Текст книги "Игра Хаоса: Искупление (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 50 страниц)
Глава 45
ПОМНИ, ЧТО…
Среди духов, заключенных в ящике Пандоры, Апата была богиней обмана, в противовес Алетейе, богине истины.
Арес
Лестница заканчивается широким, плохо освещенным коридором. Здесь горит всего одна лампа, которая, кажется, из последних сил борется за жизнь.
Четыре двери по бокам указывают на наличие четырех комнат, и все они заперты.
Прямо передо мной в темноте вспыхивает второй источник света, выхватывая новый предмет. Металлический ящик, на котором стоит включенный ноутбук.
– Подойди к компу, Арес, смелее, – подбадривает меня знакомый голос за спиной.
Позади нас, прямо у подножия лестницы, по которой мы только что спустились, появляется Танатос со своей верной Дженнифер Бенсон на привязи.
– А вот и мои два яичка: всегда парой, всегда вместе, – приветствую я их с ироничной ухмылкой.
Аполлон бросает на меня предостерегающий взгляд. Ладно, пожалуй, лучше их не провоцировать, пока я даже не знаю, что за игру мне приготовили.
Я оглядываюсь через плечо, прежде чем подойти к ноутбуку. На данный момент из-за меня в потенциальной опасности Хелл, Хейвен, Хайдес, Поси, Аполлон, Афина, Гера и Тимос.
В безопасности только Лиам, Герм, Дионис и Зевс. Лучше, чем ничего.
Я нажимаю на случайную клавишу, экран оживает, и на нем появляется лицо незнакомого мужчины.
Он сидит, прислонившись к стене, но я не понимаю, где именно. У него пустые голубые глаза, небритая щетина и ни волоска на голове. Морщины изрезали кожу лица.
– Привет, Арес, – здоровается он, даже не глядя на меня.
– А это еще кто, блядь, такой? Только не говорите, что очередной Лайвли, а то я окончательно чокнусь.
– Ты можешь называть меня тремя именами, – бормочет мужчина, который, очевидно, меня видит и слышит. – Например, Дэвид Мейерс – это мое имя по паспорту… или можешь называть меня Апата, организатор этого испытания. Помнишь, кто такая Апата? Я мог бы объяснить, скормив тебе всё то дерьмо, которое твой дед велел мне рассказать, просто чтобы показаться умным и нагнать страха. Но мне, на самом деле, вообще до пизды на всё это. Я просто хочу отыграть этот раунд, победить и забрать обещанное бабло.
Апата, с греческого: «обман». Час от часу не легче.
– И как звучит третье имя?
Он ухмыляется. – Папа?
Слюна попадает не в то горло, вызывая приступ кашля, от которого на глаза наворачиваются слезы. – Что, прости?
Странно, почему я никогда о нем не думал. Мне никогда не было дела до моего биологического отца, а уж тем более – до того, чтобы узнать его или встретить.
И вот он здесь. Дал себя подкупить Урану и называет себя Апатой. Всё в пределах нормы.
– Это игра отцов, Арес, – врывается голос Танатоса. Я чувствую, как он обходит меня, подходит к ящику с ноутбуком и встает за ним. – До Афины был Зевс, до Зевса был Кронос, но до Кроноса был Уран… А еще до Урана был Хаос. Исток всего.
Биологический отец одаривает меня кривой улыбкой, демонстрируя желтые неровные зубы. – Скоро увидимся. Наверное.
Сука.
Он здесь.
В одной из комнат.
Танатос с хлопком закрывает крышку ноутбука. Указывает на две двери справа и слева от себя. – Здесь две комнаты. В одной заперт твой биологический отец, Апата. В другой – приемный, Гиперион…
– Нет! – вскрикивает Гера в глубине коридора.
Посейдон хватает её за талию и удерживает на месте, прежде чем она бросится к нам и начнет избивать Танатоса и Цирцею.
К сожалению, я понимаю её отчаяние и разделяю его. От одной мысли о том, что мой отец – единственный, кого я готов называть отцом, – в опасности, меня тянет вывернуть нутро наизнанку.
Танатос продолжает как ни в чем не бывало. – Ты можешь спасти только одного из них. Тебе достаточно опустить выключатель, который находится внутри комнаты. Он есть в обеих. Но как только ты это сделаешь, пути назад не будет. Выбор сделан.
