Текст книги "Игра Хаоса: Искупление (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 50 страниц)

– Создать еще больше проблем? Еще немного побыть сукой? Проваливай, ты мне противна. – Тело сестры буквально дрожит от ярости.

– Однако ты со мной переспала. Тогда я не была тебе так противна, а?

– Это была ошибка, которую я себе никогда не прощу, – отрезает она. – Единственное, что поможет мне почувствовать себя лучше, – это предупреждение: если ты еще раз ко мне приблизишься, я вцеплюсь тебе в глотку и сверну шею, не моргнув и глазом. Ты меня поняла?

Я не вижу выражения лица Цирцеи.

– Афина, я работаю на Урана. Ты же не ждала, что…

– А ты на что надеялась, придя сюда? На быстрый перепих, чтобы снять напряжение? Убирайся, Джунипер. Вы втянули в это людей, которых я люблю, и восьмилетнего ребенка. Не говоря уже о том бедолаге, который погиб.

– Тот мужик был куском дерьма, – сообщает она. – Мы рассказали вам липовую историю, чтобы Аресу было сложнее выбирать. У него есть дети, да, и внуки тоже, но они знать его не хотят, потому что он издевался над их матерью. Которая, кстати, умерла всего пару месяцев назад. Он был скользким и омерзительным типом. Смерть стала для него подарком.

– А ребенок?

Ответа не следует. Не всегда есть оправдание или хоть какой-то позитив. Иногда вещи просто ужасны, и всё.

– Убирайся, – повторяет Афина. – Сейчас же!

Она делает резкий выпад в её сторону, будто собирается ударить. Обманка срабатывает. Цирцея пятится, вскинув руки, и бормочет что-то невнятное.

Я замираю в темноте, наблюдая за тем, как она уходит.

Афина берет Лиама под руку, и они направляются к входу в больницу.

Мне не жаль Цирцею. Честно говоря, я бы с удовольствием посмотрел на небольшую потасовку между ней и сестрой. Моя сестра заслуживает лучшего.

Цирцея – это черная клякса.

Ей нужен синий цвет.

АКТ V

Наши сомнения – предатели: они заставляют нас терять то доброе, что мы могли бы стяжать, если бы не боялись изведать.

Уильям Шекспир

Я ещё немного гуляю на свежем воздухе, прежде чем решиться войти. И в тот момент, когда я переступаю порог, мой мобильник начинает звонить. Это Посейдон. Я отвечаю сразу, сердце уже вылетает из груди от тревоги.

– Что случилось?

– Есть новости о Зевсе.

– Уже бегу. – Я отключаюсь и ускоряю шаг. Дважды ошибаюсь дорогой, прежде чем сориентироваться и добраться до этажа интенсивной терапии.

В зале ожидания уже никого нет, но медбрат узнаёт меня и говорит что-то по-испански. Увидев моё растерянное лицо, он указывает направление, и я благодарю его кивком.

В конце коридора голубая шевелюра Посейдона – последняя, что скрывается в палате. Я перехожу на бег и втискиваюсь внутрь до того, как дверь закрывается.

Здесь все. Даже Хейвен, которая прижалась к Хайдесу и вытирает лицо платком. Ближе всех, окружив кровать, стоят Гера, Поси, Дионис и Арес.

Первое, что я замечаю (и это радует), – Зевс здесь, он подключён к аппаратам, а веки его приоткрыты. Кажется, он просыпается после долгого сна.

Гера сжимает его руку, ни на секунду не выпуская из виду. Когда глаза моего кузена открываются полностью, первым делом они ищут именно её.

Хелл работает переводчицей, стоя рядом с доктором Гутьеррес. Она уже тараторит без умолку, когда я пробираюсь вперёд, но она меня будто не замечает. По мере того как её речь льётся дальше, лицо Хелл мрачнеет, предвещая что-то дурное.

Закончив, Хелл повторяет всё на английском: – Зевс вне опасности. У него несколько сложных переломов со смещением, которые со временем заживут, и был риск, что ребро проткнёт внутренние ткани. Врачи вмешались и добились отличных результатов. Проблема в том, что… ноги потеряли чувствительность и подвижность.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы переварить информацию.

– В каком смысле? – спрашивает Лиам.

– Зевс не может ходить, – объясняет Хелл проще. – Через какое-то время он сможет начать реабилитацию, но не исключено, что он потерял способность пользоваться ногами до конца жизни. Больница может предоставить нам временное инвалидное кресло для возвращения в Соединённые Штаты.

