Текст книги "Командир. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Михаил Дорин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 53 страниц)

Глава 26

Кораблёв продолжил ставить задачу и показывать маршрут. То что он мне предложил, я не совсем считаю правильным.

– Первый и самый основной момент – вам придётся ждать окна в облачности, иначе в такую хмарь фотоаппарат АФА ничего не снимет. Полетите, как только прояснится небо.

– Этого можно ждать очень долго, – сказал Коровин, присаживаясь на стул и доставая папиросу.

– И тем не менее, придётся. Михайлов, маршрут у вас следующий. Взлёт из Льгова, набор высоты 2000–3000. Далее проходишь на северо‑запад до Трубчевска. Там всё спокойно, так что встреч с мессерами быть не должно…

– Правильные слова – не должно, – откликнулся сразу на эту фразу Коровин.

– Это спокойный лесной участок, где можно скрытно пересечь линию фронта, Василий Иваныч, – поправил его Кораблев.

– Никто и не спорит с этим, Захар Василич.

Майор из разведотдела прокашлялся и продолжил доводить маршрут.

– Кхм… от Трубчевска выполняешь отворот на юг и полёт вдоль реки Десна к Шостке, а затем к Глухову. Возвращаться во Льгов будешь по кратчайшей прямой через Рыльск. Всё что сфотографируешь, сразу в полевую лабораторию. Мы её уже во Льгов отправили. Как потом передать снимки, это уже наша забота. Вопросы?

Начальник отделения из разведотдела 50‑й армии внимательно на меня смотрел, ожидая какой‑то реакции на поставленную задачу. Я же смотрел на него так же.

– Товарищ майор, я всё понял. Где и что смотреть мне ясно, – ответил я.

Кораблёв прокашлялся и посмотрел на Коровина. Как будто теперь Василий Иванович должен ему что‑то сказать.

– Старший лейтенант Михайлов… Тут такое дело… Даже не знаю, как вам и сказать. Ваш нынешний командир и командир прошлый, мне говорили о вашей проницательности. Мол, вы можете что‑то нам предложить интересное…

– Или не совсем законное и уставное, – добавил Коровин.

– Вот‑вот! Так, я вас слушаю, какие у вас есть мысли по маршруту разведки. Может, хотите что‑то поменять?

Сейчас уже 22 сентября 1941 года. Танковая группа Гудериана уже начала скрытый манёвр, и чем дольше командование будет отрицать нахождение больших сил в лесах на Орловско‑Тульском направлении, тем меньше шансов удержать фронт. Так что я решил, что нечего долго думать и ответить прямо.

– Захар Василич, так раз потеряли самолёты примерно здесь, надо прям туда и лететь. Чего ходить вокруг да около.

– Мысль верная. А где предлагаешь пересечь линию фронта?

– Примерно… здесь, – показал я на юго‑запад от Рыльска.

Кораблев задумался, но возражать сильно не стал. Хотя здесь и позиции подразделений 13‑й и 40‑й армии.

– Мы согласуем этот вылет с соседями. Только без нашей команды не вылетать. Ну а ты думаешь, что одним‑двумя самолётами сможешь пройти на высоте 2000 метров, снять нужные кадры и не быть сбитым мессерами? Там у некоторых получалось пройти, но недалеко. Снять ничего не вышло. Только говорят, что видят подразделения, а чёткой информации нет.

Разворачивать целые дивизии и делать передислокацию войск по всей линии фронта – не шутки. И «показаний наблюдателей» маловато будет. Нужны фотографии.

– Вы же меня и посылаете, чтобы я вам сведения привёз. У меня встречное предложение – надо лететь в плохую погоду, – предложил я.

– Что за бред! Ты какие нам снимки покажешь тогда? Мы ни тени не сможем разобрать, если объекты скрыты, то и контрастность не увидеть, – отмахнулся Кораблёв.

– Правильно. И немцы ведь думают также, – ответил я.

В этот момент Захар Васильевич пригрозил мне пальцем, но сразу же перестал. Мысль ведь я дельную ему предложил.

