Текст книги "Игра Хаоса: Искупление (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 50 страниц)
Они стоят слишком близко друг к другу, и это мне не нравится. Цирцея – явно не тот добрый человечек, которого хочешь видеть рядом с кем-то, кого любишь и кто тебе дорог.
Но прежде чем я успеваю разузнать что-то еще, обе начинают идти в противоположную от меня сторону. Их поглощает ночная тьма и гомон толпы, бродящей по острову.
Вздыхаю и решаю за ними не идти. Прятаться и подслушивать – это одно, но слежка – это уже патология.
Пора рассказчику заняться своими делами и попробовать пожить собственной жизнью, пусть она и куда более пресная, чем жизни героев его истории. У входа в «The Lust» вышибалы приветствуют меня, а люди в очереди, ждущие своего часа, выкрикивают мое имя.
В моем клубе идеальный микс клиентов. Здесь никто не должен стыдиться того, кто он и что предпочитает. А еще это единственный игровой зал, где никогда не было проблем и где охране ни разу не приходилось вмешиваться.
Внутри – огромный танцпол с золотыми полами. По краям зала – мраморные греческие колонны, увитые плющом и украшенные маленькими желтыми тюльпанами. Прямоугольные стеклянные столы и жемчужно-белые диванчики. Барной стойки как таковой здесь нет. Официанты принимают заказы и готовят всё в вип-зоне, которую я переделал в кухню. Я хотел, чтобы максимум пространства использовалось для танцев и веселья.
Сегодня, правда, мне не хочется бросаться в гущу событий. Кто-то из сотрудников пытается меня уговорить, хватая за руки и таща туда, где музыка орет громче всего. Я отказываюсь, раздаю дежурные ухмылки и шуточки и иду садиться в укромный уголок.
Официант приносит мой обычный напиток – «Мимозу». Апельсиновый сок и шампанское, с клубничкой на краю бокала. Осушаю его в два глотка, едва не подавившись от жадности, съедаю клубнику и машу другому официанту в паре метров от меня, потряхивая пустым бокалом.
Кто-то может не поверить, но даже в собственном клубе я не чувствую себя главным героем истории. Всегда есть кто-то, кто на меня смотрит, кто-то, кто пытается провести со мной ночь, кто-то, кто строит мне глазки или засыпает комплиментами. Меня все любят, и это правильно, потому что, в отличие от моих братьев, я не деспотичный и невыносимый зануда. Меня все любят, но я не могу полюбить никого.
– Всё такой же позер, а?
Перед столом вырастает массивная фигура, с грохотом ставя стакан виски на стекло.
Тимос усаживается на диванчик, изучая меня взглядом, в котором смешались веселье и раздражение.
Я широко распахиваю рот.
Я не видел его несколько месяцев; его не было даже на похоронах Афродиты, хотя я писал ему время и место, настойчиво приглашая прийти. Знаю только, что мать связывалась с ним по поводу оглашения завещания.
– О, Термос, – приветствую я его, изумленный. – Сколько лет, сколько зим. Я почти соскучился, знаешь ли.
Тимос делает глоток и кривится. – А я по тебе и твоему дебильному прозвищу – нет.
Я шутливо пинаю его под столом. – Да ладно тебе! Мы же отлично провели лето, в конце-то концов. Если не считать жутких убийств и безликих трупов.
Его тело вздрагивает, а затем каменеет. Пальцы сильнее сжимают стакан, и я понимаю, что ляпнул лишнее. Его кадык дергается – не один, а дважды. Он не может сглотнуть. Помогает себе, вливая еще порцию алкоголя. Только сейчас я замечаю круги под глазами, потухший взгляд темных глаз и осунувшееся лицо. Каштановые волосы, похоже, не видели расчески пару месяцев. Одежда, которую он обычно носил с безупречной строгостью, теперь мятая.
– Тимос…
Он вскидывает руку. – Не надо. Я зашел просто поздороваться, хотя бы с тобой. Я здесь, чтобы забрать остаток денег, которые… которые… В общем, я улетаю завтра утром.
