Текст книги "Игра Хаоса: Искупление (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 50 страниц)
Глава 22
ВЕЧЕР, КОГДА Я ЗАСТАВЛЯЮ ВСЕХ УНИЖАТЬСЯ
Ахилл воплощает в себе идеал греческого героя с его неустанным поиском славы и противостоянием смертности.
Арес
– Итак, Арес, что выберешь? Испытаешь теорию вероятностей или заставишь своих пешек признаваться? – повторяет Ахилл.
Теория вероятностей.
У меня вырывается усмешка. Самый ненадежный раздел математики из всех существующих.
Расчет вероятностей – это теория неопределенности. Она изучает явления, наступление которых зависит исключительно от случая. Поэтому их называют «случайными событиями»: они не являются ни достоверными, ни невозможными, а находятся точно между этими двумя полюсами. В рамках случайных событий можно выделить ситуации, у которых больше шансов произойти, чем у других. Каждой из них присваивается вещественное число: чем оно больше, тем выше вероятность того, что событие случится.
Очевидно, что я стою перед лицом случайного события: причины, вызывающие его, невозможно объективно контролировать или направлять. Пример случайного события – умная фраза от Лиама. Не то чтобы невозможно, что он скажет что-то дельное, но и уверенности в этом нет никакой.
Я могу рассчитать вероятность, но остальное – чистая воля случая. Никакие математические расчеты моего гениального мозга не помогут мне выбрать правильные клетки. Проще говоря: я в полной заднице.
– Хочешь бинокль, чтобы получше разглядеть лица своих пешек, Арес? – спрашивает Танатос снизу.
Я делаю вид, что расстегиваю пуговицы на штанах. – Я хочу такой, чтобы прицелиться в тебя и нассать тебе на голову.
– Арес, кончай паясничать и сосредоточься на игре, – обрывает меня Зевс.
Я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать: он бы с радостью залез сюда к нам.
– Выбирай! – командует Ахилл.
– Может, дашь мне время подумать, стерва? – огрызаюсь я на неё.
Поскольку между мной и моими пешками приличное расстояние, я подхожу к ним. Остановка перед Герой и Посейдоном. Теперь, когда я вижу их четко, замечаю на их одежде микрофоны – чтобы зрители могли слышать наши разговоры.
– Что мне делать? Скажите вы…
Внезапно Ахилл оказывается у меня за спиной. Первым делом хочется врезать ей ногой, но она реагирует быстрее и машет крошечным микрофоном – точно таким же, как у остальных. Жмет плечами.
– Прости, но мы должны дать гостям на балу возможность слышать нас без проблем.
Я вырываю его у неё из рук и наспех прицепляю, раздраженный этим очередным балаганом.
– Итак, что мне выбрать? Заставить вас признаваться или отправить в полет с пяти метров?
– Ты ведь шутишь? – Хейвен не двигается с клетки, видимо, таковы правила. – Очевидно, что ты должен заставить нас признаться. Попасть на одну из тридцати двух безопасных клеток – это не невозможно, но и не гарантировано.
Гермес усиленно кивает. – Согласен. Как бы тяжело ни было читать то, что написано в наших «пятах»… – Он указывает на ноги. На щиколотке у него та же бумажка, что я видел у гостей. – Мы обязаны. Без вариантов.
Теперь, однако, у меня возникает закономерный вопрос. Самый важный.
– Слушайте, а насколько вы тупые по десятибалльной шкале? Потому что я видел, как гости сами писали свои слабости на бумажках. Так что, если вы решили выложить что-то личное и интимное, вы сами на это напросились.
Судя по их лицам, что-то здесь не сходится. По идее, это я должен смотреть на них как на идиотов, но всё наоборот – они сверлят меня взглядами, полными изнуренного терпения.
– Мы не знаем, что написано на этих листках у нас на щиколотках, – бормочет Коэн.
Я навостряю уши. Видимо, я вдобавок еще и слух потерял. – Что, прости?
