Текст книги "Игра Хаоса: Искупление (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 50 страниц)
Танатос хмыкает, довольный тем, что вывел меня из себя всего одним невинным вопросом. Он поворачивается к Хелл, и у меня снова чешутся руки. – Потанцуем, Фокс?
– Я скорее сдохну, – шипит она и поворачивается к нему спиной.
Вмешивается Посейдон и предлагает себя в качестве кавалера. Хелл бросает на меня быстрый взгляд и соглашается. Я молча смотрю им вслед. На самом деле в груди тяжело, и мне не хватает воздуха.
Какую эмоцию я сейчас испытываю? С трудом узнаю её. Она мне не нравится. Ненавижу её. Хочу, чтобы она исчезла.
– Твоя ревность выглядит жалко, – шепчет мне на ухо Зевс, прежде чем отпустить. – Разберись уже в себе, Арес.
Я мог бы признать его победу, но вместо этого хватаю его за пальто и притягиваю к себе, чтобы тоже шепнуть на ухо: – Как и твои подавленные чувства к деревенскому дурачку. Но я же не лезу в твою жизнь и не трахаю тебе мозг.
Зевс каменеет. И выдает себя, переводя взгляд на Лиама, который как раз пытается уговорить Афину потанцевать.
Я чувствую на себе взгляд пары голубых глаз и прекрасно знаю, кому они принадлежат. Не оборачиваюсь, избегаю контакта – потому что знаю, что если сделаю это, мне придется пригласить Харрикейн.
Раз: я не танцую, если только не голым в ванной по утрам.
Два: это не тот человек, с которым я хотел бы танцевать.
Три: человек, с которым я хотел бы танцевать, уже ушел с другим.
– Терпеть не могу эти дурацкие балы, – восклицаю я раздраженно, чтобы все слышали. Я отхожу к живой изгороди с краю танцпола, туда, где потемнее.
Я наблюдаю, как Хайдес и Хейвен уходят танцевать, за ними следуют Гермес и Лиам. Афина и Зевс стоят в стороне с бокалами в руках, с настороженными лицами. В полной боевой готовности, готовые отразить любую угрозу. Гера приглашает Харрикейн, не забыв бросить на меня осуждающий взгляд.
Аполлон же стоит дальше всех с бокалом шампанского. Мне уже начинает его жалко. Сто пудов он не трахался с тех пор, как девственности лишился. Надо ему кого-нибудь найти.
Мне бы стоило беспокоиться об Игре. Но я могу только следить за фигурой Хелл, которая танцует с Посейдоном. Я несколько раз заставляю себя переключить внимание на Харрикейн, но для меня невозможно видеть кого-то еще, пока рядом Хелл.
– Обмен! – внезапно выкрикивает Коэн.
Не успеваю я опомниться, как она оказывается передо мной. Хватает за руки и тащит в гущу гостей, где музыка орет громче, а свет почти слепит. Не то чтобы это было для меня проблемой, учитывая, что я и так полуслепой.
Хайдес теперь танцует с Харрикейн – он смотрит на меня с выражением: «Сорри, моя девушка настояла. Понятия не имею, что она задумала».
Впрочем, я не против компании моей бывшей «Коэнсоседки».
– Убери эту свою похотливую ухмылочку, – обрывает она меня. – Я здесь не для того, чтобы тебя развлекать.
– Да неужели?
– Перестань так пялиться на Хелл и Посейдона. Это уже слишком очевидно, – шипит она. – Харрикейн заслуживает лучшего.
– Лучшего, чем я? Это невозможно, – шучу я. Хотя на самом деле мне не до смеха.
Хейвен щипает меня за шею, и я раздраженно дергаюсь. – Не будь говнюком, Арес.
– Она мне нравится!
– Она – это кто? Хелл или Харрикейн?
– Харрикейн! – рявкаю я, пожалуй, слишком громко. Пара человек оборачивается и пялится на меня. Хейвен закатывает глаза и ведет меня так, чтобы я мог крутануть её вокруг своей оси. Но вместо того чтобы вернуться ко мне, она перехватывает Геру. Очередной обмен. Харрикейн оказывается с Хейвен, а Гера идет танцевать со мной.