Когда Афродита умерла, она оставила добрую часть своих сбережений, накопленных за всю жизнь, Тимосу. Судя по всему, его отец болен, а лекарства стоят слишком дорого для простой семьи с кучей детей. Но есть экспериментальный метод лечения, и Афри специально указала, чтобы её деньги отдали Тимосу именно на это. Добавила, что если он откажется, деньги останутся заблокированными в банке и никто никогда не сможет ими воспользоваться. Хитрая уловка – она знала, что Тимос попытается отказаться, как он и делал, пока Рея его не убедила. Тот факт, что у моей сестры в двадцать лет было завещание, которое она обновляла каждые три месяца, стал для всех нас жутким открытием. Пожалуй, нам стоит взять с неё пример, учитывая наш образ жизни.
– Ты как, в порядке? – спрашиваю я его.
Что бы ни было между ним и моей сестрой, они умело это скрывали. Конечно, от моего любопытства это не укрылось, но для них я сделал исключение и старался не лезть слишком активно.
Не в счет то, что однажды утром я взял бинокль, чтобы убедиться – это именно они трахаются на берегу моря. Это предел моей деликатности.
Он качает головой и смотрит в сторону. – Давай не будем начинать этот разговор, пожалуйста. – Голос у него севший.
Боже, если я еще и Тимоса сегодня плачущим увижу, значит, я видел в этой жизни всё.
– Тебе не хватает моей сестры так же сильно, как и мне, – шепчу я, надеясь, что он услышит меня сквозь музыку.
– А тебе её не хватает так, словно у тебя вырвали кусок сердца? – парирует он, и его глаза превращаются в черную лужу боли.
Проклятье, теперь и мне плакать хочется.
– Всем сердцем, Тимос. Всем моим сердцем.
Мы смотрим друг на друга несколько мгновений, после чего он вздыхает и допивает виски. Он встает и лезет в карман брюк, доставая бумажник. Выуживает две купюры и протягивает мне.
– Оставь. За счет заведения, – успокаиваю я его.
Он делает благодарный жест. – Ну, тогда…
– Это прощание? – опережаю я его. – Я уж думал, ты так и не придешь со мной повидаться.
Он кусает губу и сжимает челюсть, напряженный как струна. – Я любил и люблю твою сестру больше жизни. Но я был привязан и к вам четверым, а к тебе – особенно. У меня никогда не получалось… Я не… – Он выдыхает. – Ты так на неё похож. Смотреть на тебя – всё равно что видеть её глаза.
Этого я не ожидал. Грудную клетку сдавливает тисками, воздух становится удушающим. Он мог сказать мне что угодно, но выбрал именно то, что ранило сильнее всего. Наверное, лучше просто дать ему уйти, и пусть наши пути разойдутся навсегда.
Его сердце со временем заживет. Она не будет единственной женщиной в его жизни. А вот для меня… она – единственная сестра-близнец, которая у меня когда-либо была. Если чье-то сердце и будет страдать вечно, так это моё.
Тимос бросает мне хмурое прощание: – Не твори лишних глупостей и береги себя.
Я машу рукой, не в силах вымолвить ни слова. Наблюдаю, как он уходит, пробираясь сквозь танцующие тела и людей, которые пытаются втянуть его в танец.
Он исчезает из виду – еще одна закончившаяся история этой ночи. Пожалуй, самая грустная. Потому что, пока у остальных еще есть шанс дописать новую главу, книга Тимоса закрыта.
АКТ VI
Жизнь – это только тень, комедиант,
Паясничавший полчаса на сцене
И тут же позабытый; это повесть,
Которую пересказал дурак:
В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.
Уильям Шекспир
Официантка заменяет мой пустой бокал новым – с «Мимозой». На этот раз я приканчиваю его в три глотка.
Когда я вскидываю руку, чтобы заказать еще один, кто-то приближается ко мне. У меня нет времени понять, кто это, и уж тем более осознать, что сейчас произойдет. Огни в клубе меняются, гаснут на несколько секунд, и в наступившей темноте меня вжимают в диванчик.
Теплое и хрупкое тело садится ко мне на колени, плотно прижимаясь пахом к моему. Чьи-то руки обвивают мою шею, притягивая к незнакомке, от которой пахнет мятой.
У меня есть всего пара мгновений, чтобы мельком увидеть её лицо, прежде чем она меня целует.
Пара полных и обветренных губ движется против моих в дерзком и ни разу не целомудренном поцелуе. Как раз из тех, что мне нравятся. Её язык проникает в мой рот, и я даю ей полный доступ, совершенно завороженный этим из ряда вон выходящим контактом.
