошёлся вокруг самолёта. Моторист всё это время смотрел на меня с восхищением. Будто перед ним герой из былинных сказок.

– Ты Акимыча слушай. Он ерунду не посоветует. Ну и я буду доволен, что не клинит пушка или пулемёт.

Моторист поправил измазанными руками пилотку и вытянулся в струнку, отдавая мне воинское приветствие. Или, как это называется в текущих документах, «отдал честь».

– Командир, отдохни. День был тяжёлый. Тебе, Николаич, спать трошки осталось, – сказал мне Акимович и я, попрощавшись с мужиками, пошёл в сторону палатки.

Однако, далеко я не ушёл. Меня догнал молодой моторист.

– Товарищ лейтенант, тут вас спрашивали вечером. Раза три приходила. Старшина Донских видел, и я видел. Вот как вас прям.

– Кто приходил? – уточнил я.

– Ну товарищ старший военфельдшер. Наталья Андреевна со своей сумкой приходила и спрашивала вас.

– А чего хотела, не сказала?

– Так… ведь… сами знаете, что старшим в за…

– Можешь не продолжать. Я понял, что ты не спрашивал. Спасибо, боец, – улыбнулся я и отпустил моториста.

Вот ещё и товарищ Рубель меня ищет с сумкой своей. Сегодня я нарасхват.

Через пару минут я был уже рядом с палаткой. Аккуратно откинул жёсткий брезент и бесшумно шагнул внутрь. Внутри, помимо спёртого запаха пота, пахло забористой махоркой.

За столом в центре палатки сидел Коровин. Комэск без верхней одежды, в одном нижнем белье и сутулился над какой‑то бумагой. Его гимнастёрка с петлицами майора висела на спинке стула, а звезда героя переливалась в свете от коптилок стоящих на столе. В зубах у него дымилась зажатая самокрутка, пепел с которой падал прямо на стол.

Василий Иванович повернулся в мою сторону, улыбнулся и подмигнул мне.

– Непотопляемый ты, Андрюха. И тут выкрутился? – спросил Коровин, намекая на мой визит в особый отдел дивизии.

– Не так был страшен вызов в штаб, как вы его все себе представляли, – ответил я и опустился на большой ящик рядом со столом.

– Да уж. Ну ладно, тогда о чём же беседовали? – спросил комэск, продолжая писать на листке бумаги.

– О жизни.

Коровин поднял на меня глаза и улыбнулся, продолжая зажимать в зубах самокрутку.

– Ну я так и думал. Можешь мне не рассказывать. Я тоже видел, куда упал самолёт того немецкого «эксперта». Так что говорить не нужно, зачем так срочно тебя забирали в штаб.

Раз Коровин догадался, то это хорошо. Мне тогда не нужно будет твёрдо стоять на своём и не рассказывать.

– Так, я закончил, – произнёс Василий Иванович и с нажимом вывел химическим карандашом последнюю строку на тетрадном листе.

Только сейчас я заметил, что находилось перед комэском на краю топографической карты. Это была маленькая кучка вещей – всё, что осталось от сержанта Евгения Вихрова и двух других погибших сегодня лётчиков нашего полка.

– Написал родным Петрова. Не стал, как в официальной похоронке писать. Рассказал в письме, что бился он как… как зверь в общем. Ну и что отомстим.

Я внимательно рассмотрел личные вещи погибших.

– Немного нажили ребята, – тихо сказал я, смотря на личные вещи ребят, аккуратно сложенные в три стопки.

У кого‑то была стопка домашних писем, туго перевязанных ниткой, кто‑то хранил у себя том «Как закалялась сталь» Островского. У Вихрова вещей тоже было немного. Это были блокнот со справочными данными, неотправленные полученные письма. А поверх всего этого лежала небольшая фотография смеющейся темноволосой девушки, бережно обёрнутая в тонкую кальку.

– Его невеста? – спросил у меня комэск.

– Говорил, что девушка. В Москве она у него.

Коровин кивнул и затушил самокрутку. Щека комэска нервно дёрнулась. Он молча дотянулся до пустой койки Вихрова, взял его застиранную пилотку и бережно накрыл вещи.

– Нас мало осталось. Был 21 борт, а на текущую минуту осталось 12 в строю. Ещё и 7 лётчиков потеряли за эти дни, – сказал Василий Иванович.

– А враг рвётся к Москве.

– Думаю, Андрюха, что скоро и мы перебазируемся отсюда. Хоть у нас и получается задавать немцам взбучки, но у них пока перевес. Так что нас ждут тяжёлые дни. А может, и месяцы. Отдыхай, – сказал Коровин, встал со своего места и пошёл спать.

Я быстро разделся и тоже отправился к своей кровати. Рядом была койка Вихрова, которая теперь будет пустовать. Как и ещё несколько кроватей в нашей палатке.

Только лёг на топчан, как меня пробили воспоминания. Будто что‑то хотел сделать очень важное. Бросив взгляд на письма на столе, я вспомнил.

– Письмо, – прошептал я и встал с топчана.

Кровать громко скрипнула, разбудив ещё не успевшего глубоко провалиться в сон Коровина.

– Ты чего, Андрюха? – шепнул он, видя, как я встал и полез в свой вещмешок.

– За письмо своё вспомнил. Прочитаю перед сном.

– Пф! Это то, с которым ты ещё до войны таскался? Каждый день перечитывал и всем его пересказывал. Я даже помню, что оно тебе из Горького пришло.

Видимо, мой предшественник радовался этому письму, как найденному большому сокровищу. Раз уж даже комэск помнит о нём, почему тогда мне память об этой весточке не напомнила.

Коровин перевернулся на другой бок и снова засопел. Я же достал письмо и сел за стол, чтобы свет был лучше.

Конверт был надорванный. Адресные строки расплылись, и названия прочитать было невозможно. Как и имена отправителя и получателя.

Я вытащил само письмо из разорванного конверта и раскрыл его.

– Здравствуй, мой дорогой… брат⁈ – удивился я, сказав вслух.

– Блин, Андрюха, ты чего не спишь? – шикнул на меня Переяслов.

– Читаю. Отдыхайте, Сергей Васильевич.

– Спасибо, что разрешил, – недовольно проворчал он.

– Пожалуйста, – ответил я.

Судя по первым строчкам письма, у моего предшественника есть родная сестрёнка. И живёт она в Горьком.

Сестру зовут Мария. Сколько ей лет я вспомнить не смог. Возможно, даже погодки мы с ней.

«Представляешь, меня взяли на завод! Да, тот самый который самолёты выпускает. Должность – электромонтажник. Буду собирать для наших лётчиков приборные доски и прокладывать бортовую проводку. Сказали работа аккуратная, тонкая, как раз для моих женских рук. А вдруг, тот самолёт, который соберу и я, достанется тебе? Вот это будет номер!», – рассказывала в письме Маша.