Вспыхивает еще один свет, прямо над дверями комнат. Это не обычные двери. Это те дурацкие механические заслонки, которые сдвигаются вертикально.
– Всё ясно?
Я киваю. – Но как мне…
– На этом объяснение правил заканчивается, – продолжает Цирцея. Она проскальзывает мимо и при этом касается моих волос. – Но есть еще одно правило. У тебя есть право на один вопрос, Арес. Один-единственный. Можешь задать его, и мы ответим правду. Никакого обмана, никаких уловок. Мы ответим честно.
Я открываю рот, уже готовый спросить.
Танатос поднимает указательный палец. – Осторожнее, Арес: только один вопрос. Подумай хорошенько, что тебе действительно нужно знать в этой игре.
– Нет ли способа избежать этого выбора? Способа спасти обоих и не рисковать? – допытываюсь я.
Цирцея отходит в сторону. Останавливается в плохо освещенном месте. – Есть третья комната. Ты можешь войти туда и умереть вместо них. Тогда оба будут спасены.
Мои родные начинают кричать. Опять они меня переоценивают.
Цирцея пожимает плечами. – Как хочешь, трусишка.
Когда Афина пытается выкрикнуть мне подсказку, Дженнифер Бенсон приподнимается на цыпочки.
– А вы стойте молча и не дергайтесь. За вашими спинами люди, готовые стрелять, если сделаете хоть одно движение. Ясно?
– Стрёмная сука, – бросаю я ей.
Теперь, когда я знаю правила, можно и пооскорблять.
– У тебя есть минута, чтобы придумать вопрос, после чего ты должен выбрать, какую дверь открыть.
Случайно на экране ноутбука появляется обратный отсчет. 00.59, 00.58, 00.57.
Ладно. Что мне нужно знать? Где мой отец, в какой он комнате. Так? Это самый логичный и в то же время самый банальный вопрос.
Они и сами дали мне это понять. Очевидный вопрос – это тот, который задавать не стоит.
Но какой смысл спрашивать что-то другое, если я не знаю, где мой отец?
Секунды мелькают перед моими… перед моим глазом. Чем дольше я на них смотрю, тем быстрее они летят. Я сжимаю волосы пальцами, перебирая в голове все возможные вопросы и пытаясь представить последствия.
Что бы я ни спросил, это бесполезно, если я не знаю, где мой отец.
00.30, 00.29, 00.28, 00.27.
И тут мне в голову приходят слова Кадена, Эриды, моего близнеца. Он велел мне не идти к Гипериону. Несколько часов назад это не имело смысла и несло за версту ловушкой. Но сейчас это обретает значение.
И всё же – могу ли я ему верить? А вдруг это обратная психология? Или обратная психология обратной психологии?
Он сказал Хелл, что хочет моей смерти.
Я не могу.
Но он оказался прав насчет испытания.
Однако за всем этим может стоять Уран.
Может, они хотят заставить меня поверить, что самый очевидный вопрос – неверный.
00.10, 00.09, 00.08…
– В какой комнате Гиперион? – выкрикиваю я, прежде чем успеваю об этом пожалеть.
Обратный отсчет замирает на последней секунде. Тонкие губы Танатоса растягиваются в жутковатой ухмылке. Не говоря ни слова, он поднимает руку и указывает на дверь справа от себя – для меня она слева.
Мой отец там.
Должен ли я идти к нему? Это тоже кажется самым логичным выбором, настолько очевидным, что он наверняка неверный. Но какая у меня альтернатива? Никакой.
Я не могу пойти к биологическому отцу. Зайти в комнату – значит спасти человека, который находится внутри.
Да? Или нет?
Дерьмо.
Дерьмо.
Дерьмо.
– Тебе не стоит медлить, Арес, потому что, если прождешь слишком долго, никакой выключатель уже не спасет того, кто в комнате, – предостерегает Танатос.
Он развлекается на полную катушку. Развлекусь и я, когда испытания закончатся: пришпилю его к стене, прибив за яйца.
Я больше не могу терзаться. Мой отец рискует погибнуть, какую бы дверь я ни выбрал. Поэтому я иду в ту комнату, где находится он.
Посейдон орет, чтобы я поторапливался. Гера тоже. Хейвен велит мне выбрать другую комнату, но выстрел в потолок заставляет замолчать всех зрителей этой бойни.