– Вы лучше меня знаете, как можно скрыть перемещение войск. Ночью лететь и фотографировать само собой ерунда. А вот днём, при низкой облачности, это позволит мне пройти над головами немцев и…

– Оградит максимально тебя от атак истребителей сверху. Если они найдут тебя под облаками, то тебе будет проще уйти. Мысль хорошая, – закончил за мной Кораблёв.

– А я вам говорил, – подмигнул ему Коровин.

Ещё раз согласовав маршрут, я его себе обозначил на карте. Кораблев, попрощался со всеми и вышел из землянки. Его уже ждал для перелёта штабной У‑2.

Коровин пожелал мне удачи, пожал руку, и я направился на стоянку. Там как раз должна была закончить вылеты вторая четвёрка. Подойдя к самолётам, я увидел, как в очередной раз кто‑то из моих лётчиков негодует.

Я меньше суток их командир, а они продолжают «перлы» бросать.

– Я вправо, а она влево. Я влево, а она вправо. И тут я понял и решил вообще убрать эту «дерзкую» кожаную папку, которую почему‑то мы все называем планшет. Негодяй он, – показывал Арарат всем свой элемент снаряжения.

Лейтенант Рустамов тоже недовольно тряс планшетом.

– Короче, он мне тоже вечно мешает. Особенно во время манёвра. Куда я его только не засовывал. Ты, Шама, даже таких мест не знаешь.

– Настолько далеко? – удивился Шамиль.

– Настолько глубоко, – посмеялся Вагиф Рустамов, а вместе с ним и остальные.

Надо бы заняться снаряжением ребят. Хотя бы тех, кто останется в Клоково.

Только я начал подходить к ребятам, как все быстро выровнялись, а Рустамов подошёл ближе, чтобы доложить по вылетам.

– Андрей Николаич, все слетали. Оценка – не ниже «отлично», – сказал радостный Вага, но я был вынужден его огорчить.

– «Отлично», говоришь. Кто у нас только летает на такую оценку, знаешь? – спросил я.

– Эм… вы? – улыбнулся Вага.

– А я бы вам «шесть» поставил, командир. Когда вы нам покажете этот ваш манёвр «я того фрица обкрутил»? Ну, в смысле, «кадушку», – добавил сержант Мусаев.

– Не сегодня точно. Так вот, Вагиф, на «отлично» летают только птицы, понял?

– Да, командир, – кивнул Вага.

Я посмотрел на оборванный ремешок планшета у него в руках и оглядел всех остальных парней. Инженеры продолжали готовить к вылету нашу четвёрку самолётов, так что немного времени у нас есть.

– В землянку все, – произнёс я и подозвал одного из мотористов.

Паренёк подбежал ко мне и начал представляться.

– Да, товарищ командир, ефрейтор Вжиков явился! – отрапортовал он.

– Вжиков. Хорошая у тебя фамилия. Значит и с задачей справишься быстро. Сапожное шило, «цыганскую» иглу с широким ушком, и «дратву». Последнее знаешь, что такое?

– Да. Нить такая прочная. У укладчиков есть или у сапожников.

– Вот и молодец. Потом с этим всем в землянку.

– Да, товарищ командир, – сказал Вжиков и убежал выполнять задание.

Пока его не было, я быстро провёл разбор полётов. Вылеты второй четвёрки оценивал уже по докладу лейтенанта Рустамова и наблюдений Артемьева.

Естественно, что ошибки были на посадке у ребят, но дело «наживное». Одно только плохо, что времени у них на подготовку нет. Это пока нас сейчас отправляют только на разведку, а потом ведь предстоит и работать по противнику.

Вжиков принёс мне всё необходимое, и я разложил на столе перед ребятами всё, что нужно для работы.

– Кто знает, как нам сделать планшет удобнее? Сергей Борисович, вы с высоты своего опыта не знаете? – спросил я у Артемьева.

– Я такого никогда не делал, но «самоделки» такие с планшетом встречал.