Я обхватываю её за талию, еще сильнее прижимая к себе. Наши языки преследуют друг друга, точнее, я преследую её язык, который, кажется, всеми силами пытается ускользнуть – просто чтобы свести меня с ума. Устав от её игр, я перемещаю ладонь ей на затылок. Пальцы зарываются в шелковистые кудри, и я сжимаю их, оттягивая голову назад, чтобы получить лучший доступ к её рту.
Когда незнакомка замечает мою эрекцию, она прижимается к ней – возможно, невольно – и стонет мне в губы.
Это уже слишком.
Я прерываю поцелуй, но остаюсь в считаных миллиметрах от её лица. – Слезай, пока я не трахнул тебя прямо здесь на глазах у всех, и пойдем в приват.
Её смех взрывается у меня в ушах – звонкий и забавный. Я невольно улыбаюсь в ответ. Девушка остается сидеть у меня на коленях, но отклоняет голову, чтобы мы могли посмотреть друг другу в глаза. Густые каштановые кудри обрамляют одно из красивейших лиц, что я видел. Кожа оливковая и сияющая, два огромных круглых зеленых глаза смотрят на меня, выставляя напоказ невинность, которой в ней нет и в помине. Тело, которое так близко ко мне, миниатюрное, но формы пропорциональные. Я провожу ногтями по её обнаженным бедрам и останавливаюсь у кромки её шорт.
– Добрый вечер, – приветствую я её наконец, раз уж она молчит. – Чему я обязан такому подарку?
Она устраивается поудобнее. Моя эрекция и не думает исчезать. – Я хочу сыграть с тобой.
Я иронично выгибаю бровь. – Могла бы просто попросить.
Не то чтобы мне не понравился поцелуй, который я только что получил. Наоборот, будь моя воля, я бы повторил.
– Здесь все пытаются привлечь твое внимание. Все хотят Гермеса Лайвли. Я подумала, что такой подход даст мне небольшое преимущество. – Она склоняет голову набок. – Я ошиблась?
Я улыбаюсь ей и накручиваю одну из её кудряшек на указательный палец.
– Можешь не сомневаться – моё внимание полностью принадлежит тебе. Удиви меня, прелесть.
Она едва заметно вздрагивает, когда я произношу это ласковое прозвище. Моя улыбка становится еще шире. Обожаю флиртовать. Обожаю физический контакт и тот эффект, который он оказывает на людей. Обожаю поцелуи, секс и, больше всего на свете, – женщин. Я не делаю различий между мужчинами и женщинами, но женщин мне нравится баловать больше.
– Мне нужны деньги. И я хочу сыграть с тобой, чтобы их выиграть.
Я замираю в недоумении, чувствуя легкое разочарование. Когда она заикнулась об «игре», я думал, речь о том, чтобы перепихнуться. А не о настоящих Играх, которые мы тут проводим, в залах Олимпа. Только сейчас я замечаю, что она одета как одна из моих сотрудниц.
– Ты кто? Не помню, чтобы я тебя видел. Тебя недавно наняли?
Она кивает. – Две недели назад. Ждала, когда ты вернешься.
– И зачем тебе деньги?
– Чтобы оплатить учебу в университете.
Благородно. Я из тех, кто свято верит в право на образование. Но я также верю, что эта девчонка ни за что не выиграет в моих играх и в итоге просто расшибется в лепешку.
– Как тебя зовут?
Она задумчиво убирает светлый локон с моего лба. – Не скажу.
– Это еще почему?
– Чтобы у тебя остался повод для любопытства. Не хочу, чтобы ты потерял ко мне интерес.
Я улыбаюсь. Я не настолько переменчив, чтобы терять интерес к людям с такой скоростью.
– На кого хочешь учиться?
– Музыка.
– Ты певица? Или играешь на каком-то инструменте?
– Пою только в душе, потому что стесняюсь делать это на людях. И играю на пианино. – Мое любопытство растет.
– Мне жаль, прелесть, но я не играю с сотрудниками. Таково правило Олимпа.
Она выпрямляется, и блеск, что зажигал в её глазах лукавые искорки, гаснет.
– Ты ведь шутишь? То есть, чтобы сыграть с тобой, мне нужно уволиться?