Хайдес снова остается один, воздев руки к небу. – Хейвен, какого дьявола…
– Привет, братишка. – Гера заставляет меня сосредоточиться на ней.
– Привет. Тебе чего?
– Не смей плохо обращаться с Харрикейн.
Боже, они что, сговорились? И она туда же?
Гера, как и Хейвен, подталкивает меня, чтобы я крутанул её в танце. И, как и моя подруга, она ко мне не возвращается. Наступает третий этап обмена. Я начинаю выходить из себя. Гера оказывается у края танцпола, рядом с Зевсом и Афиной.
Два серых глаза занимают её место. Не знаю как, но мы с Хайдесом оказываемся друг напротив друга. Оба, полагаю, с одинаково подгоревшими лицами.
– Только не ты, – говорим мы в унисон.
Пары на танцполе снова перемешиваются. Харрикейн теперь с Хейвен, Посейдон берет под ручку Лиама, Гермес силой заставляет Хайдеса танцевать вместе и…
Я оказываюсь с Хелл. У неё отсутствующий взгляд человека, который вообще не вдупляет, что происходит. Я чувствую себя точно так же. Слишком много событий за слишком короткий срок.
Когда Хелл наконец фокусирует на мне зрение, она фыркает. Остальные пары тоже перераспределились и продолжают танец. Все, кроме нас – мы стоим столбом и сверлим друг друга глазами. Мне бы прогнать её, сказать, чтоб проваливала. Стоило бы.
– Терпеть не могу эти пафосные балы, – выпаливаю я, чтобы хоть как-то прервать тишину.
Она морщит нос. – А мне нравятся. Так что, если тебе не охота танцевать, я пойду поищу другого…
Как только она отворачивается, чтобы оставить меня одного, я протягиваю руку ладонью вверх. Сам не знаю, зачем я это сделал, – просто инстинкт, само собой вышло.
Она изучает мою ладонь так, будто это опасное оружие.
– Одолжишь мне этот танец, Гений?
– Прямо обязательно?
– Всего на пару мгновений, пока эта сумасшедшая Коэн снова всех не перетасовала. Это займет меньше минуты, от силы секунд тридцать. Мы же выдержим, как думаешь?
Хелл закатывает глаза и берет меня за руку, положив вторую мне на плечо. – Только тридцать секунд. Я начинаю считать.
– Невероятно. А я думал, ты умеешь считать только до десяти.
Прежде чем она успевает меня оскорбить, я кладу руку ей на талию, и она под моим касанием деревенеет.
Мое сердце пропускает удар. Всё норм, бывает.
Мы едва успеваем сделать два шага, как Хелл безжалостно наступает мне на ногу. Она отшатывается, краснея, и бормочет извинения. Я не комментирую; сам не знаю, почему упускаю шанс её подколоть, но факт остается фактом.
На краткий миг повисает тишина, а затем одинокая скрипка заводит новую мелодию. В этих нотах есть что-то знакомое, но я никак не могу вспомнить название.
Хелл, кажется, соображает быстрее меня, потому что внезапно улыбается. Так внезапно, что у меня перехватывает дыхание. Она не прикрывает рот рукой, как обычно, чтобы спрятать свои неровные зубы.
Я смотрю на наши сплетенные руки и скольжу взглядом по линии её плеча. – У тебя мурашки.
Она будто просыпается. – Ой. Да. Когда я слушаю песню, которая мне очень нравится, у меня всегда мурашки по рукам и ногам.
Забавно. И очень мило.
То есть, в первую очередь, это нелепо, чтобы вы понимали. И лишь в самой мизерной степени забавно и мило.