– Когда мы приехали, бумажки были уже готовы, нам просто велели привязать их к ногам, – объясняет Гера дрожащим голосом. Всё ясно. Я почти уверен, что её признание касается инцестуозных чувств к Зевсу, и она бы ни за что такое не написала. Кто-то сделал это за неё.
Дерьмо.
Если Ахилл и Танатос узнали эти секреты от деда Урана, что, черт возьми, написано в остальных бумажках?
Часть меня – та самая, что, к сожалению, преобладает, – начинает испытывать нездоровое и ярое любопытство.
– Давай проголосуем, – предлагает Посейдон, – а ты подчинишься мнению большинства.
Гера не колеблется ни секунды. – Тогда я голосую за случай и теорию вероятностей. – Все смотрят на неё с выражением от полного шока до недоверия.
Гермес подает голос первым: – Она по жизни пришибленная или тетя Тейя её из колыбели уронила?
Гера резко оборачивается и пытается броситься к нему через две клетки. Мы с Посейдоном хватаем её за руки и удерживаем, хотя она и не особо сопротивляется.
– Успокойся, – шепчу я ей на ухо. – Он не понимает, что это значит для тебя. Не заводись. – Секунда колебания. – По крайней мере, если хочешь его приложить, сделай это после игры.
Это было бы забавно. А кто я такой, чтобы мешать веселью и лишать себя зрелища?
– Прости, но если мы голосуем, я выбираю случай, – бормочет Посейдон.
– Ты с дуба рухнул? – инстинктивно наезжаю я на него. – Вы не понимаете, что выбираете. Вы психи!
Гера хватает Поси за руку, будто боясь, что я его переубежу. – Это наш выбор, ясно? В конце концов, разве не ты у нас гений математики? Вот и считай, ищи правильные клетки.
– Гера, – я чеканю её имя, стараясь сохранять спокойствие. – Тебе вместо мозга булыжник вставили? Мы говорим о теории вероятностей. Нет такой математической формулы, которая скажет мне, где эти тридцать две безопасные клетки. Я могу только знать шансы угадать их, выбирая наугад. Ты втыкаешь или мне карандаш с бумагой попросить и нарисовать тебе?
Она порывается возразить, но передумывает.
– Я за признания, – добавляет Коэн, бросая на Геру извиняющийся взгляд. – Мы не знаем, что написано в этих листках. Это тоже прыжок в неизвестность, но в этом случае мы хотя бы не рискуем сдохнуть.
Гермес кивает, подтверждая свой выбор. Осталась только Хелл. Она смотрит во все глаза, как загнанный олененок, но её тело напряжено, она готова драться в случае опасности.
– Я тоже выбираю признания, – шепчет она через мгновение.
Два голоса против трех. Победили «ахиллесовы пяты», судя по всему. И моя сестра этому совсем не рада. Но последнее слово всё равно за мной.
– Подчинишься решению большинства, Арес? – спрашивает Ахилл.
Гера смотрит на меня с мольбой. Мне приходится отвести взгляд, чтобы не поддаться. Я бы не стал делать одолжение никому из братьев, но Гере – другое дело. Гера и Тейя всегда были единственными женщинами, имевшими надо мной власть.
– Прости. – Одних извинений тут явно мало. – Я выбираю читать бумажки.
Ахилл явно довольна. – Отлично, значит, признаваться будут все. Включая Ареса.
Я только открываю рот, чтобы возразить, а она уже вскидывает палец. – А ты как думал? Правила игры действуют на всех. Король не застрахован.
Ладно. Это было предсказуемо. Я и не ждал поблажек. Впрочем, мне-то переживать не о чем. Моя слабость – вода. Об этом уже все знают. Упаду в лужу – утону. Поздравляю, Джек, я прям дрожу от страха.