– Ну тогда приступим. Показываю вам всем один из ла… эм… «жизненный взлом», так сказать, – сказал я, чуть не произнеся «лайфхак».

– «Взлом»? – удивились все, услышав от меня такое интересное словосочетание.

– Ну да. Можно ещё назвать «рационализаторское предложение», – начал я показывать взятые утром на складе резинки от старых лётных очков.

Я вытащил карту и начал проделывать дырки в тыльной стороне планшета.

– Родной плечевой ремень в тесной кабине ЛаГГа почти как удавка. Ещё и за ручку управления цепляется, – объяснил я, пришивая резинки к планшету.

– Вообще неудобно, командир, – покачал головой Пупкин.

– Поэтому мы его изменим. Пришиваем сзади две петли из резинки.

Ребята смотрели внимательно на такую модернизацию уставного снаряжения. Хоть я и не изобретал им «велосипед», но они были удивлены.

Когда я закончил, то продемонстрировал всем переделанный планшет.

– Пришили резинки и натягиваем «нашу папку с картой» на ногу. А вот этот кожаный тренчик, цепляем за поясной ремень, – показал я наглядно, как будет выглядеть планшет на ноге.

Хачатрян почесал затылок, недоверчиво разглядывая самоделку. А больше всех удивился Шамиль.

– Вай, командир, а вот если у меня нога крепкая. Толстая, как ствол старого чинары. Эта резина всю кровь пережмёт ведь. Буду в бою педаль давить, а нога скажет: «Э, нет, Шамиль, я спать пошла!» Как я тогда мессера крутить на пальце буду, а?

– Резинки отлично тянутся, ничего не пережмёт.

Далее решил посмотреть на изменение в планшете лейтенант Рустамов.

– Командир, идея – чистое золото! Как сын уважаемого человека говорю. Только зачем эти верёвочки, карабинчики? Сюда надо хорошую седельную пряжку ставить.

А вот Арарат придумал иной вариант применения ремешкам.

– Вообще, если эту систему после победы в Ереване у меня на базаре продавать как подтяжки для настоящих мужчин… Вай‑мэ! Мы, командир целый ЛаГГ купим! Личный!

– Ну ты и торгаш, – добродушно сказал Артемьев.

Я тоже улыбнулся и посмотрел на часы. Пора нам было уже и выдвигаться к самолётам. Механики вот‑вот должны были подготовить их к вылету.

– Итак, чтобы к нашему возвращению все с такими планшетами ходили. Теперь по задачам.

Я быстро всем рассказал, куда и кто убывает. Рустамова оставил за старшего. Через 15 минут в воздух взмыла белая ракета, и мы начали запускаться на перелёт во Льгов.

Менять пары я не стал, но на разведку предупредил, что со мной полетит Артемьев, как более опытный и имеющий больший налёт в плохих условиях.

Взлёт первыми произвели мы с Васей. С Пупкиным ещё раз прошли по кругу, чтобы он почувствовал в очередной раз управление, и начали выходить правее нашего лётного поля.

– 23‑й, взлетаем, – сквозь треск эфира услышал я голос Артемьева.

– Мы идём правее полосы, – подсказал я, наблюдая, как по грунту разбегается сначала один, а затем и второй ЛаГГ‑3.

Вскоре в зеркале заднего вида появились два силуэта нашей ведомой пары. Старший лейтенант Артемьев со своим ведомым Славой Булкиным вышли на заданный курс, и мы начали отходить в район Льгова.

– 88‑й, за вами идём, – сказал Артемьев, называя мой позывной.

– Понял тебя, 23‑й.

Перед вылетом мне предложили придумать себе словесный позывной, но пока что я не сподобился на выдумки. Пускай пока будет 88‑й.

– Скорость держим 330, – произнёс я в эфир.

Погода стояла хмурая. Тяжёлые, свинцовые облака висели на высоте 400 метров. Так что нам пришлось лететь на высоте 200–250 метров.

Навигацию в таких условиях приходилось вести по наземным ориентирам. На правом колене я уже закрепил планшет с полётной картой.

