Текст книги "Игра Хаоса: Искупление (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 49 (всего у книги 50 страниц)
– Я тебя еще не простила.
– Ой, да ладно тебе, любовь моя, – продолжает он насмехаться.
Прежде чем я успеваю снова на него накинуться, он обхватывает моё лицо ладонями и начинает осыпать его поцелуями. В щеки, в губы, в нос, в лоб, в скулы – снова и снова. И я ловлю себя на том, что хихикаю как девчонка, не в силах злиться на него дольше пары секунд.
– Арес!
Его глаза внимательно изучают каждую деталь моего лица в поисках чего-то, чего я не понимаю.
– Ты уверена, что хочешь этого, Хелл?
Я не колеблюсь. – Да. С тобой – до самого конца. Помнишь?
С трудом я поднимаю руку и протягиваю ему мизинец. Арес цепляет свой за мой, и в конце мы соединяем большие пальцы. Мы улыбаемся друг другу.
Арес переводит взгляд и смотрит на наши сцепленные пальцы.
Солнечный луч падает на него сбоку, делая черные зрачки его глаз светлее.
Он кажется погруженным в свои мысли, и я его не беспокою. Терпеливо жду, когда он найдет в себе смелость произнести вслух всё то, что мучает его в этот миг. Иногда лучше не спрашивать. Иногда нужно просто ждать и уважать чужое время.
В конце концов он вздыхает.
Он осторожно разжимает наши руки и обнимает меня за талию. Я прислоняюсь затылком к его груди, уже сухой, и слушаю медленные удары его сердца.
Солнце припекает наши тела, но на нас падают редкие капли воды. Это приятно. И я надеюсь, что у него всё будет хорошо.
Надеюсь, что он всегда сможет найти радугу посреди дождя.
Потому что я желаю его счастья больше, чем своего собственного.
– Хелл? – нежно шепчет он мне. – В моей истории ты – герой.
ЭПИЛОГ
ТАМ, ГДЕ ВСЕГДА ИДЕТ ДОЖДЬ
Арес
Обычно я терпеть не могу чересчур эмоциональные прощания, полные этих сопливых нежностей, от которых сахар в крови зашкаливает.
В данном случае, однако, мне приятно видеть грусть своих родственников.
О да, мне дико нравится, что они в таком отчаянии из-за моего скорого отъезда.
Вот если бы кто-то из них начал рыдать, я был бы полностью удовлетворен.
Сейчас поздний вечер, и мы вот-вот покинем Грецию. Все собрались здесь, чтобы попрощаться.
Не хватает только Диониса. Который, как обычно, исчезает в никуда и возвращается, когда ему вздумается. Он прислал мне сообщение пару часов назад. Коротко и по делу.
«Счастливого пути. Бегать – это весело. Если окажешься во Франции, я оставлю тебе список мест, где можно выпить хорошего вина».
Последнее сообщение, которое я прочитал перед тем, как выбросить телефон.
Мы не можем поддерживать связь по телефону по очевидным причинам. Так говорит Тимос, по крайней мере. Мне бы самому такое и в голову не пришло.
Боже, если бы мне пришлось бежать одному, меня бы нашли и пристукнули за полдня.
– Поклянись, что сделаешь всё, чтобы он был в безопасности, – в сотый раз просит Зевс у Тимоса.
Тимос, в своей вечной черной одежде и с двумя баулами на плечах, закатывает глаза к небу. – Могу тебя заверить: если Арес и умрет, то не потому, что Уран его нашел, а потому, что я сам всадил ему пулю в лоб.
Я хлопаю его по спине. – Мы же круто повеселимся, а?
От взгляда, который он на меня бросает, мне почти хочется дать деру. Я уже не уверен, что главная угроза – мой дед. Тимос выглядит куда более склонным перерезать мне глотку, пока я сплю.