Я пячусь назад, к своей стартовой клетке. Джек стоит ко мне спиной и возится с кубом, грани которого чередуются черным и белым, как эта доска. Она достает оттуда блок. Альбом для рисования. Нет. Быть не может.
Не может…
Проклятье. Джек ухмыляясь листает его, затем замирает. Поворачивает альбом так, чтобы все видели.
– Это альбом Ареса Лайвли. Вы знали, что этот придурок любит рисовать? А самое главное… – Она продолжает медленно листать, показывая портреты одного и того же человека. – Он обожает рисовать Хейзел Фокс в бассейне Йеля.
Гермес и Посейдон пялятся на меня, неестественно широко разинув рты. Вечно эти сплетницы всё драматизируют.
Хелл слишком далеко, чтобы я мог уловить её реакцию, и впервые с тех пор, как я наполовину ослеп, я этому рад.
Я туплю в носки своих ботинок. Никогда еще не чувствовал себя таким униженным, это новое чувство, и оно пугает. Руки дрожат, и меня подташнивает. Никто не знал о моих рисунках, кроме Хелл. И никто не должен был узнать, сколько портретов я набросал именно с неё.
– Этот портрет Хейз состоит из цифр. Разве не потрясающе? – продолжает Джек, не унимаясь. – Иди и забери их. Сможешь рассмотреть поближе и получше оценить талант нашего Ареса.
– А они реально крутые, – комментирует Гермес. – Эй, Лиам, ты не представляешь, что теряешь тут, наверху! – орет он.
Я вижу только ноги Хелл, которые перемещаются по шахматной доске. Она подходит к Джек, забирает альбом и возвращается на свою клетку. Ни слова не говорит. Я позволяю себе лишь быстрый взгляд: она прижимает альбом к груди, но не листает его. Я благодарен ей за этот крошечный жест доброты.
– А теперь перейдем к пешкам. Арес, двигайся по доске и подойди к первой: Хейвен Коэн.
Я делаю глубокий вдох и подчиняюсь. Всё это скоро закончится. Я доиграю. А потом придушу Джек. Я так решил.
Оказавшись перед гетерохромными радужками моей Коэнсоседки, мы обмениваемся печальными усмешками. Ахилл велит ей отвязать листок от щиколотки и держать его в руке закрытым, пока не поступит приказ читать.
Хейвен вертит его в пальцах, нахмурив лоб. Она оборачивается и смотрит вниз, изучая щиколотки наших напарников по игре, а затем снова переводит взгляд на свою бумажку.
– Что-то не так. Моя отличается от их. Она больше и белоснежная. А у них – светло-желтые, – шепчет она.
– Есть одна большая тайна, которая никогда не была раскрыта, – подхватывает Ахилл на всю ивановскую, специально, чтобы все слышали без проблем. – Тайна, которую Хейвен – эта любопытная девчонка, вечно сующая нос в чужие дела, – никогда не хотела раскрывать. А мы, не желая считаться с её волей, решили выставить её здесь, на потеху публике.
Я понятия не имею, о чем она говорит. А вот Хейвен, похоже, в курсе. Она бледнеет, и я боюсь, что она сейчас грохнется в обморок.
– Кто настоящий отец Хейвен Коэн? Кронос Лайвли или Крио Лайвли? Смелее, Хейвен, прочти ответ и объяви всем. – У Джек ослепительная улыбка.
– Коэн… – тихо бормочу я.
Она сжимает губы в узкую линию. Пальцы едва заметно дрожат, но она всё же разворачивает сложенный вдвое листок. Её глаза бегают по строчкам, снова и снова. Затем она зажмуривается. Я считаю до десяти, прежде чем она снова открывает глаза. Её губы шевелятся.
– Кронос. Кронос – мой отец.