Главным ориентиром для нас была железная дорога, тянущаяся на юг, в сторону Орла и Курска. Я постоянно сверял курс по компасу КИ‑10 и засекал время по бортовым часам.

Внизу проносились унылые осенние пейзажи. Вокруг были пожелтевшие перелески, раскисшие от дождей грунтовые дороги и серые нити рек.

Расстояние от Тулы до Льгова по прямой составляло около 320 километров. Так что с учётом всех отворотов, маршрут занял у нас ровно пятьдесят пять минут. Вскоре и погода улучшилась. Облачность была теперь не такая низкая, и впереди показались рельсы крупного железнодорожного узла и извилистое русло реки Сейм.

В этот момент я заметил, насколько улучшилась погода.

– 88‑й, облачность поднялась, – сказал в эфир Артемьев.

– Вижу, 23‑й, – ответил я.

Воздушное пространство над Льговом охранялось серьёзно. Всё же, здесь узловая железнодорожная станция и удары немецкой авиации были не редкостью. Так что надо было себя обозначить.

– Пасека, я 88‑й, на связь, – запросил я дежурного по старту на аэродроме Льгов.

Его вполне могло не быть, но меня тогда должны были слышать ПВОшники. Я предусмотрительно выстрелил зелёную ракету, чтобы обозначить себя.

– Пасека, я 88‑й. Подхожу к вам на 200 метрах. Четыре единицы, – повторил я.

Но ответа никакого. Я уже и решил сделать три крена, чтобы дать условный сигнал зенитчикам. На всякий случай, станцию мы начали обходить с юга. Всякое может быть.

В кабине по‑прежнему был слышен монотонный рёв двигателя М‑105П, а стрелки приборов мелко дрожали. Я смотрел по сторонам, вращая головой постоянно и пытаясь заметить нестыковки в этой безмятежности.

И в этот момент я бросил взгляд вниз. Именно вправо, где была узловая станция.

– Манёвр! Справа атакуют! – громко произнёс я в эфир, отворачивая влево к земле.

Следом за мной пошёл и Пупкин.

Одна вспышка, вторая… следом ещё несколько. Снизу потянулись яркие пунктиры трассеров.

Я выполнил скольжение, чтобы уйти с линии огня. А снаряды и пули так и продолжали пролетать мимо. Несколько трассеров прошли совсем рядом с кабиной.

В этот момент где‑то надо мной беззвучно вспухли два грязно‑жёлтых облака разрывов. Но слишком высоко.

– Командир, слева! Нас не видят, что ли! – громко крикнул мне Артемьев.

Трассеры от пулемётов пронеслись буквально в метре над прозрачным козырьком фонаря.

– Пасека, вашу мать! Свои! Свои говорю! – громко крикнул я в эфир.

Но тут я поднял голову вновь вверх. Из тонкой облачности, с высоты 1500–2000 пикировал Юнкерс. Прямиком на железнодорожную станцию.

Глава 27

Двигатель монотонно продолжал реветь. В наушниках шлемофона стоял треск, через который пробивался громкий голос Артемьева.

– 88‑й, «лаптёжники»! Пикируют! – докладывал Сергей Борисович.

Я видел сквозь рваную пелену перистых облаков, как продолжал валиться Ju‑87. Его силуэт с изломанными крыльями и неубирающимися шасси спутать было нельзя.

Высота у него была не более 800 метров. Он уже шёл к земле, пикируя под большим углом к земной поверхности. И с каждым мгновением нарастал звук сирен, установленных на стойках шасси Юнкерса. Даже через гул двигателя этот вой было слышно в кабине.

Перехватить этот «пикировщик» в такой момент было невозможно. Зенитчики били из своих счетверённых пулемётных установок и 37 мм зенитных пушек 61‑К. От них тянулись десятки «пунктиров» трассеров, которые сплетались в единую сеть. Огонь вели с крыш строений, с земляных насыпей и, даже с одного из бронепоездов на станции.

Но уж слишком большая скорость была у Юнкерса.

В разрывах облачности я увидел ещё несколько приближающихся пикировщиков.