Тринадцатый у моих ног мяукает из своей переноски. Я опускаюсь на колено, чтобы погладить его. – Спокойно, Лузеркот. Всё путем. Найдем тебе какую-нибудь горячую кошечку.
Кто-то у меня за спиной возмущенно восклицает.
– Нам пора выдвигаться, пилот ждет. Почему бы вам не попрощаться? – прерывает нас Тимос.
Тейя, которая прижималась ко мне с того момента, как мы вышли из машины, вздыхает и отпускает меня. Она не проронила ни слезинки, но на её лице написана вся боль мира. Проблема не в разлуке, проблема в том, что я всё еще в потенциальной опасности.
Наша первая остановка? Маленький городок в Италии, название которого Тимос не хочет даже произносить, потому что «не доверяет».
Мы приземлимся в Риме, а оттуда двинемся на машине в это укромное местечко.
Мы стоим на взлетной полосе перед огромным частным джетом, за который заплатил Тимос. Он до сих пор не говорит, откуда у него такие деньги и почему мы вообще должны ему доверять.
Ну, расспрашивать его уже поздно. Мы доверились, мы доверяемся и должны продолжать в том же духе.
По сути, случилась одна очень забавная вещь. Мы с Гермесом стали самыми важными членами семьи, потому что мы единственные, кто может найти Пандору и все доказательства преступлений Урана и Кроноса Лайвли.
Мы официально стали шишками. Гермес – последний участник Пандоры, но мы понятия не имеем, что это значит. А я её создал, так что вроде как должен знать. Проблема в том, что я до сих пор ничего не помню.
Но это не так страшно. В общем, пока Уран не знает, что я жив, дела могут наладиться. Рано или поздно я могу вспомнить.
Лиам выступает вперед первым с печальным видом. Честно говоря, кажется, что он больше всех расстроен моим отъездом. Что довольно обидно и ни капли мне не льстит.
Я развожу руки и позволяю ему обнять меня. Пару раз дружески хлопаю его по спине.
– Ну же, друг, не грусти. Мы еще увидимся.
Лиам отстраняется, и выражение его лица меняется. – Вообще-то я грущу не из-за твоего отъезда. Мне грустно, потому что вы едете в Италию. В страну моих предков. Туда, где мои корни.
Тимос прищуривается. – Что?
– Меня зовут Лиам Джузеппе Бейкер. Моя мать родом из Италии, из Рима, и когда…
Зевс, сидя в своем кресле, толкает Геру в ногу. – Опять он за своё, разберись, пожалуйста.
Гера бросается вперед и хватает Лиама за ухо, оттаскивая назад. Точь-в-точь как сделал бы Зевс.
Интересно, когда я вернусь, эти двое уже будут официально вместе?
– Прошу тебя, – произносит фигура у меня за спиной.
Я не успеваю обернуться, потому что Хайдес хватает меня за голову и поворачивает к себе.
– Снова хочешь меня поцеловать? – подначиваю я его.
Я демонстративно разминаю губы, готовясь к поцелую.
Хайдес кривится. – Не делай глупостей. Или, по крайней мере, делай их с умом. Не подвергай Хелл опасности.
Он кивает в сторону моей девушки, которая стоит рядом с Тимосом.
– Я сам спасу её от глупостей твоего кузена, – заверяет тот.
– Ты ведь будешь по мне скучать, а, Малакай? – допытываюсь я у Хайдеса.
Он морщит нос.
– А я буду, – вклинивается Коэн. Она отпихивает его, чтобы наброситься на меня и задушить в объятиях.
Я отвечаю ей со всей силой, что у меня есть, и закрываю глаза. Моя первая подруга, моя лучшая подруга. Коэнсоседка мечты. Безумная лудоманка, которую никто из нас так и не смог выкурить из этой семейки.
Хейвен отстраняется только для того, чтобы проделать то же самое с Хелл. И я улыбаюсь как дурак, глядя, как они стоят вместе. Им еще многим предстоит поделиться, им еще нужно узнать друг друга получше.