Она роняет листок на пол. Она всегда отказывалась делать тест. Всё потому, что ни один из вариантов не был бы победой. Кронос превратил жизнь своих детей в ад, он был психом. Крио скрывал от неё всё, силой удерживал её мать рядом с собой, а потом удочерил её назло брату. Не говоря уже о том, что в финале Игры Лабиринта он пытался её убить. Не делать тест для неё значило не быть дочерью ни того, ни другого. Теперь ей придется жить с осознанием, что она родилась из сперматозоида Кроноса Лайвли.
Да уж, на её месте я бы тоже был раздавлен.
Гермес обхватывает Хейвен за плечи и прижимает к себе, уткнувшись подбородком ей в затылок.
Гости на балу, в саду под доской, перешептываются всё громче и азартнее. Веселятся, засранцы. Ну, я их понимаю. Мне бы тоже зашел такой спектакль.
– И раз уж мы заговорили об этом… почему бы не перейти к Гермесу Лайвли?
Виновник торжества, всё еще прижимающий к себе Коэн, каменеет. Несколько секунд он стоит неподвижно, а затем нехотя отстраняется от Хейвен.
Гермес подбирает записку со своей «ахиллесовой пятой», и когда разворачивает её, выражение его лица мгновенно меняется.
Я знаю Гермеса всего несколько месяцев, это правда, но мы провели вместе достаточно времени, чтобы я мог утверждать: я никогда не видел его таким потрясенным. Он сворачивает записку и яростно трясет головой.
– Нет, я не буду это читать. Нет. Нет, нет, нет… – начинает он завывать.
Коэн пытается коснуться его руки, но он отшатывается и поворачивается к нам спиной.
– Гермес, читай, – приказывает Ахилл непреклонно. – Если не прочтешь ты, это сделаю я. Хочешь, чтобы все узнали это из чужих уст? От незнакомки, которой на всё плевать?
– Валяй. – Но в голосе Гермеса слышна тень сомнения. – Я не буду читать. Можешь хоть сбросить меня с пятиметровой высоты, я это не прочту. – Его грудь вздымается неровно, я начинаю всерьез опасаться, что у него сейчас начнется паническая атака.
Впрочем, Джек это ни капли не трогает.
– Итак, ахиллесова пята Гермеса Лайвли – это единственный парень, в которого он был влюблен за всю свою жизнь. Его первая большая любовь.
Гермес зажмуривается и низко опускает голову, отчаянно ею мотая. – Нет, нет, прошу, нет, умоляю, нет…
Сцена настолько драматичная, что что-то надламывается даже во мне, в черством эгоисте. Гермес – это тот самый парень-позитив. Дай ему тысячу причин для грусти, он найдет хоть пол-основания для радости. Он – то самое солнце, которое упрямо висит в небе даже в ливень.
– Парень, который мертв, потому что Гермес сам его убил.
Даже Хейвен не может скрыть шока. И это меня поражает: я был уверен, что она знает о Герме всё.
– Что? – вырывается у меня. К счастью, никто меня не слышит, ну или всем не до меня. Гермес убил человека, в которого был влюблен?
– Как и когда – не мне раскрывать, – продолжает Ахилл с издевательской ухмылкой. – Я ведь не такая уж и злая.
Публика внизу орет во весь голос. Танатос призывает всех к тишине и требует дать Игре продолжаться без помех.
Боже, да как такое возможно, чтобы Гермес кого-то убил? Гермес? Мы строили планы, как избавиться от этого чертова геккона, но он и мухи не обидит.
– Арес, двигайся по доске дальше и остановись перед своими братом и сестрой. Гера и Посейдон. – Джек посмеивается над самой идеей вскрыть и их слабости тоже. – Предоставляю тебе право выбрать: вывалить на нас самое скабрезное сразу или оставить на десерт.
Ладно. В бумажке Геры стопудово написано про её инцестуозные чувства к Зевсу. Без вариантов. И ей придется признать это перед всеми. Перед самим Зевсом и нашими родителями. В микрофон, который усилит её голос. Если подумать, мои рисунки – это вообще невинная херня, и мне не на что жаловаться.
– Всё будет нормально, – обещаю я ей.