Надо решать быстрее, иначе Ju‑87 встанут вкруг и поочерёдно начнут атаковать. Этот «лаптёжник» точно не один. Следом за ним будет ещё минимум 10–11 таких же бомбардировщиков. И над всей этой группой однозначно ещё висит звено, а то и больше, мессеров.

Надо им сломать строй как можно быстрее.

У меня с Пупкиным высота 250 метров, а у второй пары 1000. Они от нас далеко и тоже не успеют перехватить Юнкерс в таком отвесном пикировании.

Надо разделяться. И раз мы со второй парой разошлись по высоте, кого и куда отправить – выбор очевиден.

– 37‑й, вправо. Паашли! – проговорил я, называя позывной Васи.

В этот момент я отвернул самолёт в направлении Юнкерса и начал прицеливаться. Ловить его надо на выходе из пикирования и «под брюхо». Как раз тогда, когда на самого немецкого лётчика будет действовать перегрузка, а его стрелок не будет нас видеть.

– 23‑й, левым разворотом уходи вверх, за облака. Ломаем им строй! – проговорил я в эфир, передавая команду Артемьеву.

– Понял, пошли влево! – услышал я голос Борисовича в наушниках, а сам едва не попал под очередь из пулемёта с земли.

Следом ударили и зенитные пушки. Трассеры пролетели мимо, пройдя рядом с кабиной, издав свист и шипение. В горячке боя парни на земле не особо церемонились, кто свои, а кто чужие.

В зеркале заднего вида я увидел, как Вася довернул истребитель, держась за мной и стараясь не отстать.

Скорость на указателе «вздрагивала» на отметке 450 км/ч. Я до упора двинул вперёд рычаг управления двигателем. Обороты на приборе выросли до 2600.

Я уже вывел свой ЛаГГ на нужный курс, а тяжёлый «лаптёжник» только что бросил бомбу. Видно, как от него отделилась тёмная «капля».

Он уже начал проседать и медленно стал выходить из пикирования. Я начал выравнивать нос самолёта, чтобы попасть в Юнкерс.

«Лаптёжник» уже совсем близко к прицельной сетке. Инерция от разворота прижала меня влево. Я почувствовал, как по спине скатывались капли пота.

Немец задрал нос. Его скорость резко падала. Дистанция была всё меньше. А под удар пилот Юнкерса уже практически подставил своё «брюхо».

350… 250… 150. Лётчик Юнкерса сейчас придавлен к креслу перегрузкой, а стрелок нас просто не видит.

Дистанция сто метров. Пора!

Я нажал гашетки на ручке управления. ЛаГГ‑3 содрогнулся от вибрации, когда залпом выстрелили 20‑мм пушка ШВАК и крупнокалиберный пулемёт.

Словно в замедленной съёмке снаряды начали попадать в фюзеляж Ju‑87 и разрушать его радиатор. От «пикировщика» отлетела часть крыла, и появился густой белый шлейф.

– Влево‑влево! – услышал я крик Пупкина в эфире, когда начал отворачивать в сторону от сбитого самолёта.

Смотреть на разваливающийся в воздухе Юнкерс не было времени. Я резко увёл самолёт в сторону от столкновения с обломками.

Вася же оторвался от меня и ушёл не влево, а вправо. Я быстро повернул голову и увидел, как он выполнил отворот и чуть вновь не вошёл в зону зенитного огня.

– 37‑й, не отставай! Догоняй, – повторил я в эфир.

Под кромкой облаков видно, как начали вспухать чёрные клубы разрывов от зенитных орудий.

Но в этот же момент вновь пришлось уйти от огненных обломков, упавших сверху. Ручку управления я отклонил влево, чуть было не встретившись с консолью крыла Юнкерса.

– 23‑й, сбили одного. Только не вижу, куда упал, – произнёс Артемьев.

– Ви… жу. Упал, – ответил я ему, выравнивая самолёт после столь резкого манёвра.