Я нажимаю кнопку рядом с автоматической дверью, и она поднимается, давая мне дорогу.
Мой отец привязан в углу. Вокруг него оголенные провода, сыплющие редкими искрами. С противоположной стороны лениво прибывает вода, готовая коснуться кабелей и поджарить моего отца.
Его лицо светлеет, когда он видит меня, но тень печали заставляет меня помедлить. Дверь за моей спиной закрывается. – Арес… – зовет он устало.
– Где выключатель?
Он указывает на стену перед собой. Там красный рычаг, который нужно опустить.
Не теряя ни секунды, я киваю в ту сторону. Замечаю, что под рычагом стоит стеклянный куб в человеческий рост.
Это единственное место, куда не доберется вода, единственная зона, где можно стоять и не погибнуть от удара током. В отличие от моего отца.
Я жду несколько секунд, прежде чем осознаю, что ничего не меняется.
– Пап? – зову я его, чувствуя, как паника уже берет меня за горло.
Гиперион бессильно откидывает голову к стене. Он прикован к крюку.
– Выключатели перепутаны, Арес. Рычаг в этой комнате спасает твоего биологического отца в соседней. А рычаг в комнате, где он, спасает меня здесь.
Глава 46
…ДАЖЕ ТИШИНА – ЭТО ЧАСТЬ ПЕСНИ
Сын Земли и Неба, Гиперион – Титан, чье имя всегда связывали с солнечным светом и способностью бдеть и наблюдать. Вместе с Тейей, своей женой и сестрой, он породил Элио (Солнце), Эос (Зарю) и Селену (Луну).
Арес
– Можешь разбирать чемоданы, ты же знаешь?
– Я…
– Никто не заберет тебя обратно в приют.
– Правда?
– Мы никогда не уйдем. Это обещание.
– Ладно. Спасибо.
– Иди сюда. Хочешь послушать музыку вместе?
Я тупой мудак. Не то чтобы я только сейчас это понял, просто хотел лишний раз подтвердить. Безнадежный дебил.
И сколько бы я ни повторял это себе, я ничему не научусь.
– Выключатель в другой комнате спасает меня, – повторяет отец. – Тот, что ты дернул здесь, спасает твоего биологического отца.
Нет. Это неправда.
Моя первая реакция – развернуться к нему спиной и вылететь из комнаты.
Я бросаюсь к двери, за которой сидит этот ублюдок – мой био-папаша. Дверь заперта, но я начинаю колотить по ней кулаками.
– Откройте! Откройте немедленно! Блядь, откройте эту сраную дверь и впустите меня!
Сначала бью ногой, потом второй раз, третий. Снова начинаю колотить раскрытыми ладонями, пока руки не немеют, а когда замахиваюсь ногой снова, голос за спиной меня прерывает.
– Выключатели включают и выключают ток в камерах, – скучающим голосом объясняет Танатос. – Нажав на выключатель в комнате Гипериона, ты заблокировал ток в комнате Апаты. Теперь дверь не откроется.
Я застываю, глядя на него так, будто он заговорил на арабском. Дыхание становится совсем неровным, грудь вздымается так часто, что голова идет кругом, и мне приходится ухватиться за первую попавшуюся поверхность.
– Под выключателем есть стеклянная платформа. Помнишь? – продолжает Дженнифер с издевательской ухмылкой. – Стекло не проводит ток. Это единственное место, где можно спастись от разряда.
– Но Гиперион привязан к противоположной стене, он до нее не дотянется, – нараспев произносит Танатос. – Жаль.
– И на кой хрен вы тогда её там поставили? – рычу я.
Справа до меня доносятся отчаянные рыдания Геры. Она стоит на коленях, Посейдон обнимает её сзади. Точнее, обнимает, чтобы утешить, и крепко держит, чтобы она не бросилась к нам.
Танатос указывает на комнату, где находится мой приемный отец. – Платформа там для того, чтобы ты залез на неё и составил компанию отцу в последние минуты его жизни. Или хочешь бросить его умирать в одиночестве?
– Сукин ты сын! – орет Афина в глубине коридора.
Танатос закатывает глаза. – Уж кто бы говорил. Та, что всадила пулю в сердце сестре и пришила её. Помолчи.
После этой фразы воцаряется сюрреалистичная тишина. Афина замирает, раздавленная его словами. Аполлон и Хайдес одновременно бросаются к ней и хватают за плечи.