Она презрительно выгибает бровь. – Из всех ободряющих слов, что ты мог выбрать, ты выбрал самое фальшивое.
– Твоя правда. Ты же знаешь, я не умею утешать людей.
Я раздумываю над этим, пока она наклоняется за листком. Вертит его в руках, собираясь с духом.
– Давай так: что бы ни случилось, мы разберемся. Все вместе. – Глаза моей сестры мгновенно наполняются слезами.
– Я боюсь его потерять, – говорит она так тихо, что даже микрофон не позволил бы тем, кто внизу, услышать. – Боюсь, что он больше никогда не заговорит со мной.
За Гермеса мне было почти неловко. За Хейвен – стало не по себе. За Геру… это просто разрывает душу. Моя сестра заслуживает лучшего. Она никогда не делала ничего плохого. Она просто любила не того человека, молча, оберегая свои чувства. Почему её заставляют так выставлять себя на показ? Ах, точно. Потому что я подпалил гроб и разозлил Урана. Как всегда, ответ на вопрос «кто виноват?» – Арес.
– Ну же, Лиззи, – издевается Ахилл. – Я начинаю скучать.
Гера даже не разворачивает листок. Сминает его в кулаке. – Я испытываю чувства к своему брату. К Зевсу.
Она говорит не очень громко, но, судя по реакции гостей в лабиринте, фраза долетела громко и четко. Посейдон имеет совесть сохранять каменное лицо, чтобы не заставлять её чувствовать себя еще хуже.
Наш кузен Гермес, напротив, кажется, мгновенно приходит в себя после собственного признания и вскидывает голову, разинув рот в форме огромной «О».
– Вот почему она предпочла бы положиться на теорию вероятностей, – подает голос Ахилл. Она обращается к Танатосу, который стоит на середине лестницы. – Ты бы мог подумать, что её слабость окажется именно такой?
– Честно говоря, эта семейка уже не может удивить нас своим безумием, – парирует она.
Что-то не сходится. Это замечаем только мы с Коэн – на её лице застыло то же выражение, что наверняка и на моем. Сердце пропускает удар, когда она кивает мне, подтверждая мою догадку. Даже Ахилл, Танатос и Уран этого не знали.
Велика вероятность, что эта записка пуста и Ахилл пошла ва-банк, надеясь заманить Геру в ловушку. Но неужели сестра с того самого момента, как ей её вручили, ни разу её не открыла и не прочла?
Неважно, говорю я себе. Главное, чтобы она не узнала и…
Но моя сестра не дура. Может, она не так быстро соображает, как я, но рано или поздно до неё доходит.
Щеки её еще мокрые от слез, но взгляд становится жестким. Она протягивает открытую ладонь Посейдону. Тот забирает записку и разворачивает, стараясь не порвать. Она пуста. В ней ничего не написано. Смех Ахилла и Танатоса разносится в ночи – оглушительный и резкий.
На помощь Гере приходит Хейвен. Она обнимает её и уводит на клетку Гермеса, поменявшись местами. Посейдон уже развязал свою записку; челюсти сжаты, вид разъяренный. Никогда не видел брата таким злым.
Пока он готовится читать свое признание, я бросаю быстрый взгляд на Геру. Она застыла как статуя и, хотя Коэн что-то без умолку ей говорит, кажется, она её не слышит.
– Моя тоже пустая! – восклицает Посейдон.
Мы с Гермесом подаемся вперед, чтобы проверить. Эта сумасшедшая попыталась провернуть один и тот же трюк дважды.
Ахилл фыркает и пожимает плечами.
Слышны еще какие-то реплики, но я слишком сосредоточен на последней пешке на моей доске. На той, что в каком-то смысле важнее всех остальных. Потому что я выставил Хелл на растерзание играм нашей семейки, несмотря на то что она твердо заявляла: не хочет иметь ничего общего с этим безумием.
Но я не лицемер. Не стану отрицать – мне любопытно. В чем её слабость?