Следом ещё один Юнкерс появился выше и справа от меня. Но он под самой кромкой облаков более чем на 2000 метров. Однако, «лаптёжник» пикировать не стал, а сбросил бомбу с горизонтального полёта. Эта огромная «капля» пролетела совсем недалеко от меня и разорвалась где‑то в лесу, а сам он ушёл в сторону. Догонять его не было смысла.

– Я… справа… тут, – сказал Вася Пупкин запыхавшимся голосом.

– «Лапотники» рассыпались… нет, ещё один пикирует, – услышал я сквозь треск голос Славы Булкина.

– Наблюдаем. 37‑й, атакуем, – произнёс я в эфир, чтобы Василий пошёл за мной.

Но мы атаковать не успели. Прямо по курсу летящего Юнкерса внезапно образовалось плотное облако угольно‑чёрного дыма с яркой багровой сердцевиной. Пикирующий бомбардировщик влетел в самый центр этого облака. Взрыв, яркая вспышка, и Юнкерс начал «кувыркаться» в воздухе, разваливаясь на куски и оставляя за собой жирный шлейф дыма.

– Разворот вправо, – произнёс я, чтобы Вася знал дальнейшее действие.

– А нас зажимают. Вижу четырёх… худых, – сказал Артемьев.

– Два у нас сзади, – поправил его Слава.

Тут уже не до удара из засады. Надо прикрывать ребят.

– 23‑й, вниз уходите. Пикируй, пикируй, – сказал я, чтобы Артемьев ушёл из опасной зоны.

Однозначно, сейчас мессеры будут на него и Булкина пикировать из разрывов в облачности. Долго бой не продолжится, раз уже задача сорвана. Но одна атака у них получится.

– Вон он! На тебя идёт, 23‑й! – громко кричал Слава.

– Вниз! Вниз! – повторил я, наблюдая, как показались два знакомых силуэта ЛаГГа, быстро снижающихся по спирали.

А следом и пара «худых» начала выныривать из облаков. Как они там эти дырки находят⁈

– 37‑й, максимал, – подсказал я, выполняя пологий набор высоты.

Стрелка высотомера медленно поползла вправо. Я уже был на отметке 800 метров. Сквозь плексиглас фонаря вижу, как немецкие истребители стремительно разгоняются, оставляя за собой тонкие сизые дымки от двигателей. Артемьев уже ушёл в сторону, а Булкин отвернул в другую.

В этот момент пара мессеров начинает выходить из пикирования, но слишком высоко и далеко от меня и Пупкина. Задирать нос нет смысла.

– Уходят, – произнёс я в эфир.

– 23‑й, понял. Собираемся, 91‑й, – скомандовал Артемьев Булкину.

Под облаками видно, что у Юнкерсов строй реально сломался. Уцелевшие бомбардировщики один за другим срывались в пологое пикирование и уходили в сторону линии фронта.

Вокруг станции Льгова в полях и лесопосадках начали подниматься столпы земли и дыма. Немцы избавлялись от бомб, чтобы облегчить машины. Сама станция была почти не повреждена.

Первая бомба угодила рядом со зданием станции, оставив после себя воронку. Но всё скопление составов и пара бронепоездов были целы.

Мы выполнили с Василием проход над станцией покачивая с крыла на крыло.

– 88‑й, по нам не стреляют уже, – произнёс в эфир Вася.

– Лучше поздно, чем никогда, – ответил я, выполняя вираж над железнодорожной станцией.

С нашей высоты полёта было видно, как между составами быстро перемещались люди. Паровозы выпускали густой пар, который смешивался с чёрным дымом от сгоревших в полях немецких самолётов. Вокруг станции виднелись земляные воронки от сброшенных Юнкерсами бомб.

Сделав ещё один вираж, я дал команду идти на посадку.

Очертания лётного поля стали видны буквально через минуту. С высоты осенний полевой аэродром выглядел как широкое грунтовое поле с пожелтевшей травой, окаймлённое лесом. По краям полосы угадывались земляные валы капониров, тщательно затянутые маскировочными сетями и присыпанные ветками.