Она яростно вырывается, так что приходится вмешаться даже Тимосу, чтобы её скрутить.
– Я еще могу что-то сделать, чтобы спасти его, – я ловлю себя на том, что произношу вслух одну из сотен мыслей, роящихся в голове.
Я захлебываюсь. Меня расстреливают вопросы, догадки, проклятия и бессвязные фразы, которые не дают мыслить трезво.
– И как ты собрался его спасать, Арес? – наседает Цирцея. – Ты ведь силен в математике и физике, или я ошибаюсь? Ток в этой комнате переменный. Мы говорим об электрошоке в пятьдесят миллиампер. Понимаешь, о чем речь? Его невозможно спасти от смерти.
Пятьдесят миллиампер. Этого достаточно, чтобы вызвать паралич дыхательных мышц с последующей остановкой дыхания.
Ужасная смерть. Похожая на ту, через которую я прошел ребенком. Нехватка кислорода.
– Единственное, что ты можешь сделать – это пойти к нему и… – продолжает Танатос.
– Нет! Заткнись! Нет! – рявкаю я, перекрывая его голос.
– …составить ему компанию. Ты ему это должен. Он умрет по твоей вине.
– Перестань!
– Ты мог бы задать правильный вопрос, надо было просто лучше подумать. Вместо этого ты убиваешь мужа и отца.
Я прижимаю руки к ушам и сильно давлю, стараясь заглушить этот жуткий звук его голоса, говорящего… правду. Мне стоило подумать лучше.
Я вижу, как рот Танатоса шевелится. Ничего не слышу. Убираю руки, позволяя им упасть вдоль тела. Он повторяет.
– «В какую комнату мне нужно войти, чтобы спасти Гипериона?» – подсказывает Цирцея.
Естественно.
Я мог до этого додуматься. Но мне было так страшно за отца, что мозги отключились. Я не ожидал, что здесь будет подвох. Как я мог задать именно такой вопрос?
Снова я всё запорол. Поворачиваю голову в сторону семьи. Я не вижу отчетливо выражений их лиц, но знаю, что Посейдон и Гера смотрят на меня.
– Хотите пойти со мной и составить ему компанию?
Самая сложная просьба в моей жизни.
Прежде чем они успевают ответить – а я знаю, что они ответят «да», – Танатос прыскает со смеху.
– Господи, ну что еще, блядь? Клянусь, я вырву тебе язык и заткну им твою задницу.
Он игнорирует угрозу. – Стеклянная платформа рассчитана только на твой вес, вы не сможете втиснуться туда все вместе. Иначе она просто разлетится, и у вас будут все шансы поджариться вместе с ним. Мы скоро закроем дверь, и комнату быстро затопит. Повторяю: тебе стоит поторопиться.
Теперь у меня в мозгу окончательно происходит короткое замыкание. Я начинаю мотать головой всё быстрее и быстрее, оглядываюсь в поисках хоть чего-нибудь подходящего.
– Мне нужно лезвие. Что-нибудь острое.
Света мало, я плохо вижу, но место, где мы находимся – пустое, тут нет никакой мебели. Стены грязные, вдоль ржавых труб под потолком гуляет эхо, пол темно-зеленый, в пятнах. Кроме компа, здесь больше ничего нет.
– Что он там бормочет? – спрашивает Танатос у Цирцеи.
– Он привязан за запястья. Я отрублю ему руку и вытащу его оттуда, – объясняю я, бросаясь к остальным дверям.
Несмотря на то что я жму на кнопки, они не открываются. Я пробую снова и снова, в итоге начинаю лупить по ним кулаками, глаза щиплет, а зрение плывет из-за слез.
– Ну же… нужно найти… что-нибудь… чтобы отрезать… проклятье, – бормочу я себе под нос.
Я вытираю слезы тыльной стороной ладони, но толку мало. Глубоко вдыхаю и заставляю себя отбросить эмоции – это последнее, что мне сейчас нужно.
– Арес, – произносит голос совсем рядом, знакомый и успокаивающий.
Поси.
Он берет меня за руку, и только от этого жеста я замечаю, что дрожу как ненормальный. Глаза брата влажные, в них застыли слезы, которые он сдерживает из последних сил. Хоть кто-то из нас должен быть сильным – это наш уговор.