Посейдон еще о чем-то спорит с Гермесом, когда я начинаю движение в её сторону. Она стоит на шестой клетке слева в последнем ряду, на белой. Она всё еще сжимает мой альбом для рисования, так сильно, что костяшки побелели.
– Ну же, Хелл, осталась только ты. Ты – последняя преграда между Аресом и правдой, которую от него скрывали всю жизнь, – подначивает Танатос. Теперь и он на доске, рядом с Ахиллом.
– Знаешь, чего ждать? – шепчу я ей, пока она развязывает узел на шнурке.
Она колеблется. – Нет, если честно, не знаю.
Хелл открывает листок и быстро пробегает глазами по тексту. Её взгляд мечется из стороны в сторону, глаза расширяются с каждой секундой. Выражение лица меняется от хмурого к потрясенному, а затем снова становится нейтральным и бесстрастным.
– Давайте дадим нашей публике немного контекста, чтобы было понятнее, – встревает Ахилл, ведя себя как ведущая ток-шоу. – У нашей Хелл Фокс в комнате есть тетрадь, куда она записывает всё, что приходит ей в голову. Весьма своеобразная вещь. Там и короткие рассказы разных жанров, и стихи, и детские сказки, и просто несвязные мысли. Жаль только, что она такая романтичная натура, девушка из прошлого. Вместо того чтобы хранить всё в файлах на компе, который вечно таскает с собой в Йеле, она предпочитает чернила и бумагу. Прячет тетрадку под матрасом в общаге. Некоторые вещи просто умоляют о том, чтобы их украли.
Танатос качает голвой, изображая разочарование. – Фамилия Лиса, а на деле – никакой хитрости.
Мне хочется подойти и накормить их кулаками. Стереть эти выражения превосходства и веселья серией хуков и джебов. Или попросить Аполлона и Хайдеса сделать это за меня.
Я жду, что Хелл ответит или попытается обойти правила. Жду даже, что слезы, которые она сдерживает, брызнут из глаз.
Напротив, она выпрямляет спину, и её лицо становится ледяным. Карие глаза прикованы к тому, что там написано. Я жду дрожащего, слабого голоса, но он звучит уверенно и громко.
– «Плюсы и минусы»…
Она кашляет. Закрывает глаза. Открывает. Встречается с моим взглядом. Я ободряюще киваю ей.
– Чтобы тебе было не так неловко, я потом заставлю Лиама подняться сюда и прочитать стихи для Афины, где он сравнивает её со сливой.
Мне удается выудить у неё крошечную улыбку. Но для меня она стоит целого мира.
– «Плюсы и минусы слишком тесного общения с Аресом Лайвли. Минус: он придурок. Плюс: он такой придурок, что я умираю со смеху. Минус: его семейка – полные психи, которых пора лечить, и мне страшно. Плюс: его семья очень сплоченная, и это, возможно, единственная группа людей – пусть и таких странных, – в которой я могла бы наконец почувствовать себя своей. Минус: он вечно шутит невпопад. Плюс: мне всегда от этого смешно. Минус: трудно выносить его наглую рожу. Плюс: при всей его неуместности и козлиности, он сам не замечает, сколько нежности в его глазах. Минус: он кажется сложным человеком. Плюс: на самом деле я понимаю его лучше, чем он думает. Плюс: Харрикейн была бы рада, если бы я наладила отношения с парнем, который ей нравится и с которым она встречается. Минус: не знаю, выдержу ли я эту ситуацию. Минус: его прозвища. Плюс: «Гений» нравится мне больше, чем я когда-либо готова буду признать. Минус: он заметил, что я не ем то, что мне на самом деле нравится. Плюс: он единственный, кто это заметил».
Она замолкает, но там есть что-то еще.
Я просто лишился дара речи.
– Надо было снимать это на камеру и вывести на экран, вы только посмотрите на рожу этого идиота, – говорит Танатос, явно имея в виду меня.