Мы прошли над аэродромом, чтобы вновь показать, что мы свои. Внизу уже был выложен из белых полотнищ посадочный знак Т, указывающий направление захода на посадку, но запрос дежурного по старту Льгова я ещё не делал.

– Пасека, 88‑й подхожу к вам четырьмя единицами.

– 88‑й, я Пасека. Посадку разрешил, – услышал я голос дежурного по стартам сквозь треск в наушниках.

Я первым начал выполнять заход на посадку, чтобы сразу оценить состояние полосы. Снизился, подошёл к грунтовой полосе, выровнялся и сел.

Колёса с характерным шорохом коснулись влажной осенней земли, а самолёт жёстко затрясло на кочках грунтовки.

– Нормально. 37‑й, продолжай заход, – произнёс я, подсказывая Пупкину, что садиться можно.

Через несколько секунд я срулил с полосы и меня уже встречал рядом с деревьями механик в комбинезоне и застёгнутой телогрейке. На голове у него был… танковый шлем. Интересный, но практичный головной убор.

Я подрулил к укрытию и остановился. Возле стоянок земля была изрыта тяжёлыми протекторами, а кое‑где виднелись воронки от взрывов.

Видно, что аэродром бомбили совсем недавно. Может за пару часов до налёта на железнодорожную станцию. Это и объясняет, почему нам не ответили с самого начала. Да и палили со всех стволов зенитки на железнодорожной станции.

Между капонирами стоял один бензозаправщик БЗ‑38, а с ним рядом «полуторка». Даже мне было видно, что в кузове у легендарного грузовика был закреплён пожарный инвентарь. Это были железные бочки с водой, ящик с песком, лопаты, багры, топор и несколько массивных огнетушителей. В общем, вот такой вот «пожарный» автомобиль.

Остановившись, я выключил двигатель и после остановки винта открыл фонарь, сдвинув назад его подвижную часть. В лицо сразу подул холодный сентябрьский ветер, пахнущий прелой листвой, сыростью и авиационным бензином. Мгновенно из кабины выветрилась вся гарь и запах масла.

– Фух, – выдохнул я, снимая с головы шлемофон.

Адреналин уже отпустил. Хоть сам бой и вышел не больше двух минут, спина под гимнастёркой всё равно вспотела, а волосы под шлемофоном взмокли.

В это время полосы коснулся и Пупкин. Для человека, который восстанавливает навыки пилотирования, совсем неплохо у него вышел первый боевой вылет.

Пока Вася заруливал, к моему самолёту уже подошёл крупного телосложения механик. Он был в комбинезоне с масляными пятнами и расстёгнутой телогрейке. На голове у него потёртая пилотка.

Лицо я его сразу не разглядел. Но когда он поднялся к кабине, я не смог сдержать радостной улыбки.

– Здорово… ух‑ты ж, кто к нам прилетел! – воскликнул механик и сразу начал меня обнимать прямо в кабине.

А я был и не против. Всё же, не думал, что ещё раз встречусь с Акимовичем. Мой бывший механик выглядел несколько уставшим, лицо было небритым, а седины стало больше.

– Акимыч, рад тебя видеть! И как ты тут оказался, а мы все там? – улыбнулся я и показал в сторону Тулы.

– Долгая история. Погутарим ещё. Давай‑ка, лучше вылезай и отдыхай. Ты опять дюже приключений нашёл, – сказал мне Степан Акимович, и я начал вылезать из кабины.

Старшина Донских рассказал, что после переформирования полка весь техсостав раскидали по полкам. Вот и его, и остальных техников во Льгове позже ввели в штат 126‑го полка, но так они в самом штабе части ни разу и не были.

– А раз тут наши борта, так мы трошки и задержались. Дали приказ ждать, вот и ждали. Эх, Андрюшка, ты сам как? – спросил Акимович, приобняв меня за плечи.

Я быстро рассказал, где лечился и как попал в Клоково. В это время ко мне подошёл Пупкин с докладом, что полёт он выполнил.