Доктор добавляет фразу, которая звучит как «мне жаль, мы сделали всё возможное». Она замирает у двери и одаривает нас усталой улыбкой.

Думаю, все здесь присутствующие изо всех сил стараются не показать Зевсу, как мы потрясены этой новостью. Он не может ходить. И, возможно, не сможет больше никогда.

– А Ньют Коэн? – спрашивает Аполлон.

Доктор Гутьеррес отвечает ему. Хелл переводит: – Ньют в коме, при ударе он получил тяжёлую черепно-мозговую травму. Ближайшие часы станут решающими: выкарабкается он или нет.

Хейвен никак не комментирует. Это парадоксально. Иронично до безумия. Этот парень вышел из комы два месяца назад и теперь снова оказался в той же ситуации. Будто вселенная во что бы то ни стало хочет его смерти и пытается прикончить любым возможным способом.

– Доктор говорит, что Зевса лучше навещать небольшими группами, чтобы не слишком его утомлять. Ему нужен покой.

Аполлон кивает Зевсу, после чего выводит Хейвен вместе с Хайдесом. Постепенно выходят все.

В итоге я остаюсь один со своими кузенами и Зевсом. Я должен бы чувствовать себя лишним, и, возможно, так оно и есть, но уходить я не хочу. Тем более что здесь остался и Лиам.

Он переминается с ноги на ногу, будто собирается завести разговор, который никак не решается начать по-настоящему.

– Что-то не так, Лиам? – берёт слово Дионис. Несмотря на его вечную маску пофигизма, от меня не укрывается напряжение, сковавшее его тело.

Лиам смотрит на Зевса, но Зевс не отвечает на взгляд, хотя я точно знаю – он слушает. – Я просто хотел сказать ему, что мне жаль.

– О чём именно ты жалеешь, Лиам? – Наконец Зевс подаёт голос. И в нём слышны нотки разочарования.

– Что упала не моя кабинка. Что упала твоя, и теперь ты в такой ситуации…

Посейдон хлопает его по спине: – Это не твоя вина, тебе не за что извиняться. Мы рады, что ты в порядке.

В подтверждение его слов Гера и Нис кивают, поддерживая его. Чёрт, когда Ньют впал в кому вместо Хейвен, мы все говорили ей, что рады, что это досталось ему, а не ей. У наших кузенов ценности поблагороднее. Ну да, их же воспитывали Гиперион и Тейя.

– Всё сложилось к лучшему, – подтверждает Зевс.

Но Лиам ещё не закончил. Он делает шаг вперёд, затем второй. Выжидает и снова сокращает расстояние, отделяющее его от Зевса. Нис, Арес и Посейдон отходят в сторону и, понимая, что ситуация становится слишком личной, бормочут краткое прощание и выходят из палаты.

Голова Поси снова показывается в дверном проёме, он обращается ко мне: – Ты не идёшь?

Я пожимаю плечами: – Нет, спасибо, мне и тут хорошо.

– Херм. Пошли, – настаивает он.

Я уже собираюсь возразить, когда вмешивается Зевс: – Он может остаться. Верно, Лиам?

Лиам вскидывает подбородок и смотрит на него с вызовом, но руки, которые он держит за спиной (и которые мне отлично видны), дрожат как листья на ветру. – Да, он может остаться. Я не стыжусь. Я должен…

О боже, я сейчас в обморок упаду. Он что, собирается признаться в чувствах? Серьёзно? При Гере? Кажется, она тоже это понимает, потому что опускает голову и делает всё, чтобы притвориться, будто не обращает внимания на эту сценку.

Лиам подходит к Зевсу ещё ближе и убирает прядь бронзовых волос с его лба. Мой кузен в ответ округляет глаза. Я тоже в шоке от такой внезапной предприимчивости.

– Один человек, которым я очень восхищаюсь, сказал мне, что нам должно быть стыдно только за те слова, которые мы говорим, чтобы ранить, а не за те, что доказывают нашу любовь. Поэтому я…

Зевс отворачивает голову в сторону Геры, избегая любого контакта с Лиамом. – Тебе нужно уйти.

Что? У меня земля уходит из-под ног.

– Тебе пора уходить, Лиам, – повторяет Зевс. – Мне не нужна твоя жалость. Я что, вызываю у тебя сострадание?

– Зевс, я… – пытается вставить Лиам.