Надеюсь вернуться сюда как можно скорее и вернуть Хелл спокойную жизнь.
Посейдон и Гера следующие на очереди. Они обнимают меня одновременно, зажимая между своими телами. С Зевсом всё сложнее. Он жестом просит меня наклониться и гладит по затылку, ероша волосы. Он выдавливает натянутую улыбку, а его глаза говорят всё то, что мешает сказать его интровертный характер.
– Я тоже, – отвечаю я.
– Насчет того, что я сказал тебе в тот вечер после смерти отца, я…
– Я знаю, – перебиваю я его.
Он улыбается, но улыбка не достигает глаз, всё еще затененных безумной тревогой. Мы с трудом расходимся, и он поворачивается ко мне спиной.
Я ищу взгляд Афины, которая стоит в стороне, скрестив руки на груди, с таким видом, будто это последнее место на земле, где ей хотелось бы находиться.
– Счастливого пути, подонок.
– Убейся об стену, Гадюка, – парирую я с ухмылочкой.
Гермес, Поси и Лиам смеются.
Затем в поле моего зрения появляется рука, ожидающая вежливого рукопожатия. Мне не нужно поднимать голову, чтобы понять, чья она.
Только Аполлон Лайвли мог прощаться таким образом.
Он нахмурен, прядь волос падает ему на лицо; он смотрит на свою руку и ждет, когда я вложу в неё свою.
В конце концов я это делаю, и на его лице проскальзывает подобие улыбки.
– Веди себя прилично. У тебя нет бесконечных жизней, как у меня.
Аполлон шутит? Невероятно. Значит, ему знаком сарказм.
Аполлон шутит над самим собой? Это еще более сенсационно.
В этот миг я чувствую себя на редкость сентиментальным. Моя семья собралась здесь, чтобы проводить меня. И, несмотря на маски Афины и Зевса, кажется, им всем грустно со мной прощаться. Они хотели бы, чтобы я остался. То, чего я никак не считал возможным.
Поэтому я тяну Аполлона за руку и заставляю его обняться. Это длится всего мгновение, и он настолько ошарашен, что даже не отвечает. Ощущение, будто обнимаешь бетонную глыбу, но это неважно.
Я хлопаю его по плечу и шепчу на ухо: – Спасибо за всё, Аполлон. Без тебя эта семья развалилась бы на куски.
Когда я отстраняюсь, глаза Аполлона закрыты, а уголки губ приподняты. Его выражение лица бесценно. Это облегчение человека, чьи заслуги – которыми он никогда не хвастался – наконец-то признали.
– Простите, ребятки, дайте и мне с ним попрощаться! – взволнованно выкрикивает Гермес.
Его теплые ладони обхватывают моё лицо, и в мгновение ока губы Гермеса Лайвли, густо смазанные гигиенической помадой, касаются моего лба. Он награждает меня шумным и дурацким поцелуем, который разряжает печальную обстановку и заставляет рассмеяться даже этого сухаря Аполлона.
Я притворно морщусь, вытирая лоб тыльной стороной ладони.
– Спасибо, Герм, очень мило.
Он подмигивает мне: – Давай, за работу, откроем эту Пандору.
Тут я согласен. Во-первых, я хочу знать все секреты, что там спрятаны. И, во-вторых, мне нужны улики, чтобы засадить Урана.
– Моя сестра останется с вами, – объявляет Тимос, слегка подталкивая виновницу торжества.
Сестра Тимоса очень симпатичная. Видимо, красота у них – семейный ген. Длинные вьющиеся каштановые волосы обрамляют миловидное лицо, которое, однако, всегда омрачено серьезным и недоверчивым выражением. У неё большие зеленые глаза с очень длинными, но редкими ресницами. Кожа оливковая, как и у брата. Одета она в похожем стиле: черные брюки, облегающий черный джемпер и ботильоны.