Я киваю. – Правила.
Она отодвигается в сторону, скользя по сиденью, пока не оказывается на месте прямо рядом со мной. На её лице проступает детская обиженная гримаса.
– Это невозможно. Я всё рассчитала. Стипендия покрывает лишь часть обучения. У моей матери нет денег, чтобы оплатить остальное, но с зарплатой в этом заведении до августа и выигрышем в твоих играх я смогла бы наскрести недостающую сумму. Неужели нельзя сделать исключение?
Вздыхаю. Честно говоря, сегодня ночью мне совсем не до игр. В моих планах было выпить и, если повезет, лечь с кем-нибудь в постель.
– Какова сумма обучения, не покрытая стипендией?
– Тридцать три тысячи долларов.
– Зарплата здесь – три тысячи долларов в месяц, умножаем на количество месяцев, оставшихся до августа… – Я прикидываю в уме. – Тебе не хватает восемнадцати тысяч, верно?
– Да.
Если мои игры в Йеле считаются сложными, и никто никогда не принимает вызов, потому что тамошние студенты – трусливые слабаки, то здесь, на Олимпе, всё еще жестче. И я не могу позволить этой девчонке так рисковать.
– Предлагаю альтернативную игру: я задам тебе моральный вопрос, а ты дашь на него ответ. Тот, который почувствуешь, Похитительница поцелуев. Если он мне понравится, я выпишу тебе чек на двадцать одну тысячу долларов. Идет?
Она заглатывает воздух. – Серьезно? Да. Да! Конечно, я согласна! Но почему ты поднял сумму? Восемнадцати вполне хватило бы.
Я снимаю клубничку с края своего пустого бокала и откусываю половинку. Сладкий вкус ягоды наполняет рот, на мгновение отвлекая меня.
– Я избавляю тебя от лишнего месяца работы здесь. Чтобы у тебя было время подготовить всё для переезда в колледж.
Робкая улыбка кривит её полные губы.
– Могу продолжать?
Она забирает у меня из рук оставшуюся половинку клубники и отправляет её в рот, подмигивая мне. Принимаю это за «да».
– Не знаю, знакома ли ты с самой известной моральной дилеммой – «проблемой вагонетки», мысленным экспериментом в области этики, придуманным в шестидесятых. В любом случае, я предложу тебе слегка измененную версию. Она может оказаться как проще, так и сложнее – зависит от того, что ты за человек.
Незнакомка разворачивается ко мне всем телом и закидывает ноги на диванчик. Носок её туфли слегка задевает мое бедро. – Я слушаю.
– Представь, что есть два разных пути, две дороги, по которым может проехать поезд. Ты привязана к одной из них, в одиночестве. На другом пути заблокированы пять незнакомых тебе людей. Поезд несется к твоему пути, грозя убить тебя. Но тебе дается возможность нажать на рычаг и перенаправить его на другой путь, где он убьет пятерых незнакомцев. Что бы ты сделала? Пожертвовала бы собой, потому что пять жизней ценнее одной, или придала бы своей единственной жизни большее значение, чем остальным?
Наши глаза встречаются, и её взгляд настолько пронзительный, что я не могу отвести глаз от её зеленых радужек. Лучи софитов блуждают по её лицу, создавая игру света и подчеркивая нежные черты.
Она морщит нос, видимо, сосредоточенно обдумывая ответ. Что-то подсказывает мне, впрочем, что он у неё уже готов. Так же, как он был готов у меня, когда мне впервые задали эту дилемму. Разница лишь в том, что ей нужно просто ответить, исходя из гипотетической ситуации, а я прожил это и столкнулся с последствиями.
Она ответит, что пожертвует собой ради других. Все так говорят. Все бы так сделали. Даже если она так не думает, даже если она неискренна – человеку нужно чужое одобрение. Ему нужно показать добрую сторону, которой у него слишком часто нет.
– Я бы спасла себя.
– Что?
Она облизывает губы. – Если спрашивать здесь, в этой обстановке, было бы проще простого состроить из себя героиню и сказать, что я спасу пятерых. Я бы даже могла подумать, что это именно тот ответ, который ты хочешь услышать, чтобы убедиться, какая я хорошая, и дать мне денег. Но если бы я оказалась в такой ситуации на самом деле, инстинкт самосохранения взял бы верх. И я бы спасла свою шкуру, не раздумывая дважды, к сожалению.