К оркестру наконец подключается нежное пианино. Всё становится еще более пронзительным. Это какой-то сюрреализм. Я стою в огромном лабиринте, который сейчас кажется просто цветущим садом, залитым светом и полным танцующих людей. Я стою здесь и обнимаю хрупкое тело Хелл Фокс, пока одна из лучших песен в истории задает ритм нашим движениям.
Жаль только, что с минуты на минуту придет Ахилл и надерет мне зад.
Музыка ускоряется, инструменты сливаются в единую симфонию, которая накрывает всё вокруг и заглушает даже гомон гостей.
– Зевс, Гера и Лиам рассказали нам всю ситуацию вашей семьи, пока мы были в самолете, – говорит она.
Внезапная смена темы мгновенно портит мне настроение.
– Всю?
Она кивает. – От Хейвен до твоих испытаний. Мы знаем, что сегодня будет еще одно. Почему ты сжег гроб своего дяди Кроноса?
Я жму плечами. – Захотелось.
Потому что он был психом. Потому что он всю жизнь обращался со своими детьми как с дерьмом. Потому что смерть для него стала подарком, и осквернение его тела было единственным способом хоть как-то сравнять счет. Потому что он не заслужил ни похорон, ни слез.
Если бы я мог вернуться назад, я бы, прежде чем поджечь, еще и помочился на его труп. И нет, я не преувеличиваю, потому что я видел, что он сделал с моими кузенами. Потому что я знаю, сколько детей погибло в этом лабиринте по его вине. Потому что Афродита умерла из-за него. И с тех пор, как Гермес стал моим соседом, я заметил, что ему снятся кошмары, в которых он шепчет имя своей сестры. Он просыпается с криком. Потом встает, идет заваривать ромашку и иногда засыпает на диване.
Мы с Лиамом никогда ничего не говорим. Мы слышим, но не лезем. Единственный раз, когда мы попытались, Гермес замкнулся в себе и прогнал нас.
И потом, повторюсь, мне правда очень хотелось подпалить этого старого говнюка.
– Это всё безумие, – бормочет она наконец. – Мне не нравится здесь находиться. Не нравится быть во всё это втянутой. Честно говоря, мне страшно.
Опять эта её искренность.
– Не переживай, я справлюсь.
Она забавно кривится. – Да плевать мне на тебя! Мне за себя страшно! Я не просила втравливать меня в разборки вашей семейки психопатов.
Я просто не могу сдержать смех. Щипаю её за бок рукой, которая лежит на талии, и она подпрыгивает, веля мне прекратить. Я крепко удерживаю её и притягиваю ближе, пока между нами не остаются считаные миллиметры. Хелл замолкает и становится серьезной.
– О своей безопасности тебе стоит беспокоиться еще меньше. С тобой ничего не случится, Хелл. Клянусь. – Я на секунду задумываюсь. – Ладно, клясться – это, пожалуй, чересчур. Обещаю. Нет, обещания тоже надо выполнять. Я постараюсь, окей?
Она смотрит на меня в полном недоумении, и я понимаю, что поддержка из меня так себе. Она закрывает тему и снова сосредотачивается на танце и песне, которую играет оркестр. Слишком увлекшись музыкой, Хелл снова спотыкается об меня. Тут уж я не могу промолчать.
– Это уже второй раз, когда ты топчешь мне ноги. Танцовщица из тебя паршивая.
Она вздыхает и резким движением головы отбрасывает прядь волос, упавшую на глаза. – Ты всегда можешь оставить меня здесь и пойти потанцевать с Харрикейн. Тридцать секунд, кажется, прошли.
Я тут же нахожу взглядом Харрикейн. Она танцует с Лиамом. И если её движения идеальны и грациозны, то Лиама мотает как орка с головокружением. Это самое нескоординированное зрелище, что я видел в жизни. Но Харрикейн настолько красивая, что на всё остальное, думаю, никто и внимания не обращает.
Харрикейн – это идеальный, очевидный выбор. И это выбор, который мне совсем не хочется делать. Никогда не хотелось.
– Нет, – слышу я собственный тихий голос. – Я хочу побыть здесь еще немного.
Она хмурится. – Да неужели?