– Она внедрится в Йель под видом студентки. Кроме того, мы позаботились о том, чтобы в кампусе усилили охрану, – объясняет Терминатор. – Пока я буду сопровождать Ареса и Хелл, она присмотрит за вами. Надеюсь, мы сможем воссоединиться через несколько месяцев.
Я до сих пор не догоняю, почему они с таким рвением впряглись в это дело. Тимос – потому что любил Афродиту и хочет за неё отомстить, это ладно. Но при чем тут сестра? Почему им так важно рисковать жизнью, гоняясь за Ураном Лайвли?
Никто не возражает.
Кроме Гермеса, который продолжает задумчиво разглядывать девушку. Он делает пару шагов навстречу, сокращая дистанцию, и она вся деревенеет.
Уже в штыки. Мы ей явно не особо нравимся.
– Кажется, я тебя уже где-то видел. Ошибаюсь?
– Наверняка.
Герм протягивает руку, возможно, чтобы коснуться пряди её волос. Она реагирует мгновенно: перехватывает его запястье и заламывает руку за спину.
Гермес вскрикивает от боли: – Ты что, маньячка? Отпусти! Я левша!
– Вранье, ты пишешь правой, – поправляет Хайдес.
– Да, в том смысле, что дрочу я левой.
Даже Тимос прыскает со смеху.
Она же явно не в восторге. Держит его еще пару секунд – видимо, чтобы показать, кто здесь главный, и чтобы он её не испытывал, – а потом отпускает.
Гермес поворачивается к ней спиной, позволяя только нам увидеть его полное сомнения и издевки лицо.
– Какая злюка. Я могу и возбудиться.
Тимос придерживает сестру, пока та не набросилась на Гермеса. Он медленно качает головой: – Оставь его. Он не такой говнюк, как Арес. Он это не со зла.
Я машу рукой в воздухе: – Эй, я вообще-то всё слышу!
– Слава богу. Только потери слуха тебе и не хватало, – бормочет он. Делает шаг назад. – Ну что, пошли?
Значит, момент настал.
Я бросаю последний взгляд на свою семью, дольше обычного задерживаясь на Гермесе, который теперь притих и отбросил шутливый тон.
Мы обмениваемся понимающим взглядом, который стоит тысячи слов.
Моя мать задерживает нас лишь для того, чтобы крепко обнять Хелл. Хелл гораздо ниже, так что Тейя прижимает её голову к своей груди и гладит её короткие волосы.
– Я всегда болела за тебя, – шепчет она ей.
Я улыбаюсь. Я-то знаю.
– Спасибо, Тейя. Не волнуйся: я присмотрю за Аресиком.
Мои две женщины смотрят друг другу в глаза – в этом взгляде и нежность, и грусть, – прежде чем разойтись.
Я подхожу, чтобы на прощание поцеловать мать в щеку, а затем переплетаю свои пальцы с пальцами Хелл.
Я подхватываю её багаж и с трудом начинаю подниматься по трапу самолета.
Я чувствую на себе взгляды всех.
Это мой момент.
Я выжил.
И теперь я должен скрыться.
Мне нужно сосредоточиться, чтобы выудить хоть какое-то воспоминание, которое поможет нам с Пандорой. Это сложно, учитывая, что мозги у меня сейчас как яичница.
Но всё будет хорошо. Конечно, сейчас я представляю собой катастрофическое позорище эпических масштабов, но рано или поздно всё обернется в нашу пользу.
Думаю. Надеюсь.
Ладно, это не самая достойная речь для финала истории.
Тот трагический эпилог, где я притворялся мертвым, был круче, да? Точно.
Ничего страшного. Мы можем попробовать еще раз. Я могу…
Тимос ровняется со мной как раз в тот момент, когда я пропускаю Хелл вперед. – У тебя слишком сосредоточенное лицо. Последний раз, когда я видел тебя таким, ты сжег гроб Кроноса. Мне стоит начать волноваться?
– Нет-нет, спокойно. Я просто вел внутренний монолог о своей жизни.