Киваю, изумленный. Правой рукой достаю бумажник из кармана костюма и открываю его под её внимательным и любопытным взглядом. Извлекая чековую книжку, вписываю сумму, которую обещал. Двадцать одна тысяча долларов. Ставлю подпись и кладу чек на стол, ровно посередине между моей рукой и её.
– Серьезно? – спрашивает она, округлив глаза.
– Я тоже выбрал себя когда-то, когда мне задали эту дилемму. И с тех пор я время от времени предлагаю её своим знакомым. Все говорят, что хотят спасти пятерых. И я злюсь, я впадаю в отчаяние, потому что никогда не нахожу такого же дерьмового человека, как я сам. Ты, судя по всему, именно такая. Без обид, – добавляю я с грустной ухмылкой. – Деньги, которые я тебе даю, – это доходы от игр и махинаций, столь же низких и эгоистичных. Ты их заслужила. Мы их заслужили. Распорядись ими с умом.
Я встаю, не прощаясь, позволяя себе лишь последний взгляд в её сторону.
Она сидит с открытым ртом, и я не понимаю – то ли она просто в шоке от двадцати одной тысячи долларов, которые только что выиграла, доказав, что она эгоистка, но честная, то ли ей стало обидно оттого, что я назвал её дерьмовым человеком.
Поэтому я склоняюсь к ней и шепчу на ухо: – Не парься, прелесть. Всё человечество прогнило и эгоистично. Но у нас двоих вдобавок к этому есть честность.
Я не даю ей времени ответить, да и сомневаюсь, что она нашла бы подходящие слова. Выхожу из своего заведения с туманным ощущением внутри.
Смотрю на небо. Звезд нет. Лишь черный мрачный свод, готовый поглотить меня. Мне хочется плакать, но мне нельзя. Я – шут, тот самый вечно веселый парень, который отпускает неудобные шуточки. Проблема второстепенных персонажей, вписанных в историю ради смеха, в том, что очень часто они никем большим так и не становятся.
Застрявшие в лимбе видимого счастья, вечно присутствующие в каждой сцене, но никогда не являющиеся главными героями событий.
Меня это всегда устраивало. В конце концов, именно главные герои страдают больше всех, и поэтому я сам выбрал для себя жизнь персонажа второго плана. Но я точно знаю: если бы свет софитов переместился на меня, и я оказался бы в центре сцены, он бы осветил часть истории настолько же прекрасную, насколько и ужасную.
Глава 24
ПОКУПАЮ ВСЁ, ВСЕ РАВНО ПАПИНА КАРТА ПЛАТИТ
Эрот в некоторых традициях – сын Ареса и Афродиты. Тот факт, что Арес, бог воинственный и жестокий, является отцом бога любви, кажется интересным противоречием и свидетельством сложности его характера.
Арес
Ладно, игры Ахилла навели шороху и вытащили на свет признания, которые вполне могли бы оставаться секретами. Все, кроме одного.
И это то открытие, которое я сделал во время стычки с Харрикейн. Я никогда не понимал, почему Хелл ходит обедать в два часа дня. Конечно, народу меньше, а она вроде как интроверт и не особо жаждет социализации.
Но я всегда сомневался, что это истинная причина, ну или хотя бы главная. Она ходит туда, потому что к этому времени уже не остается кусков торта. Мне стоило догадаться еще тогда, когда я был здесь с матерью, а Хелл, несмотря на время, как вкопанная пялилась на витрину с парой оставшихся ломтиков.
Идея, которая родилась у меня в голове, может быть как гениальной, так и полным провалом. Но раз уж я не умею адекватно оценивать последствия своих поступков, то в случае сомнений – никогда не отступаю.
Подойдя к стойке кафетерия, я слишком поздно замечаю, что Аполлон застрял у кассы.
– Привет, Джаред, – бросаю я мимоходом. – Хлеб к тайной вечере с апостолами покупаешь?
У него в руках белый пакет, из которого, кажется, торчит сэндвич.
Он не отвечает, лишь сверлит меня вопросительным взглядом. И, на мою беду, парень за стойкой решает обслужить меня первым.
Он сияет мне лучезарной улыбкой, давая понять, что помнит, кто я такой. Он явно всего на пару лет старше нас, волосы цвета морковки и массивная черная оправа очков.