– Тридцать секунд еще не прошли, – шепчу я.
На самом деле прошло уже минуты три, если не пять. Притворство – единственный способ совладать со своими чувствами. Я не имею права испытывать подобное к девчонке, которая продала мой величайший страх врагам. Я не могу так размякнуть. Я должен продолжать ненавидеть её, воевать с ней. Должен… хотя бы попытаться.
– Мне кажется, прошли.
Я опускаю голову, встречаясь с ней взглядом. У неё раскрасневшиеся щеки и обветренные губы. И мне чертовски трудно отвести глаза.
Я придвигаюсь так близко, что она больше не может видеть мое лицо. Её голова утыкается мне в плечо, и я прижимаю её к себе, чтобы она не могла отстраниться.
– Нет, мы только на двадцатой. Еще десять секунд, Хелл.
– Ладно, – парирует она. Я отчетливо слышу дрожь в её голосе.
– Так я хотя бы уверен, что ты не споткнешься и не пришибешь кого-нибудь еще, – тут же добавляю я.
– Понимаю. Значит, я могу продолжать?
Её туфля впечатывается мне в подъем. В третий раз. Я сглатываю стон боли. Она не сдерживалась, ни капли. Вложила в этот удар приличный заряд сил.
– Ты невыносима.
Она собирается что-то ответить, но я ловлю её врасплох и кружу вокруг своей оси. Полагаю, со стороны это выглядит как очередное нескоординированное и лишенное грации движение, но мне плевать. Что угодно, лишь бы она замолчала. Она что-то отвечает, её губы шевелятся, выговаривая слова, но до меня не долетает ни звука.
Я наклоняюсь к её лицу. – Можешь повторить?
Внезапно музыка обрывается на полуслове. И в лабиринте воцаряется кромешная тьма. Мрак поглощает каждый угол, все огни погасли. Тело Хелл ускользает из моих рук, будто её кто-то вырвал силой. Я вытягиваю руки и подаюсь вперед.
– Хелл? – зову я, чувствуя, как подступает тревога. Меньше всего я хочу, чтобы с ней что-то случилось по моей вине.
– Хейвен! – кричит Хайдес в нескольких метрах от меня, прорезая гул возбужденного шепота, поднявшийся в толпе.
Гости перешептываются в предвкушении. Они сообразили раньше меня – пришло время Игры. Я пытаюсь двигаться на ощупь, но натыкаюсь на других людей, и ни в одном из них не узнаю Хелл.
Где она, черт возьми?
Платформа, парящая в воздухе над тем, что раньше было Лабиринтом Минотавра, внезапно вспыхивает огнями. Это стеклянная поверхность квадратной формы, разделенная на клетки поменьше, чередующиеся черным и белым. К ней ведет лестничный пролет, который освещается через пару секунд – словно не желая затмевать главную приманку вечера.
У меня нет времени задаваться лишними вопросами. Зрение подводит, но позволяет заметить деталь куда более пугающую, чем всё остальное. На этой платформе люди. Я насчитываю пятерых, хотя могу ошибаться, и среди них зеленое пятно подтверждает – Хелл там, наверху.
Джек… точнее, Ахилл появляется в моем поле зрения. Она идет неспешно, длинное золотое платье облегает её стройную фигуру. Боковой разрез обнажает ногу, заканчивающуюся босой ступней. У неё к щиколотке ничего не привязано. Она разводит руки и указывает на лестницу.
– Готов поиграть, Арес? – У подножия ступеней меня ждет Танатос, теперь облаченный в черный костюм с золотыми деталями.
У меня вырывается усмешка. – Вы что, оделись в одном стиле? Какая прелесть.
Хайдес в ту же секунду оказывается рядом со мной. – Не вздумай их провоцировать. Там наверху еще Хейвен и Гермес, идиот.
Этого я не заметил. Боже, я же ни хрена не вижу. Делаю шаг к лестнице, но замираю и поворачиваюсь к Джек, которая всё еще сверлит меня своей бесячей ухмылочкой.