Гера раздавлена, она всё еще на полу, а я – просто безнадежный случай.
Посейдон пытается сохранять спокойствие. Хотя он тоже вот-вот потеряет отца. – Ты сможешь войти туда и побыть с нашим отцом? Он не может ум… умереть в одиночестве.
Когда он замечает, что я собираюсь возразить, всё еще одержимый идеей спасения, он меня останавливает.
– Это потерянное время, которое мы могли бы провести с ним. Арес, ты не можешь отрубить папе руку, чтобы его спасти. Думай рационально и дай мне ответ. Ты сможешь или пойти мне?
Он прав. Всё это реально. Это происходит. Лазеек нет. Я подавляю всхлип. – Наверное, стоит пойти тебе или Гере. Это по моей вине мы оказались в такой ситуации. Вы заслуживаете…
– Нет, – перебивает он. – Если ты чувствуешь в себе силы, мы согласны, чтобы пошел ты. Мы боимся, что если не ты составишь ему компанию, ты можешь никогда от этого не оправиться.
Я уже это чувствую, Поси. Но сейчас не время объяснять это и перетягивать внимание на себя дурацким чувством вины парня, который совершил ошибку.
Я поворачиваю голову и ищу одобрения у сестры. Гера стоит на коленях на полу, упершись ладонями в покрытие. – Иди.
Посейдон провожает меня к камере, где находится Гиперион. Он держит меня за руку, словно я ребенок в первый день в школе, который не хочет отпускать родителей.
Танатос и Дженнифер наблюдают за нами, тихо посмеиваясь. Я должен сосредоточить все мысли на отце, чтобы не отвлечься и не пойти набить рожи обоим.
Теперь и Гера с нами, слезы текут по её щекам ручьем и не думают останавливаться. И она, и Посейдон наклоняются через порог, чтобы разглядеть место, где сидит наш отец.
– Привет, папа, – первой здоровается она.
– Привет, папочка, – вторит ей Посейдон.
Кронос учил наших кузенов называть его «отец» по-гречески. Гиперион – никогда. Гиперион улыбался каждый раз, когда Посейдон называл его «папочкой».
Я опускаю голову и опираюсь на стену, глаза прикованы к полу. Вода прибывает лениво, по чуть-чуть, но она уже заполняет половину комнаты.
– Прежде чем вода достигнет двери, мы должны всё загерметизировать, чтобы она не вылилась, – предупреждает Танатос в нескольких шагах от меня. Он кивком указывает на кнопку закрытия. – Если останешься снаружи, я тебя больше не впущу.
Естественно. Это должно быть запредельное свинство от начала и до конца.
Я не вижу отца, но его голос доносится до меня четко и ясно: – Знаю, что в этом нет нужды, но я всё равно скажу: не вините своего брата. Пожалуйста.
– Нет, папа, конечно нет, – отвечает сорвавшимся голосом Гера.
Хотелось бы, чтобы Зевс был здесь с нами. Хотелось бы, чтобы и мама была здесь. Хотелось бы, чтобы мы могли составить ему компанию все вместе. Хотелось бы мне подумать чуть дольше.
Посейдон и Гера отступают на шаг, освобождая мне место. Оказавшись внутри, я сажусь на стеклянную платформу под бдительным взглядом отца.
– Арес…
Мука в его голосе. Влажные глаза. Его нога, вытянутая на полу, дергается в нервном тике. Вокруг него оголенные высоковольтные кабели, готовые создать смертельную реакцию с водой, которая вот-вот затопит комнату.
Я смотрю на кнопку. – Я могу нажать её снова, чтобы отмен…
Гиперион останавливает меня: – Её можно нажать только один раз, сынок.
Часть меня уже знает, что он собирается сказать. – Папа, нет.
– Я не хочу, чтобы ты присутствовал при моей смерти. Пожалуйста, уходи.
– Не неси херни.
– А ты не смей так разговаривать с отцом, – добродушно осаживает он меня.
Даже в такой момент он пытается разрядить обстановку.
– Я останусь с тобой до самого конца, – шепчу я с трудом.
Он медленно качает головой и выдавливает слабую улыбку. – Я обещал тебе одну вещь, когда усыновил тебя, помнишь? Что никогда тебя не оставлю. Если ты останешься в этой комнате и будешь смотреть, как я умираю, ты помешаешь мне сдержать обещание. Я не хочу бросать тебя, Арес. И не хочу, чтобы ты прожил остаток жизни с травмой от того, что видел смерть своего отца.