Меня прошибает холодный пот. Пожалуйста, только не при Аполлоне.
Очевидно, мысли он читать не умеет. Вытаскивает из холодильника огромную коробку и открывает её, демонстрируя содержимое и показывая, что выполнил заказ.
– По одному куску каждого вида, итого – двенадцать кусков торта!
Я чешу затылок в приступе нервного тика, переводя взгляд с парня на торты и на Аполлона, который застыл, разинув рот в форме буквы «О».
Он не дурак, но и не лезет не в свое дело. Вопросов не задает.
– Спасибо, да, всё верно, – выпаливаю я баристе. Достаю бумажник и машу банковской картой отца.
Пока я оплачиваю двенадцать кусков – итого девяносто шесть долларов – этот зануда Аполлон не перестает на меня пялиться.
– Хочешь, кое-что скажу? – нарушает он тишину, когда транзакция проходит.
– Нет.
Он награждает меня тяжелым взглядом.
– Нет, спасибо за предложение, – пробую я снова.
Аполлон опирается на стойку. Его длинные каштановые волосы распущены и непокорны, одна прядь падает на лицо, и он убирает её, просто дунув вверх.
– Если у Хелл есть некоторые проблемки с вредной едой, то, при всей милости твоего жеста, тебе стоит рассмотреть другие варианты на будущее.
Ладно, допустим, мне интересен этот разговор. Даю ему три минуты, а потом свалю. – Объяснись, Тарзан, – отвечаю я.
Он указывает на себя. – Я повар, помнишь? В основном по десертам. Торты – моя специализация. Вот это, – он кивает на коробку со всеми купленными кусками, – набито ненужным сахаром и консервантами. Я мог бы испечь тебе торт из свежих продуктов, с сахарозаменителем вместо сахара и какими-нибудь фруктами, чтобы было полезнее.
Теперь уже я стою с разинутым ртом, как идиот. Аполлон только что сказал дельную вещь. А главное – сам вызвался сделать что-то хорошее, чтобы помочь мне. И это при том, что еще три месяца назад он притворялся, будто хочет вздернуть половину семьи.
– Я… – заикаюсь я. – М-м-м. Да. Похоже на годный вариант. Наверное.
Он ждет, когда я попрошу об этом прямо. На губах играет кривая ухмылка.
– Ну же, Арес, переступи через гордость. Можешь ты отбросить её ради Хейзел Фокс, хотя бы со мной?
Да. Пожалуй, да.
– Можешь приготовить один? С вишней.
– Вишня и горький шоколад, – предлагает он.
– Идеально, – подытоживаю я.
– Ничего не забыл? – спрашивает он.
Я раздумываю пару секунд. И тут на меня снисходит озарение – настолько внезапное, что я хлопаю ладонью по стойке, отчего Аполлон вздрагивает.
– Точно! Надпись. Можешь написать что-то типа: «Ты ешь торт, а я съем твою ки…»
Аполлон выпрямляется и тут же меня обрывает.
– Нет, вообще-то я ждал простого «спасибо». Забудь. – Он уже поворачивается ко мне спиной, собираясь уходить.
– Стой, стой, так надпись-то сделать реально?
Не знаю, по-моему, идея прикольная. Зная Хелл, она бы поржала. И притворилась бы, что считает меня дебилом, просто чтобы поспорить. Аполлон закатывает глаза.
– Ты безнадежен, Арес.
– Я твоя заблудшая овечка, о мой Господь?
Он машет рукой в воздухе на прощание. Не дает мне вставить и слова, его длиннющие ноги доносят его до выхода из кафетерия за считаные секунды.
Я спешно забираю свои двенадцать кусков торта, аккуратно уложенные в коробки, и ищу один из тех столов, за которыми обычно обедает Хелл.
Когда я прохожу мимо Коэн и остальных, сидящих своей компанией, замечаю, что все они пялятся на меня, вытаращив глаза. Лиаму и Гермесу даже рта открывать не надо. Я знаю, о чем они хотят спросить, и опережаю их.
– Нет, я вам ни куска не дам, клоуны. Это для Хелл.
Прибавляю шагу и, стараясь не врезаться в диванчики, успеваю занять место. Открываю упаковку так, чтобы сразу было видно содержимое, и замираю в ожидании.