Мне плевать, он может осыпать меня всеми оскорблениями мира, я не отведу взгляда от Хелл. Тем более что я понял: финал – это не просто заключение этого абсурдного списка, это самая важная его часть.
Хелл шумно выдыхает. – «Плюс: мы могли бы стать друзьями. Минус: я не уверена, что мне этого хватит».
Она резко сворачивает листок и отворачивается, не давая мне посмотреть ей в глаза.
Ахилл издает умиленный звук. – А теперь время поцелуя. Ну же, почему бы вам не поцеловаться?
– Потому что он встречается с её подругой, Харрикейн, – напоминает Танатос. – И Хейз даже помогала ему в этом деле.
Плюс: мы могли бы стать друзьями. Минус: я не уверена, что мне этого хватит.
Мы могли бы стать друзьями.
Я не уверена, что мне этого хватит.
Не может быть, чтобы Хелл это написала. Невозможно.
И всё же, судя по её позе – она делает всё, чтобы держаться от меня подальше и избежать объяснений, – я ошибаюсь. Её тонкие пальцы тянутся к краям листка со списком плюсов и минусов, и когда я понимаю, что она хочет его разорвать в клочья, я едва ли не прыгаю на неё. Сокращаю дистанцию и перехватываю её ладони своими, пригвождая её к месту.
Боже, эта сцена была бы куда эффектнее, если бы у меня не был завязан глаз.
– Нет, – шепчу я.
Она пытается возразить, но я забираю бумажку из её рук, присваивая её без спроса. Я не перечитываю и не смотрю на неё, а просто прячу во внутренний карман пиджака. Я хочу её сохранить.
Хелл ускользает к последней клетке доски, не проронив больше ни звука. Снизу, из сада, гости начинают аплодировать. Я недоверчиво перегибаюсь через край платформы. Кто-то даже вскидывает руки, будто они только что посмотрели напряженнейший матч, в котором победила их любимая команда.
– Игра окончена, Арес, поздравляю! – орет Ахилл, еще сильнее подначивая толпу. – Ты ранил всю свою семью и заставил их признаться в довольно неловких вещах. Все пешки продвинулись вперед, и Король поставил шах и мат.
Я бросаю на неё яростный взгляд. – Дай мне ответ, который обещала. Сейчас же.
Ахилл подходит ближе и указывает на что-то у моих ног. Я с трудом прослеживаю за её жестом и понимаю, что она указывает именно на ту белую клетку, на которой стояла Хелл, когда читала свое признание.
– Подними её за края.
Гера, Посейдон, Хейвен и Гермес теперь стоят у меня за спиной. Единственная, кто не хочет подходить – это Хелл, ей эта часть игры, похоже, неинтересна.
Я опускаюсь на колени и начинаю ощупывать поверхность клетки. Надавливаю указательными пальцами, и весь квадрат на моих глазах приходит в движение. Надавив сильнее, я приподнимаю его вверх. Это коробка. А внутри – прямоугольный желтый конверт. Я разрываю его и засовываю внутрь дрожащую руку.
Первое, что я нахожу, заставляет меня поморщиться.
Там вишня.
Я хмурюсь.
Вишня?
Снова принимаюсь копаться в конверте. Не может всё этим закончиться. Не ради какой-то дурацкой вишни всё это затевалось.
Пальцы нащупывают очень гладкий листок бумаги, из такого материала, на котором не попишешь – он сильно отличается от тех записок, что привязаны у всех к щиколоткам.
Я достаю его, и когда фокусирую зрение на том, что передо мной, сердце подкатывает к самому горлу. Те, кто стоит сзади, не могут сдержаться.
– Это ещё что за херня? – восклицает Гермес.
У меня в руках снимок УЗИ.
Одна из тех странных фоток долбаных плодов в утробе женщины.
Ахилл и Танатос уже рядом с нами. Даже Хелл обернулась, чтобы понять, что происходит.