– Я, вероятно, больше никогда не смогу ходить, ты слышал. Хочешь меня утешить? – Он смеется с презрением. – На этом месте мог оказаться ты, понимаешь? Ты так и не усвоил, что от нас нужно держаться подальше?

– Бояться уже поздно, – настаивает мой друг. Но былой уверенности в нем больше нет. – Я уже в это втянут. Я не чувствую жалости, ни капли, и уж тем более страха. Ну, может, немного. Ладно, даже очень боюсь, но убегать я не хочу.

Если слова Лиама и произвели на Зевса впечатление, он этого не показывает. – Лиам, что бы ты ни собирался мне сказать – знай, это не взаимно. Я просто избавляю тебя от лишних страданий. Серьезно, уходи.

Мир замирает. Гнусный второстепенный персонаж этой пьесы, я умолкаю, чтобы зрители услышали, как сердце Лиама разлетается на миллиарды осколков.

Я ему не верю. Он говорит это только для того, чтобы прогнать его и обезопасить. Беда в том, что Лиам не такой, как мы, и не умеет смотреть на вещи рационально.

Лиам ему верит. Верит каждому злому слову, потому что привык к такому обращению. Он привык к отказам, и в его голове абсолютно нормально, что с Зевсом всё вышло точно так же.

Мне хочется вмешаться. Надавать кузену по роже и сказать, чтобы перестал корчить из себя героя.

Но я остаюсь в стороне, чтобы не усугублять ситуацию. Шекспир говорил, что путь истинной любви никогда не бывает гладким. Похоже, им придется еще немного поспотыкаться и поблуждать на поворотах.

Лиам делает несколько шагов назад и врезается в меня. Тихим голосом извиняется, бормочет общее прощание и выбегает из палаты.

Гера не теряет времени. Она приближается к лицу брата и заставляет его посмотреть ей в глаза. – Зачем ты это сделал?

– Так лучше.

– Нет, не лучше. Тебе хреново, и ему тоже. Ты идиот. Ты должен бороться за то, чего хочешь. Нас воспитывали Гиперион и Тейя, помнишь? Сдаваться нельзя. Никогда.

Вау. Очередной нормальный жизненный урок, который мы не получили от Кроноса и Реи.

– Чего ты боишься, Эзра? Будь честен со мной.

Я отвожу взгляд. – Рядом с нами он всегда будет в опасности, – объясняет он, нервничая еще сильнее. – А я с сегодняшнего дня прикован к инвалидному креслу. Я даже защитить его не смогу. Я ему не нужен.

Отношения так не работают. Я ловлю себя на надежде, что Гера заставит его передумать. Молюсь, чтобы Зевс позвал Лиама обратно и прекратил этот патетичный спектакль.

– Сейчас же пойду и позову его, – настаивает Гера.

– Лиззи, пожалуйста, – умоляет он. – Я не смогу побежать за тобой. Не делай этого. Вернись. Не пользуйся моим состоянием.

От того, как он произносит «я не смогу побежать за тобой», меня едва не выворачивает. Гере тоже не по себе: её глаза наполняются слезами, и она бросается к брату.

Она начинает плакать, а он нежно её гладит. Будто того спора после признания в Греции никогда и не было. Будто он никогда не доводил её до слез теми ужасными словами. – Пока я сидел в той гребаной кабинке… – бормочет он. – Я всё время думал, что не могу умереть, не попросив у тебя прощения за то, как я с тобой разговаривал. Прости меня, Лиззи, прости.

Она плачет еще сильнее, и хотя жертвой жуткой катастрофы стал Зевс, и это его тело теперь наполовину парализовано – именно он утешает её. – Я прощаю тебя, я простила тебя в ту же секунду, как ты замолчал тогда, Эзра. Клянусь.

И я больше не могу здесь оставаться. Не нужно меня выставлять – я и сам всё понимаю.

Пячусь назад, пока не нахожу дверь. Позволяю себе последний взгляд, всего один. И тут же жалею об этом, потому что по лицу Зевса катится одинокая слеза. И что-то подсказывает мне: она – по Лиаму.

АКТ VI

И все другие горести мои,

Что кажутся теперь бедой из бед,

В сравнении с потерей тебя

Уж не покажутся таковыми.

Уильям Шекспир

Выхожу из палаты, не глядя, куда иду. В зале ожидания слишком много народу – все собрались в ожидании новостей о Ньюте. Я ныряю в первый попавшийся туалет, убедившись, что он мужской. Открываю кран и начинаю плескать ледяной водой себе в лицо.