Я узнаю Хелл мгновенно. Несмотря на то что из-за своей полуслепоты вижу я хреново, я научился узнавать её слишком широкую выцветшую одежду и голубой рюкзачок, с которым она вечно таскается. У меня нет сомнений: фигура, которая направляется к стойке и останавливается, чтобы заказать свой обычный здоровый обед – это она.
Пока жду, телефон сигнализирует о новом сообщении. Это отец.
«Мне пришло уведомление из банка. Ты потратил девяносто шесть долларов на торты в кафетерии Йеля. Почему, Арес? Объяснись».
Точно. У Гипериона и Тейи есть доступ к нашим картам, и они контролируют все наши траты после той выходки Диониса. Я прикусываю губу, не зная, что ответить.
«Это для Хелл. Доверься мне».
Тем временем Хелл заканчивает расплачиваться. Когда она оборачивается в поисках места, я вскидываю руку как можно выше и машу ей. Она колеблется, но всё же начинает идти в мою сторону.
Она останавливается перед столом, но тортов не замечает.
– В чем дело? – спрашивает она каким-то странным тоном.
Всё её тело говорит о том, что ей не по себе. Не пойму, в чем причина. В Греции, конечно, много чего произошло, но она меня уже знает. Почему она так напряжена?
– Садись. Пообедай со мной.
– Но у тебя же нет еды.
– Ладно, тогда просто сядь и пообедай, пока я на тебя смотрю, – переформулирую я со вздохом.
И если она и на это начнет возражать, я просто заору, потому что другого способа сказать, что я хочу её компании, я не знаю.
Хелл не шевелится. – Оу. Серьезно?
– Ладно, – вздыхаю я. – Что с тобой? Я чего-то не догоняю?
Хелл бросает взгляд за спину, на стол, где обычно сидим мы, Лайвли. Оттуда Герм, Лиам, Хейвен и Хайдес машут ей все одновременно. В конце концов она прекращает эту пытку и садится напротив меня.
Хмурится, и её губы кривятся в мимолетной улыбке. – Симпатичная новая повязка.
Ах, да. Я купил новую, с нарисованным фальшивым глазом. – Спасибо.
Когда Хелл опускает взгляд, она замечает коробку, битком набитую тортами. Шумно выдыхает.
– Что это за хрень, Арес?
– Торты.
– Я знаю. Ты понял, о чем я.
Я чешу затылок. Дела идут не очень, я уже предчувствую катастрофу.
– Я взял их для… тебя.
Она откидывается на спинку диванчика, упирается локтями в стол и прячет лицо в ладонях. – Пожалуйста, нет, Арес, не заставляй меня их есть. Умоляю.
Что это за боль, которую я сейчас чувствую? Она не физическая, но явно связана с сердцем.
– Эй, Хелл. Посмотри на меня, пожалуйста. – Но она меня не слушает, поэтому я осторожно перехватываю её запястья и убираю её руки от лица. Она не сопротивляется, и я кладу её ладони на стол, не выпуская их. – Посмотри на меня.
– Я смотрю.
– Я не хочу тебя заставлять, – успокаиваю я её. Киваю на коробку. – Просто я бы хотел, чтобы ты не лишала себя того, чего хочешь, только потому, что кто-то годами твердил тебе, будто ты этого не заслуживаешь. Еда – это не то, что нужно зарабатывать, не награда за хорошее поведение. Еда нужна нам, чтобы жить. И, самое главное, никто другой не вправе решать, что…
Она морщится. – Меня так учили.
– Я наблюдаю за тобой, Хелл. И замечаю, как ты колеблешься перед витриной с тортами. Я тебя вижу, – делаю я упор на последнем слове. – Видел, по крайней мере. Но уверен, что даже с половинным зрением я всё равно это замечу. Или нет?
Неожиданно она расслабляется, и её плечи медленно опускаются. Она покусывает нижнюю губу, пока её блестящий умишко переваривает мои слова.
– Если ты чего-то хочешь, это еще не значит, что это правильно – получать желаемое.
Я слегка сжимаю её запястье, чтобы она снова посмотрела на меня. И только когда она это делает, я продолжаю:
– Ошибка, Гений. Вещи, которые мы желаем, мы должны идти и забирать.