– Хочешь, я расскажу тебе сказочку, Арес? – спрашивает Ахилл.
Я трясу головой и поднимаюсь на ноги. Я в таком шоке, что голова внезапно идет кругом, я теряю равновесие и заваливаюсь назад. Посейдон вовремя подхватывает меня и крепко удерживает.
– Только не говори, что у меня есть ребенок, – отвечаю я через секунду. – Один раз у меня порвался презерватив, когда я трахался, и мы заметили это слишком поздно. Я бы не хотел, чтобы…
Ахилл выглядит изнуренной. – Арес…
– Боже, только не говори, что мать – Дженнифер Бенсон, – умоляю я. – Кто угодно, только не она.
Она не успевает ответить, потому что резкий топот шагов по боковой лестнице отвлекает нас от разговора. Первыми появляются мои родители, Гиперион и Тейя. Следом – все остальные.
Хайдес обходит всех и за несколько секунд оказывается рядом с Коэн. Он сжимает её в удушающих объятиях, заставляя уткнуться лицом ему в грудь. – Персефона моя, – шепчет он. – Всё хорошо.
Я закатываю глаза… глаз, ладно. – Кто-нибудь, присмотрите за ними, а то они сейчас прямо здесь трахаться начнут.
Голова Хайдеса резко дергается влево. – Единственное, что я хочу сейчас сделать, это прикончить этих двух дебилов.
Он кивает на Танатоса и Ахилла.
Раньше он сказал бы то же самое обо мне. Глоу-ап?
Тейя бросается вперед. – Я с тобой. Отец хватает её за талию и приподнимает в воздух, оттаскивая прежде, чем она реально успеет придушить Ахилла.
– Может, дадите нам ответы? Что значит это УЗИ? – взрывается Зевс. Он указывает на меня. – Потому что если этот субъект – отец какого-то несчастного ребенка, у нас огромные проблемы.
Взгляд Зевса на секунду замирает на Гере, после чего он отступает назад, стараясь, чтобы она больше не попадала в его поле зрения.
Будет больно. Ближайшие часы станут разрушительными для всех.
– Позвольте мне рассказать вам историю, и вы всё поймете, – настаивает Ахилл, явно наслаждаясь созданной ситуацией. – Жила-была одна очень красивая женщина с многообещающим будущим, она точно знала, чего хочет от жизни и по какому пути ей идти. Но, как известно, дороги не всегда бывают прямыми, порой на них встречаются развилки и съезды, которые могут отвлечь тебя от цели. Именно это с ней и случилось. Она совершила резкий поворот и больше не смогла вернуться на главную дорогу. Она погрязла в наркотиках настолько, что, когда деньги закончились, от отчаяния сошлась со своим дилером. Пока однажды, по ошибке, не забеременела.
Она точно говорит о моей биологической матери. Но я уже знаю эту сказочку без счастливого конца. Зачем рассказывать её снова?
– Ребенок ей был не нужен. Совсем. Но она заметила это слишком поздно, когда делать аборт было нельзя. И тогда она решила попробовать – оставить его, в надежде, что государство подкинет деньжат на воспитание. Деньги эти она, конечно, не собиралась тратить на ребенка, а хотела пустить на свои нужды. Если бы не одно «но»…
Танатос вынимает что-то из кармана брюк. Еще одну вишню.
Я соображаю мгновенно. Вторая половинка той, что я нашел в конверте.
– …если бы не то обстоятельство, что она родила близнецов. Двух очаровательных однояйцевых мальчуганов. Идентичных во всем. Кайдена и… еще одного.
Мне трудно дышать. Кислорода, поступающего в легкие, не хватает.
– Она оставила только меня, – бормочу я. – Я не помню никакого брата. Он умер?
Ахилл качает головой.
Танатос рядом с ней улыбается во все тридцать два зуба. – Он до сих пор жив. Тебе любопытно с ним познакомиться?