Мне жарко, я на грани того, чтобы разрыдаться.

Я слишком чувствителен для анонимного зрителя. Я рассказчик, который привязывается к персонажам и страдает, пожалуй, побольше их самих.

Когда я выключаю воду и замираю, глядя на своё отражение в зеркале, мои губы кривятся в гримасе. Я сам на себя не похож.

Вздыхаю и даю себе легкую пощечину. Нужно идти в зал ожидания и узнать, как там Хейвен.

Подойдя к двери, я приоткрываю её ровно настолько, чтобы выглянуть в коридор. И тут у себя за спиной слышу шум.

– Мы снова одни?

Каждая мышца в моем теле каменеет. Я перестаю дышать и оборачиваюсь в поисках того, кто находится здесь, в туалете, вместе со мной и кого я не заметил.

– Думаю, да, – отвечает мужской голос, который я узнаю мгновенно. Арес.

– Уверен?

Мой мозг соображает не сразу, но в конце концов до него доходит. Хелл. Затем я понимаю, откуда доносятся голоса. Все двери кабинок закрыты, но в щели между нижним краем и полом я вижу две пары обуви.

Тихо закрываю входную дверь, но остаюсь внутри, прижавшись к стене.

– Ты как?

– Ты продолжаешь спрашивать об этом, Хелл, и я продолжаю отвечать. Но когда я спрашиваю тебя, ты переводишь тему и увиливаешь. Это нечестно.

Следует пауза. – После всего, что случилось с остальными, не думаю, что имею право говорить, как мне плохо.

– Еще как имеешь. Ты забралась на чертово колесо обозрения, чтобы спасти того ребенка, и едва не погибла, Хелл. Ты официально стала еще большей макакой, чем Хайдес.

Улыбаюсь. Эта шутка про «Малакая», который «Макака», никогда не перестанет меня веселить. Главное, что Хайдес её ненавидит, а видеть его в бешенстве – огромная радость для всех нас.

– Мне следовало бы сказать тебе уйти и держаться подальше от моей семьи, – шепчет Арес. – Но я слишком эгоистичен для этого.

– А я и хочу это сделать. Хочу притвориться, что никогда вас не знала, и игнорировать ваше существование – даже не здороваться, если встретимся в Йеле, – с обезоруживающей честностью признается она.

– Тебе стоит это сделать.

– Я сделаю это.

– Сделай.

Слышу какой-то шум, затем дверь кабинки распахивается. Я уже готов дать деру, но замечаю, что больше никто не двигается. Всё остается как есть – статично и тихо.

– Сделай это, Хелл. Я помогаю тебе, открыв дверь, ну же.

– Сделаю, да.

– Тогда почему ты всё еще здесь?

– Потому что уходить уже поздно.

Прислоняюсь к стене, затылок касается холодной поверхности, и смотрю в освещенный потолок. Среди всего того хаоса и разрушения, что принес сегодняшний день, приятно видеть, как между кем-то, напротив, что-то рождается.

– Хелл?

– Слушаю.

– Положи свою руку на мою. Тебе и впрямь стоит убраться отсюда и не оборачиваться.

В его просьбе сквозит страх, что она и впрямь его послушается.

– Я и впрямь выйду из этого туалета, да, но ты пойдешь со мной. Мы выйдем вместе. Столкнемся со всем, с чем придется столкнуться. Вернемся в Йель. Ты продолжишь врубать музыку на полную, я буду танцевать у себя в комнате, а потом приду лепить к твоей двери угрожающие записки на жвачку. Когда мы будем пересекаться в универе, я буду здороваться с тобой и показывать средний палец. Я научу тебя плавать. А ты научишь меня лучше понимать математику. Ты продолжишь клянчить поцелуй, и я рано или поздно скажу тебе «да». Вот как всё будет, когда я выйду из этого туалета.

– Хелл…

– Если не пойдешь со мной, я останусь здесь.

– Осторожнее, Гений, – ворчит он. – Если заставишь меня в тебя влюбиться – это конец.

Она смеется, не воспринимая его всерьез. – Ну что, идем? – предлагает она.

– Не-а, хочу побыть здесь еще немного.

– В больничном сортире?

– Я хочу побыть здесь с тобой, – поправляет он.