Тимос ошарашенно смотрит на меня, затем машет рукой и отходит. – Знать не хочу.
Я начинаю подниматься по ступеням последним и останавливаюсь прямо у входа в джет. Поворачиваюсь к своей семье. Машу им рукой на прощание, как герой, отправляющийся навстречу великим приключениям.
На самом деле я просто еду прятаться по всему миру. Со своей девушкой.
Интересно, трахаться внутри Эйфелевой башни – это незаконно? Должно быть, это потрясающий опыт.
Я смотрю на них в последний раз, чтобы запечатлеть это счастливое воспоминание и пронести его через ближайшие месяцы.
Зевс в инвалидном кресле. С одной стороны Гера, с другой – Лиам.
Посейдон под ручку с мамой.
Хайдес и Хейвен рядом, вечные тошнотворные влюбленные.
Аполлон чуть в стороне, ветер ерошит его длинные волосы. Стойкое выражение лица и прямая осанка.
Гермес, который продолжает доставать сестру Тимоса. Афина, которая пытается оттащить его, чтобы избежать инцидента.
Вот она, эта семейка аутсайдеров и опасных психов. Вот он, мой порядок в хаосе.
Для меня всегда шел дождь.
Но теперь… теперь-то я вижу радуги.
Бонус 1
ПОСЛЕ ПОЛУНОЧИ
– Что ты делаешь?
Внезапный вопрос, заданный сердитым тоном, эхом разнесся по маленькой библиотеке, заставив Гавина вздрогнуть. Он сидел на полу, прислонившись спиной к стене между двумя шкафами из красного дерева, забитыми книгами. На коленях он держал раскрытый том.
Гавин поднял взгляд на вошедшего и нахмурился.
Карден смотрел на него сверху вниз, уперев руки в бока, его янтарные глаза сузились до щелочек. – Отец ждет нас на тренировку. Какого черта ты здесь делаешь?
Гавин сдержался, чтобы не скривиться от досады. Тренировка, ну конечно. Те два часа ежедневных упражнений и физической нагрузки, которые он ненавидел всей душой.
Уран Лайвли требовал от своих сыновей многого; и прежде всего – полного повиновения. Они должны были быть достаточно умными, чтобы ловко ориентироваться в мире и добиваться успеха, но не настолько, чтобы осознать отсутствие у себя свободы воли.
Они не должны были подвергать сомнению ни единого слова, слетавшего с его губ. Что он произносил – то и было истиной. Законом.
Когда он усыновил Гавина, Кардена и Тайлера, Уран ожидал от каждого из них своего. Каждый из троих должен был занять определенную роль в его империи и придерживаться её, не проронив ни звука.
Уран не испытывал к сыновьям ни привязанности, ни тем более любви. Они были лишь детьми, которым он оказал честь носить свою фамилию и которым предоставил кров и горячую еду. Для него они были чем-то вроде… солдатиков, послушных и верных. По крайней мере, он на это надеялся.
Уран проводил с сыновьями много времени. Он хотел, чтобы их воспитание находилось исключительно под его контролем. Он не поощрял их социальные контакты, боясь, что общение с внешним миром может сформировать их умы иначе и перечеркнуть всё, что внушал он сам.
Долго наблюдая за ними, он пришел к важному выводу. Он уже знал, что Карден станет Кроносом и будет его самым верным и жестоким наследником. Гавин и Тайлер станут Гиперионом и Крио и будут служить старшему брату.
– Тайлер стащил ключи от библиотеки и отдал их мне, чтобы я мог приходить сюда и выбирать книги, которые мне нравятся, – объяснил Гавин.
Карден медленно покачал головой. – Ты свихнулся? Если отец тебя поймает, тебе конец. Нельзя этого делать.