Мой мозг не в состоянии определить, что хуже. Не остаться с ним и потерять последние минуты с отцом, или прожить их и быть неспособным когда-либо это забыть. Остаться или уйти?
Должен ли я остаться? Должен ли я уйти?
Кто я такой, чтобы не исполнить его последнюю волю?
Но как я могу повернуться к нему спиной и оставить его одного? Что правильно? Что нет? Я снова не могу этого решить. Вся моя жизнь – это постоянный вопрос о том, как поступить правильно, и вечное незнание, была ли выбранная мной дорога ошибкой.
– Всё хорошо, Арес, – вырывает меня из мыслей отец.
Вода опасно приближается к двери. Еще немного, и она закроется, и я больше не смогу выйти.
Меня тянет вырвать.
Закричать.
И снова вырвать.
– Тик-так, время уходит, Арес! – визжит снаружи своим мерзким голосом Дженнифер.
– Арес, – зовет меня Гиперион. – Подойди сюда, живо. Пожалуйста, выслушай меня и не возражай.
Я прикусываю щеку изнутри и подчиняюсь, спрыгивая с платформы. Опускаюсь на колени рядом с ним.
Отец просит у меня телефон и открывает приложение с заметками. Быстро пишет три строчки на греческом и блокирует экран, возвращая телефон мне в руку.
– Дай это прочитать своей матери, когда она успокоится. – Он слегка кривится. – Или прежде, чем её упрячут в тюрьму по обвинению в убийстве Танатоса и Цирцеи.
Ему почти удается выдавить из меня улыбку. Почти. Потому что я понимаю: настало время прощаться.
Я вхожу в будущее, где его больше нет.
– Иди сюда. – Он широко разводит руки.
Я бросаюсь в них, словно ребенок. Хотя мы одного роста и почти одного телосложения. Он сейчас умрет, но именно он утешает меня и пытается приободрить.
Впрочем, чему я удивляюсь? В этом и заключается долг родителя.
– Будь рядом с Зевсом, – шепчет он мне на ухо. – И скажи ему, что я его люблю.
Зевс никогда не простит себе того, что его здесь не было. А я никогда не прощу себе того, что причинил ему такую боль.
– Папа… – мой голос ломается.
– То, что я тебя усыновил, было одним из лучших решений в моей жизни. Никогда не забывай об этом, Арес.
Я не могу говорить. Слезы заливают лицо, а всё мое тело слишком занято попытками дышать. Оно не может позволить себе лишнего усилия на слова.
Я крепко прижимаю его к себе, так крепко, что на миг пугаюсь – вдруг я делаю ему больно. Я цепляюсь за него в последний раз и в мыслях прошу прощения.
Прости меня, папа. Прости меня, папа. Мне так жаль. Я люблю тебя.
Спасибо, что усыновил меня. Спасибо за жизнь, которую ты мне дал вместе с мамой. Спасибо, что не сдались. Спасибо за то, что дали мне понять: я могу разобрать рюкзак и сложить свои немногие шмотки в шкаф, потому что вы не вернете меня в приют.
Спасибо, что не ненавидели меня.
Спасибо, что защищали меня.
Спасибо за объятия и улыбки. Спасибо за упреки и уроки.
Прости, что не всегда заставлял тебя гордиться мной так, как остальные, но эй, подумай о том, что я хотя бы не украл ваши деньги и не сбежал в Париж, как Нис.
Спасибо, что облегчил мои страдания.
Спасибо, что позволил мне называть такого человека, как ты, «папой».
Закрываю глаза. Зажмуриваюсь изо всех сил и понимаю: я должен его отпустить. – Спасибо за все эти вишневые мармеладки, – выдавливаю я наконец.
Отец смеется, смеется громко, и когда мы отстраняемся друг от друга, по его щекам текут слезы. Он покупал упаковки фруктовых конфет и всегда оставлял мне именно вишневых мишек, потому что они были моими любимыми. Всегда так делал. Для него это был пустяк, а для меня – всё.
Мне не хочется прощаться. Не хочется говорить «пока». Не хочется добавлять ничего больше.
Я поднимаюсь на ноги и пячусь назад, пока не дохожу до двери.