Должно быть, это выбило её из колеи. Меня, признаться, тоже: это не похоже на Ареса – говорить что-то милое и хоть сколько-то романтичное.

– С такого расстояния мне отлично видны твои сиськи.

Тихо вздыхаю.

– Надо попросить Аполлона, чтоб он, как Иисус в Библии, мазнул мне грязью по глазам, и я снова прозрел.

Ладно. Я услышал достаточно.

Если ради того, чтобы увидеть их долгожданный поцелуй, мне нужно терпеть бредни Ареса… что ж, я пасую.

АКТ VII

Излишнее старанье часто портит

То, что и так было хорошо;

Оправдывать оплошность – значит делать

Ошибку хуже самою защитой.

Уильям Шекспир

Сцена пуста. Актеры за кулисами. Зрители ждут. Тишина такая плотная, что её можно потрогать.

Сцена пуста. Актеры суетятся за кулисами. Приближается новый акт. Финальный. Но никто не знает, кому выходить его играть.

Зрители ждут. Тишина заполняет всё пространство.

Я засыпаю на стуле в зале ожидания. Потом просыпаюсь и обнаруживаю, что прошло всего двадцать минут. Снова засыпаю. И просыпаюсь от того, что Лиам уронил журналы со столика рядом со мной. Он извиняется. Я отвечаю ему натянутой улыбкой.

Закрываю глаза, но сон не идет. Сколько бы я ни пытался и как бы мало ни спал, тело застряло в лимбе бодрствования.

Сейчас шесть утра. Я оглядываюсь по сторонам и прищуриваюсь, заметив копну светлых волос. Я что, спятил?

На меня смотрят голубые глаза. Ни с чем не сравнимая улыбка.

– Привет, Херми. – И незабываемый голос.

Афродита, будто по волшебству, здесь. Без макияжа, с лицом, тронутым загаром; её волосы подстрижены коротко, как она всегда и хотела, на ней то самое платье в цветочек, которые она так любила. Я улыбаюсь ей. Не могу же я начать разговаривать сам с собой на глазах у всех.

Я и впрямь вымотан до предела, раз вижу призрак сестры.

Афродита продолжает смотреть на меня, а я – на неё. Мне стоит прогнать её и прийти в себя, но я так по ней соскучился, что хочу смаковать каждую секунду этой галлюцинации.

– Всё наладится, – обещает она.

Впрочем, она – плод моего воображения. Она знает, что мне нужно услышать. Но настоящая Афродита тоже это знала.

– Сейчас кажется, что всё летит к чертям, но после глубокого падения всегда идет взлет. Это жизнь. Она тянет тебя на дно и выносит наверх, давая короткие передышки, когда позволяет побыть на безопасной высоте.

Ты права, но сейчас я чувствую себя прикованным к земле. Чувствую, как жизнь роет могилу, чтобы меня похоронить. Я скучаю по тебе.

Слеза скатывается по щеке помимо моей воли. Стоит мне моргнуть и смахнуть её быстрым движением руки, как Афродита исчезает.

А в зал ожидания входит другой врач. Не та женщина, что занималась Зевсом. Пожилой мужчина с проседью в волосах и карими глазами. Выражение его лица нечитаемо. Мы все встаем одновременно.

Хейвен выходит вперед первой, зажатая между Аполлоном и Афиной.

– Вы родственники Ньюта Коэна? – спрашивает он на чистом английском с легким акцентом.

– Я его сестра, – отвечает Хейвен. Врач вздыхает. Он не ходит вокруг да около. Говорит прямо, но старается смягчить удар.

– Он не выжил, мисс. Мне очень жаль.

Поначалу никто не реагирует. Даже Хейвен, и это пугает меня больше всего.

– Не выжил? – переспрашивает Аполлон. Может, он ошибся в словах или имел в виду что-то другое.

– У него случился внезапный коллапс. Мы пытались его реанимировать, но шансов не было.

Хейвен будто очнулась. Она начинает повторять бесконечное «нет». Аполлон сжимает её крепче, но она вырывается резким рывком. Афина пробует её перехватить – тщетно.

Хейвен начинает кричать. Её вопли заполняют весь зал и, наверное, доносятся до верхних этажей больницы. Она кричит так, будто сама в агонии, и от этого звука у меня кожа покрывается мурашками.

Мне страшно. Она будто лишилась рассудка.