Уран Лайвли контролировал каждый аспект их жизни. Мальчикам едва исполнилось тринадцать, но за их образованием он следил с маниакальной тщательностью. Они учились дома, и всё их чтение ограничивалось книгами, которые лично выбирал Уран. Он заваливал их огромными томами для изучения, а затем устраивал допросы. Он не допускал, чтобы они тратили время на что-то другое. И уж тем более – чтобы они прогуливали тренировки.
Все трое были послушны, но Карден шел дальше – именно туда, куда надеялся Уран. Послушание Гавина было продиктовано лишь страхом, послушание Тайлера – скукой. Карден же повиновался потому, что, казалось, верил во всё это; потому что хотел, чтобы отец им гордился, хотел быть любимчиком и жаждал власти.
– Гавин, даю тебе три минуты, чтобы поставить книгу на место и идти со мной на тренировку.
Гавин бросил взгляд на часы, висевшие на стене за спиной Кардена.
– Еще есть полчаса. Разве я не могу почитать еще немного?
– Тебе следует тратить это время на изучение учебников, которые оставил нам папа, – сухо отрезал тот.
Гавин опустил голову, глядя на страницу. Он только что дошел до десятой главы, до самого начала схватки героя с жуткими монстрами. Любопытство бы его сгубило, если бы он не дочитал.
Гавин часто думал, что Кардену приходится нелегко. Всегда слушаться, призывать к порядку его и Тайлера, поддерживать ту гордость, которую Уран испытывал к нему, постоянно учиться, чтобы оставаться лучшим, каким его хотят видеть.
– Почему бы тебе тоже не почитать? Это потрясающая история! Она про мальчика нашего возраста, который вдруг обнаруживает, что может видеть злые души, и становится охотником, побеждая их и отправляя обратно в Аид.
Карден закатил глаза и протянул руку, нетерпеливо шевеля пальцами. – Пошли. Ты тратишь время на ерунду.
Но Гавин проигнорировал жест и вернулся к самой первой странице. – Послушай только! – Он начал читать ему первые строки, и на несколько мгновений брат сдался и прислушался.
Хватило одного воспоминания о болезненных наказаниях Урана, чтобы вырвать его из оцепенения. Уран был из тех родителей, кто твердо верил: детей нужно воспитывать в том числе – и прежде всего – насилием.
Карден был безупречен и редко получал взыскания от Урана. Но он видел истерзанную спину Тайлера, самого буйного из троих. Следы от плетей, врезавшиеся в плоть, и черные синяки.
Карден не любил своих братьев. По правде говоря, он ненавидел Тайлера. Гавин… ну, с Гавином, пожалуй, всё было иначе: он всегда сидел тихо и не мешал. Кардену было бы жаль увидеть, как отец жестоко его наказывает.
Поэтому он выхватил книгу из рук брата и вернул её на полку, несмотря на протесты. Он схватил его за запястье и вытащил из библиотеки, пока их никто не заметил.
Хотя Карден и был идеальным сыном, дисциплинированным и безупречным, эта встреча в библиотеке запечатлелась в его памяти. С одной стороны, ему было любопытно почитать книги, отличные от тех, что навязывал отец, а с другой – он боялся, что этот невинный поступок обернется трагедией.
Однако прошло всего два дня, прежде чем он снова заглянул в библиотеку. Стояла глубокая ночь, Уран и Гея спали, и вся вилла была погружена в тишину. Стоило ему приоткрыть дверь, как слабый свет подтвердил: Гавин снова здесь.
Он встал за углом стеллажа и принялся подглядывать за тем, как брат читает, сидя на полу в пижаме. Белокурые пряди падали Гавину на лоб, а золотистый свет лампы отбрасывал его тень на пол.
Гавин заметил, что он не один, но не поднял головы. Делая вид, что ничего не происходит, он начал читать вслух, чтобы брат мог его слышать. С самого начала он рассказал ему историю о мальчике, охотившемся на души мертвых, в королевстве, где магия не имела границ, а реальность была далека от той, которую они знали.