– Что это за балаган? Я требую объяснений.
– Поднимайся, и мы их дадим, – вмешивается Танатос. Он указывает себе над голову. – Твои напарники по игре заждались. – Затем он кивает в сторону гостей. – Да и публика жаждет зрелищ.
Я смотрю на него несколько секунд, раздумывая, стоит ли озвучивать то, что вертится на языке. Ладно, Игру организует не он, так что я продолжаю:
– Знаешь, мне дико хочется взять биту и вбивать её тебе в лицо, пока ты не превратишься в сплошное месиво.
Танатос подмигивает мне. – Чтобы попасть по мне, нужно хорошенько прицелиться. Уверен, что видишь достаточно четко?
Это сильнее меня. Я бросаюсь вперед. – Сейчас я тебе череп раскрою об…
Две руки хватают меня за плечи и с минимальным усилием удерживают на месте.
Хайдес. Чертов качок. Как бы я ни пытался вырваться и рвануть вперед, его хватка не дает мне сдвинуться ни на сантиметр.
Он наклоняется к моему уху. – А теперь тащи свою скандальную задницу вверх по этим гребаным ступеням, начинай играть и постарайся выиграть так, чтобы с моей девушкой и моим братом ничего не случилось. Ты меня понял?
Я замираю на миг, а затем дергаю плечами, сбрасывая его руки. Бесит, что все вечно меня отчитывают и заставляют чувствовать себя пятилетним ребенком.
Ладно, иногда я такой и есть, но дело не в этом.
С другой стороны, я понимаю Хайдеса и его беспокойство. Он уже потерял одну сестру. Не хватало еще, чтобы по моей вине он лишился Хейвен и Гермеса.
Под прицелом взглядов всех присутствующих я подхожу к лестнице и, переставляя ноги одну за другой, поднимаюсь, держась за поручень. По ощущениям они не кажутся особо устойчивыми.
Когда я добираюсь до платформы и смотрю вниз, то замечаю, что пол полупрозрачный – сквозь него видно всё, что внизу. У Коэн неестественно сосредоточенное лицо, будто она боится смотреть вниз. Я вспоминаю об этом с опозданием, только сейчас. У неё же боязнь высоты.
Прости, Коэнсоседка. Тебе бы сейчас сидеть в покое и не знать больше никаких бед.
Я изучаю сцену перед собой. Помимо Хейвен, здесь Гермес, Гера и Посейдон. Мое хреновое зрение не обмануло, когда я был внизу: Хелл тоже здесь. Она стоит дальше всех и нервно теребит пальцы.
– Ну что ж, – начинает Ахилл, которая тем временем подошла ко мне. Танатос всё еще стоит у подножия лестницы. – Можем приступать ко второму испытанию Ареса Лайвли? – кричит она.
Гости на балу под нами взрываются восторженными возгласами и аплодисментами. Будь я и правда таким подонком, каким меня все рисуют, я бы спустил штаны и нассал им всем на головы. Но я лучше, чем обо мне говорят.
– Игровое поле – это шахматная доска, – голос Ахилла перекрывает остатки аплодисментов, – на которой ты – Король, Арес. – Пока что звучит не так уж плохо. – А люди, которые тебе дороже всего, – лишь простые пешки, – продолжает она. – Они – твоя ахиллесова пята.
Дело принимает скверный оборот. Джек выхаживает по правой стороне площадки, приближаясь то к остальным, то ко мне, – туда-сюда, так изматывающе, что хочется броситься на неё и столкнуть вниз.
– Гермес не входит в число тех, кто мне «дороже всего», – поправляю я её. Затем смотрю на Герма. – Без обид.
Он вскидывает руки. – Никаких обид. Я сам гадаю, как меня угораздило вляпаться в эту дерьмовую ситуацию.
– Ах, точно. – Ахилл будто только сейчас вспомнила про деталь под названием «Гермес». – Его я добавила, потому что признание в его слабости обещало быть забавным. Слабость Зевса оказалась не такой интересной.