Она не отвечает. Но я прямо вижу, как она думает, без остановки, пытаясь найти решение. Вместо того чтобы заговорить, она принимается за салат, который купила чуть раньше. Накалывает листья латука на вилку и уплетает их огромными кусками. Я молча наблюдаю за ней, пока она не съедает половину и не переключается на тарелку рядом – с куском лосося.
– Моя мать… – Её голос срывается. – Моя мать всегда говорила, что даже если я буду целый месяц правильно питаться, всего один прием пищи не по правилам пустит насмарку все мои тренировки в бассейне. А я не хочу возвращаться в то время, когда я рыдала перед зеркалом, а тренеры заставляли меня смотреть, как я гроблю свое тело. Я…
Ну конечно. За каждой великой травмой почти всегда стоят родители, которым стоило бы купить себе кактус вместо того, чтобы заводить детей.
Я отпускаю одно её запястье, только чтобы залезть в коробку и достать первый кусок. Это порция «Захера» с темной глазурью сверху и абрикосовым джемом внутри. Я ставлю его между нами, на стол, и Хелл пристально на него смотрит.
– Кусочек торта время от времени не перечеркнет твои усилия, – шепчу я, – и не испортит твои результаты в воде. И никто, слышишь, никто не имеет права унижать тебя таким образом.
От одной мысли о ней, плачущей перед зеркалом, пока ей диктуют, что можно и нельзя есть, мне хочется разнести к чертям все столы в этом кафетерии.
Я слегка подталкиваю к ней тарелку. – Убрать обратно?
Хелл колеблется, тянется к ней, но замирает. Она подается вперед, чтобы заглянуть в коробку.
– Сколько ты их взял, Арес? – восклицает она, только сейчас осознав масштаб.
– Двенадцать кусков. По одному каждого вида, – объясняю я.
– Ты потратил девяносто шесть долларов на торты?
Мне приходится прикусить язык, чтобы не заметить, что она знает все цены на десерты наизусть, – верный признак того, что она слишком много времени провела, разглядывая их за прилавком. Наверняка от этого ей станет только хуже.
– Да, именно так.
– Арес… – Она произносит мое имя с подчеркнутым спокойствием. – Хватило бы и одного куска.
– Само собой, но я хотел, чтобы ты могла выбрать любимый вкус до того, как они закончатся. Всё и сразу.
– И что нам делать с остальными?
Совершенно резонный и очень умный вопрос. Я вытаскиваю кусок «Шварцвальда» и ставлю перед собой. – Теперь нам осталось прикончить десять.
Она смотрит на меня, выгнув бровь.
– М-м-м. Ну, два куска я отдам Герму и Лиаму.
– А остальные восемь?
Я изображаю на лице крайнее изумление. – Молодец, значит, вычитать ты всё-таки умеешь!
Хелл улыбается, игнорируя подколку, затем берет кусочек лосося и, прикрыв рот рукой, отвечает: – Мы могли бы вернуть их в кафетерий, чтобы их снова выставили на витрину, но раздавали студентам бесплатно, пока не закончатся. Чтобы не переводить продукты.
– Это звучит слишком мило. Не в моем стиле.
Хелл смотрит на кусок торта, застывший посередине между нами. Морщит нос.
– Слушай, Хелл, я не хотел ставить тебя в неловкое положение, – выпаливаю я. Это её колебание начинает меня терзать. – Я просто хотел помочь. Хоть раз. Но если я сделал только хуже, пожалуйста, извини меня.
Она не отвечает. Я начинаю ревновать к тому, как она смотрит на этот кусок «Захера».
– Поешь со мной? – спрашивает она шепотом.
Я замираю, пялясь на неё как последний придурок. Да так, что Хелл приходится помахать рукой у меня перед лицом, и я аж подпрыгиваю на диванчике.
Приборов я не нахожу, поэтому хватаю кусок руками и запихиваю половину в рот.
– Фоф, – бубню я, пережевывая. – Я ем ф фофой.
Губы Хелл приоткрываются в маленьком «О». – Окей…
Вид у неё не слишком убежденный. Поэтому я вскидываю руку вверх, чтобы привлечь внимание Гермеса и Лиама. На этот раз я дожидаюсь, пока проглочу кусок.
– Эй, пришибленные! А ну сюда, есть торт! Живо!