Карден слушал – слушал каждое слово, произносимое братом, словно от этого зависела его жизнь. Когда паузы затягивались, он стискивал зубы и боролся с желанием крикнуть, чтобы тот немедленно продолжал.
Когда пара глав была закончена, стрелки часов показывали два часа ночи. Гавин закрыл книгу и замер в ожидании.
Карден вздохнул. – Он действительно сильный. Сражается со всеми этими мертвыми монстрами и совсем не боится.
– Правда? Мне он нравится прежде всего за свою храбрость.
Карден больше ничего не сказал. Он так и стоял в уголке, глядя на голубую обложку закрытой книги.
– Завтра в это же время? – предложил наконец Гавин.
– Папа бы этого не одобрил. Ты должен прекратить, Гав.
На следующий день в это же время Гавин был в библиотеке один. Он сидел, навострив уши, чтобы поймать момент, когда Карден вошел в комнату. Он прождал больше получаса, прежде чем смириться с тем, что тот не придет.
Он продолжил чтение в одиночестве, но, дойдя до пятой страницы, услышал легкий скрип двери и ни с чем не сравнимый звук шагов Кардена. Тот сел на то же место, что и накануне, спрятавшись, и стал ждать, когда Гавин продолжит с того места, где они прервались.
Двое мальчиков встречались каждую ночь после полуночи, когда все спали и вокруг не было лишних глаз. Карден всегда прятался, а Гавин сидел на полу рядом с лампой. Он читал о приключениях Чарли, охотника за душами, и когда Гавин менял голос, чтобы изобразить злодеев, Карден изо всех сил старался сдержать смех.
Уран не растил их, обучая любить друг друга как братьев, как часть семьи. Карден же, напротив, страстно желал иметь семью. Он хотел чувствовать себя частью чего-то и возглавлять это, как Уран.
Эти ночи, проведенные за чтением и слушанием, сблизили их. Они поставили себе цель – три главы за вечер; закончив их, они принимались обсуждать случившееся и делились впечатлениями.
Но потом произошло нечто странное. От обсуждения книги Гавин и Карден перешли к разговорам обо всём, что приходило им в голову. Сны, желания, истории из жизни до усыновления, надежды на будущее, любовь, дружба, братство, их страхи и их боль.
Уран никак не способствовал их связи, он держал их вдали от мира под своим крылом. И всё же эти два мальчишки сами научились быть братьями.
Гавин делился своей любовью к музыке и рассказывал Кардену обо всех книгах в этой библиотеке, которые он уже успел прочитать.
Единственной любовью, которую испытывал Карден, была любовь к власти, но он стыдился признаваться в чем-то столь поверхностном. Поэтому он молчал и просил брата рассказывать ему другие истории, которые тот знал.
Сближение этих двоих не осталось незамеченным, особенно для Тайлера, которому не потребовалось много времени, чтобы почувствовать себя лишним. У них двоих был свой способ общения, повторяющиеся фразы, которые другие не могли понять.
Тайлеру на самом деле было плевать на всех, и его чувства не были задеты. Но у него было непомерное самолюбие и проблемы с нарциссизмом, которые не стоило недооценивать. Он хотел всегда быть в центре внимания, хотел быть самым красивым, хотел быть точкой отсчета. Ему нравилась идея быть главным, но без усилий, необходимых для достижения этого статуса.
Он ненавидел Кардена и его дисциплину. Еще больше – его преданность и умение усердно работать, никогда не жалуясь.
Он не понимал, когда эти двое так успели сойтись, пока однажды после ужина Гавин не обронил: «Увидимся позже».
«После когда», если отец велел нам быть в постелях? – подумал тогда Тайлер.
Затем – внезапная вспышка памяти. Сцена, где он крадет ключи от библиотеки и дарит их Гавину, маленькому семейному заучке. Он хотел сделать ему подарок, но также хотел, чтобы брат был ему должен. Оказывать услуги другим было отличным способом гарантировать себе ответные услуги. Маленькие одолжения в обмен на большие.