– Зашибись, мне очень приятно, – вполголоса комментирует Герм.
Затем он поворачивается, ищет руку Хейвен, и она сжимает её. Так они и стоят, сцепив руки, не собираясь отходить друг от друга. Ахилл вздыхает и продолжает с того места, где её прервали.
– Цель игры – добраться до последней клетки в левой части доски. Достигнув этого квадрата, ты сможешь узнать нечто о своем прошлом, что от тебя скрывали. Это действительно важно, Арес, я тебе гарантирую.
Она кивает Танатосу, который наблюдает за нами, склонив голову. Тот тоже кивает, подтверждая, что он в курсе.
– Насколько важно? – спрашиваю я, уже начиная нервничать.
Ахилл улыбается. – Достаточно важно, чтобы перевернуть твою жизнь.
– Что я должен сделать, чтобы попасть туда?
Она хихикает, довольная тем, что добилась своего и вызвала у меня нужную реакцию.
– Тебе нужно убрать пешки, которые преграждают путь. Единственный способ добраться до цели, мой дорогой Король идиотов, – это если они прочитают и прилюдно признаются в тех слабостях, что привязаны к их щиколоткам.
Стоило ей произнести последнюю фразу, как у всех присутствующих на доске последовала одна и та же реакция. С той лишь разницей, что кто-то выдал себя сильнее остальных. Гера спалилась больше всех.
Мне нужно выиграть время, чтобы подумать. – Чего, прости?
– Ты всё прекрасно понял, Арес. Если хочешь узнать самую важную вещь в своей жизни, ты должен заставить людей, которых любишь больше всего, признаться в своих слабостях. Здесь, перед всеми.
Ладно. Какая такая слабость может быть у Посейдона? Что он в постели держится десять секунд и знает только позу миссионера? Им вполне можно пожертвовать ради моих целей. Но Хелл? За Геру и Хейвен мне тревожнее всего. Потому что я смутно догадываюсь, в чем они могут признаться, и в этом нет ничего приятного.
– Ты принесешь в жертву свои пешки, заставив их выдать свои слабости, только ради того, чтобы поставить шах и мат? – нараспев произносит Ахилл.
Я не могу.
Нет. Я тот еще говнюк, но…
– Об этом знаем только я и Танатос, благодаря деду Урану. Больше никто не в курсе, Арес. И это твой единственный шанс узнать правду.
– Арес, пожалуйста, – окликает меня снизу Зевс. – Нет. Что бы там ни было, мы это узнаем рано или поздно. Не жертвуй остальными.
Боже, он реально считает меня таким эгоистом? Теперь мне хочется заставить всех во всём признаться просто потому, что меня задело их предвзятое отношение.
– А если я не захочу? Если я откажусь?
Ахилл замирает, и её тело поворачивается ко мне с утрированной медлительностью. Её брови взлетают вверх, пухлые губы приоткрыты. – Ты откажешься?
Я киваю, но не говорю «да». Боюсь последствий.
– Всё очень просто. Если ты отказываешься, правила игры меняются. – Ахилл опускается на колени и впивается взглядом в шахматную доску. – Некоторые клетки здесь – это люки, ведущие в пустоту. Мы дадим тебе сколько угодно времени, чтобы перемещать пешки, пытаясь угадать безопасные места. Но если ты поставишь их не на те клетки, то когда Танатос откроет люки… думаю, полет с пятиметровой высоты им очень не понравится.
Я стою и пялюсь на неё, разинув рот. Это безумие. И всё же какая-то глубоко запрятанная часть меня ценит этот садизм.
– Если ты играешь, то можешь свободно перемещаться по доске, заставляя всех пятерых признаваться по очереди, чтобы добраться до нужной тебе информации, – снова объясняет Ахилл.
– Либо ты отказываешься и полагаешься на случай. На доске шестьдесят четыре клетки, – продолжает Танатос. – Ровно половина из них – это люки, открывающиеся в пустоту. Что выбираешь, Арес?