– Хорошо, Вась. Сейчас перекур, а потом будем смотреть по задачам. Пока отдыхай. Разбор остальным передай, что попозже будет, – ответил я.

Погода сейчас улучшилась, так что лететь на разведку, как мы планировали, пока нет смысла. Так что есть время пока на обустройство.

Акимович остался на стоянке, чтобы подготовить самолёт к вылету. Меня же проводил в штабную землянку батальона аэродромного обслуживания молодой красноармеец. Спустившись в «подземелье», я встретил там сонного капитана. Только вот петлицы на гимнастёрке у него были тёмно‑зелёные с красным кантом. Наверняка у него какое‑то необычное звание.

– Старший лейтенант Михайлов, командир эскадрильи 126‑го истребительного полка, – подошёл я к столу и представился.

– Интендант 3 ранга Болтов. Давай на «ты», старлей. Меня Максим… зовут, – широко зевнул он, и мы пожали друг другу руки.

Болтов объяснил, как и что у них тут на полевом аэродроме устроено. Как я понял, они постоянно принимают самолёты и поспать не всегда выходит. В последние дни налёты на станцию всё чаще. И аэродрому тоже достаётся.

– До вас здесь базировались Як‑1. Улетели перед вами. По аэродрому «лаптёжники» отработали. Парочку они даже успели сбить, но нам всё равно… досталось, – рассказал Максим и вновь зевнул.

– Максим, а полевая лаборатория не прибыла ещё? – спросил я.

Болтов ещё раз широко зевнул и показал мне на выход. Мы вышли с ним на улицу и он провёл меня на край лётного поля.

– Вот эта лаборатория? – спросил Макс, показывая на сгоревшую машину в огромной воронке.

По виду это была та самая «полуторка‑фургон», которая и являлась передвижной или полевой фотолабораторией.

– Специалисты успели выскочить. Жаль, машина ведь дефицитная. Так что тебе ещё надо, Андрюха? – спросил Максим.

– Пока только подготовить самолёты и разместить людей.

– Всё сделаем. Вон там палатка, а за ней полевая кухня. Располагайся.

Я поблагодарил Максима, но тут же взглянул на меняющуюся погоду. Облачность начала натекать снова. А значит, пора было готовиться к вылету.

На стоянке мы быстро проверили состояние камеры и её функциональность. Пока было время, Акимович, как опытный в данном деле специалист занялся подготовкой камеры. Естественно, что я кое‑что ему предложил «апгрейднуть», поскольку на основной базе времени не хватило у меня парней направить.

Я же в это время провёл небольшой разбор полётов в нашей палатке. Насчёт Булкина и Артемьева у меня вопросов не было, а вот с Васей пришлось поговорить.

– Что скажешь? – спросил я.

– Так… всё ж нормально. Самолёт цел, в рабочем состоянии. ЖД станцию отбили…

– Ты мне ещё скажи, что «лётчик жив – полёт удался». Дистанцию зачем разорвал? Куда тебя понесло вправо, когда мы Юнкерс с тобой били? Оставил меня одного без приказа.

Пупкин задумался, а потом пожал плечами.

– Вот‑вот. В самую мясорубку полез, когда отвернул прямо под огонь зениток. Они станцию защищают, а ты им… мешаешь, как бы, – добавил я.

Вася молча кивнул и не стал спорить. Хотя, ещё бы он спорил!

– Я понял, командир…

– Не понял, а ты должен впредь так не делать. Как минимум убережёшь себя от встречи с особистом за то, что бросил ведущего в бою. Он может и так расценить, – сказал я.

– А почему особист это «минимум»? – спросил Вася.

Артемьев и Булкин напряглись и прокашлялись одновременно.

– Потому что ведущий, такой как я, тебя угандошит по полной, ферштейн?

– Да, ферш… фарш… ну, в общем, понял, командир.

Я выглянул на улицу и оценил ухудшение погоды. На вылет нам осталось часа два‑три, а потом настанут сумерки, и снимки совсем не получатся.

– Что там? – спросил у меня Слава Булкин.

– Надо лететь. Времени в обрез.