Когда Тайлер нашел братьев в библиотеке читающими вместе, он какое-то время просто наблюдал за ними. Он надеялся ощутить хоть каплю эмпатии, надеялся, что он не так прогнил внутри, как всегда боялся.
Он надеялся на это всем сердцем, до последнего мгновения. И когда он оказался перед дверью спальни Урана, он замер. Не постучал. Не проронил ни звука. Ушел на цыпочках.
Но не потому, что его посетила внезапная жалость, на которую он так надеялся. Напротив: ему пришла в голову идея еще более скверная.
Он донес отцу на Гавина. Обвинил его в том, что тот украл ключи от библиотеки и ходит туда каждую ночь в поздний час читать запрещенные книги вместо того, чтобы учиться или отдыхать.
Несколько дней ничего не происходило.
Затем, в одну из ночей в начале сентября, Уран пришел в библиотеку первым. Он поджидал Гавина именно там, где, как ему сказали, обычно прятался сын.
В ту ночь Гавин получил свое первое настоящее наказание.
Карден пришел, когда Уран уже сек его плетью; Гавин стоял на коленях между стеллажами. Тонкая, скорчившаяся фигурка, молящая о пощаде, кричащая и плачущая от боли и унижения.
Карден плакал вместе с Гавином, но беззвучно. Он не отводил взгляда до самого конца. Он прятался в уголке, пока Уран приказывал Гавину подняться и убираться прочь.
Гавин пошатывался, спотыкался и пытался ухватиться за любую опору, попадавшуюся на пути.
Никто этого не заметил.
На следующий день он узнал, что Гавин винит во всем его. В самом деле, кто еще мог знать, что они делают там каждую ночь? Это был их секрет. И Карден, несомненно, наябедничал отцу, втершись к нему в доверие. Чтобы ранить его еще глубже.
Карден даже не пытался оправдаться; да и как бы он смог? Все улики вели к нему, и не было никакого способа доказать обратное.
Неделями Карден продолжал спрашивать Гавина, чем кончилась книга о Чарли, охотнике за душами. Он так и не получил ответа. Дружба, которую они завязали, была уже разрушена, аннулирована, словно её никогда и не существовало.
Карден даже снова украл ключи от библиотеки и каждую ночь ходил туда ждать брата. Когда он понял, что Гавин больше не вернется, он принялся повсюду искать книгу, которую они читали. Ему нужно было знать финал. До того как Уран их обнаружил, оставалась всего одна, последняя глава.
Книги не было и следа. Гавин, должно быть, забрал её и спрятал у себя в комнате.
Карден продолжал спрашивать его о финале приключений Чарли, пока Гавин прямо не сказал ему, что не хочет иметь с ним ничего общего, кроме обязанностей, навязанных родителями.
Тогда Карден впервые в жизни попросил прощения, хотя ему не за что было извиняться. И тогда он впервые почувствовал, что потерял нечто жизненно важное для всей его дальнейшей судьбы.
Гавин и Карден, Гиперион и Кронос, больше никогда не имели возможности поговорить о том случае.
Но Гиперион не забыл просьбу брата. Как бы он ни был обижен, как бы ни ныли шрамы от плетей, полученных в ту ночь, он рассказал ему, чем закончилась книга, сделавшая их братьями на краткий миг их жизней. В ночь перед тем, как сбежать с Олимпа вместе с Тейей, чтобы спасти детей, он оставил сообщение на автоответчике Кроноса.
Он ревностно хранил эту книгу всё это время, пряча её в своей комнате в вечном страхе, что Уран найдет её и снова накажет его. Но этого так и не случилось.
В ту ночь он прочитал Кроносу последние строки эпилога, надеясь, что тот прослушает сообщение.
Последним, что он сказал, было: «Прощай, Карден. Надеюсь больше никогда тебя не увидеть, потому что, если мы встретимся снова, я тебя убью».