– Вы должны попробовать еще раз! Вы должны его спасти! – орет она врачу, который стоит в полном бессилии. – Вы не можете забрать у меня брата! Не после всего, что я прошла! Верните его мне! Верните мне моего брата!

Я зажмуриваюсь, чтобы не дать её боли поглотить меня. Если я слишком сильно ей сопереживаю, я вспоминаю Афродиту и снова проваливаюсь в спираль кошмаров.

Первый месяц без неё был ужасен: я спал по три часа в сутки и просыпался с криком. Я не могу пройти через это снова.

Хейвен продолжает кричать и умолять врача, который что-то ей говорит, но я уже не слышу слов. Вмешивается Хайдес. Он обхватывает её за талию и поднимает на руки.

Сомневаюсь, что он намного сильнее Аполлона или Афины; думаю, просто он – единственный человек, перед которым Хейвен готова сдаться и отступить.

Я не выношу этого зрелища. Больше не могу.

Ноги двигаются сами собой. Я осознаю, что ушел, только когда меня обдает прохладой раннего утра. Небо светлеет, и солнце робко показывается из-за горизонта, не зная, стоит ли освещать такой страшный для нас день. Я сажусь на скамейку.

Смотрю вверх. Но уже слишком поздно искать звезды.

АКТ VIII

Часто капля зла отравляет чистейшую суть.

Уильям Шекспир

Проходит всего несколько секунд, и входные двери распахиваются. Из них выходит высокая стройная фигура с копной черных всклокоченных волос. Арес.

Он мечется туда-сюда, ходит кругами, будто в бреду. Запускает пальцы в волосы, и, если присмотреться, кажется, его губы шевелятся.

Что он там бормочет? Я уже собираюсь встать и предложить помощь, когда появляется еще один человек. И в этой сцене моё участие снова не требуется.

Хелл догоняет Ареса и хватает его за запястья, заставляя убрать руки от головы, пока он не выдрал себе все волосы.

– Тише, успокойся.

Он яростно мотает головой. – Как тут успокоиться? Ньют мертв!

Не то чтобы он когда-то сильно о нем пекся. Весь первый курс в Йеле он притворялся Перси Хейлом и, соответственно, притворялся другом Ньюта.

Это было прикрытие, чтобы приглядывать за Хейвен, когда она поступила годом позже. Не знаю, появились ли у него в итоге искренние чувства к нему. Сомневаюсь. Почему же он тогда так раздавлен?

– Арес…

Он шагает в мою сторону, но так и не смотрит на меня. Мерится шагами по садовой траве, туда-сюда.

– Если бы я не подпалил этот гребаный гроб, нас бы здесь не было. Зевс бы ходил, Хейвен не потеряла бы брата, у меня было бы зрение, и никто бы не подыхал из-за этих дерьмовых игр!

Что ж, это правда. По крайней мере, он взрослеет. Два месяца назад он бы ни за что не признал свою вину. Эти семь испытаний, по иронии судьбы, заставляют его расти над собой.

– Признать это – уже великий акт… – пробует Хелл.

Арес резко оборачивается и смеется, но в этом смехе нет ни капли веселья. – О нет, Хелл, умоляю, не делай из меня того, кем я не являюсь. Я остаюсь всё тем же равнодушным подонком, поверь мне.

– Это неправда.

Он делает широкий шаг к ней и осторожно обхватывает её лицо. Во всей этой яростной сцене единственный момент, когда он позволяет себе нежность – это когда касается её.

– Я знаю. И знаешь почему? Потому что мне не жаль Ньюта. Жив он или мертв – в моей жизни ничего не меняется. Но это меняет жизнь Хейвен. Мне жаль её. И, что еще хуже, я настолько ужасен, что не могу не чувствовать облегчения от того, что мой брат жив. Я рад, что на месте Ньюта не он, – выплевывает он. – Понимаешь, какой я кусок дерьма?

Хелл косится на меня. Это движение заставляет и Ареса заметить, что они не одни. Он медленно отпускает её лицо, лишь слегка задев предплечье. Его грудь вздымается в бешеном ритме.

– Это нормально, – вмешиваюсь я. – Ты не плохой человек только из-за того, что не можешь оплакивать Ньюта. Он считал тебя другом, но кем он был для тебя в итоге? Лучше быть честным, чем лицемером, Арес.

Арес не фокусирует на мне взгляд. Он смотрит куда-то вдаль, сжимая и разжимая кулаки, будто у него в пальцах невидимый мячик-антистресс.