Вода уже почти у порога. Дверь надо мной начинает двигаться. Она медленно опускается, выталкивая меня наружу. В последнюю секунду я отпрыгиваю и валюсь на пол, прижавшись спиной к стене.
Здесь, внизу, воцаряется тишина.
Разблокирую телефон. Я не знаю греческий так же хорошо, как остальные, но мне не составляет труда перевести то, что написал отец. «Для меня было величайшей честью в жизни быть твоим мужем и отцом наших детей. Помни, что даже тишина – это часть песни».
Боль накрывает меня последней яростной волной.
Я сворачиваюсь клубком, спрятав голову между колен.
Срываю повязку с глаза.
Снова начинаю рыдать, забив на громкие всхлипы и вопли боли, похожие на крики младенца в плену отчаяния. Мое тело сотрясает крупная дрожь, я не могу её унять, не могу дышать, не могу остановиться, не могу замолчать, я просто не знаю как. И всё же, каждой секунды, проведенной в этих безумных рыданиях, кажется мало. Они не помогают выплеснуть страдание. Оно рождается в моей груди и растет, я извергаю его вместе со слезами, и оно превращается в нечто реальное, здесь, прямо передо мной. Оно встает у меня за спиной и обнимает меня. Я чувствую, как оно сжимает меня в своих объятях.
Я широко разеваю рот и кричу. Ору как безумный, слезы затекают мне в рот, давая почувствовать их соленый вкус. Ору, пока горло не начинает гореть, а голос не срывается. У меня нет сил даже на крик.
Но тут до меня долетает звук. Мужской смех. Слева от меня.
Танатос стоит там и смеется, глядя на всё это.
Я бросаюсь вперед, но движения нескоординированы, в итоге я спотыкаюсь и кубарем качусь по полу. С трудом поднимаюсь – полуползком, полуволоком.
Я накидываюсь на Танатоса, и мы оба валимся на грязный пол. Удар выходит сильный, но он и бровью не ведет – а может, ведет, просто у меня всё плывет перед глазами от слез.
– Остановите их! – визжит моя сестра.
– Я разве что пойду и помогу ему прикончить этот кусок дерьма, – отвечает Хайдес.
– Не приближайтесь, или я прикажу вас убить, – предупреждает Цирцея.
Я наношу первый удар прямо в лицо Танатосу. – Почему? Почему вы вечно отнимаете у меня всё то немногое хорошее, что было в моей жизни? Почему?
Я всаживаю ему второй удар, сильнее прежнего, в скулу. Танатос издает болезненный рык и пытается оттолкнуть меня, но я вцепляюсь ему в горло обеими руками и сжимаю, сжимаю так сильно, как никогда в жизни не сжимал. Я хочу его убить. Хочу видеть, как он хрипит, задыхаясь. Хочу видеть, как он дохнет под моими руками. Хочу видеть, как жизнь уходит из него. Хочу…
Танатос бьет меня коленом в живот, заставляя разжать хватку. Этого мгновения хватает, чтобы я потерял преимущество. Я оказываюсь спиной на полу, а Танатос – надо мной. Он придавливает меня к полу, упершись коленом в живот. У меня есть время только на один вдох, прежде чем он начинает яростно меня избивать. Его костяшки врезаются мне в лицо, и только сейчас я понимаю, что по сравнению с этим мои кулаки были просто ласками. Физическая боль настолько сильная, что я уже не понимаю, из-за чего плачу – впрочем, это уже не важно.
Больно. Больно до смерти. Я начинаю думать, что если его никто не остановит, он забьет меня до смерти. И, наверное, так будет правильно.
Я закрываю глаза и позволяю ему бить. Новое чувство разливается внутри – теплое и успокаивающее. Радость. Я больше не чувствую душевной боли, только физическую. Не чувствую больше ничего. И это чудесно.
Я заливаюсь смехом сквозь слезы.
Смеюсь между ударами.
И будь у меня силы, я бы умолял его не останавливаться. Поблагодарил бы его – ведь это так прекрасно, чувствовать только его удары.
Одну правильную вещь он всё же сделал. Оказал мне огромную услугу.
– Жалкий придурок, ты какого хрена ржешь? – орет мне в лицо Танатос.
Я смеюсь еще громче. Кулак, летящий мне прямо в лицо, – последнее, что я вижу перед тем, как потерять сознание.