Мне нужно, чтобы кто-то из них заговорил. Нужно заполнить эту тишину. Потому что в моей голове всё время звучит голос Хейвен и её крики в зале ожидания.

Я не могу заново проживать через неё потерю сестры. Я не в силах отодвинуть собственную боль, чтобы помочь ей пережить её. Еще и потому, что свою я так и не переборол.

– Надо дать деду прикончить меня, – говорит он наконец. – Надо позволить ему убить меня, тогда никто из вас больше не будет страдать из-за этих испытаний.

– Отличная идея, – саркастично отвечаю я.

– По словам моего близнеца, это были легкие игры, – напоминает Арес. – Если следующие три будут сложнее, что мне, мать вашу, еще предстоит пройти? Чему свидетелями станете вы?

Я и сам задавался этим вопросом. Если честно, я не хочу подыхать из-за Ареса. Хотя иногда я думаю, что если я умру, может, ничего особо и не изменится. Я смогу встретить сестру.

– Завязывай с этой хернёй, Илай, – укоряет меня знакомый голос. Афродита сидит на скамейке рядом со мной. Она скрестила руки и закинула ногу на ногу, глядя прямо перед собой.

Я открываю рот, но не издаю ни звука. Снова галлюцинации? Боже, я схожу с ума. Мне нужно вернуться в Йель и проспать двадцать четыре часа подряд.

– Гермес, всё хорошо?

Я отрываю взгляд от призрака сестры и смотрю на Хелл. Она выглядит обеспокоенной. Должно быть, я завис, сам того не заметив.

Быстро киваю.

Пока Арес возвращается к своим причитаниям и чувству вины, а Хелл пытается за ним поспеть, я отстраняюсь. Мне почти страшно проверять, здесь ли еще Афродита, рядом со мной.

Здесь. Всё так же сидит. Немного недовольная, но смотрит на меня своими голубыми глазами.

– Что? – шепчу я в замешательстве.

Почему она так себя ведет? Что мой мозг пытается мне сказать? Она не отвечает. Лишь слегка качает головой, и уголок её губ изгибается в улыбке.

Я так поглощен её изучением, что не замечаю новую фигуру, идущую через двор. Мне требуется слишком много времени, чтобы сопоставить её с именем.

Мужчина в черной футболке и таких же брюках-карго. Ремень с кобурой и пистолетом на виду, но по опыту я знаю, что у него припрятаны и другие.

Я открываю рот. На мгновение мне не хватает воздуха.

Тимос?

Я почти боюсь, что это очередная галлюцинация.

Но, судя по выражению его лица, он реален. – Вижу, вы никак не можете держаться подальше от дерьма, – таково его приветствие.

Глазам своим не верю. Рот так и застыл буквой «О». Мы прощались в моем баре меньше месяца назад, в Греции.

Что он тут делает? В Мексике? В больнице, где лежат Зевс и Ньют?

Это не совпадение.

Он шпионил за нами? Или даже следил? У Ареса и Хелл одинаковые лица. Полное замешательство.

– А ты еще кто такой? – спрашивает первый.

– Человек, который хочет тебе помочь, и который, вероятно, пожалеет об этом через пять секунд.

Я улыбаюсь. – Его зовут Тимос Лиакос. Он был телохранителем Афродиты, нанятым прошлым летом, когда на острове начались убийства. Мы подозревали, что киллер в итоге целится в мою сестру. Кронос нанял его, и…

– И в итоге вы перепихнулись, – заканчивает Арес.

Тимос наставляет на него указательный палец. – Следи за языком, щегол.

Я начинаю искренне радоваться его присутствию. Встаю и иду ему навстречу. – Тим, но… почему? Ты следил за нами?

Он не отрицает. – Я присматриваю за вами с тех пор, как Хейвен вышла из лабиринта. И да, я ехал за вами.

– Зачем? – допытывается Арес, нахмурившись.

Тимос медленно поворачивается к нему и облизывает губы кончиком языка. – Мне очень понравилось, как горел гроб этого сукиного сына. Мои поздравления.

Он протягивает руку. Арес после секундного колебания жмет её, затем на его лице появляется довольная усмешка. – Ты первый человек после моей матери, который одобрил мой поступок. Спасибо.

– Ты всё равно дебил, – уточняет Тимос. – Подставил всех. Кронос был психом, Уран – садист.

– На данном этапе истории мы это уже и сами поняли, спасибо, – подкалывает его Хелл.

Вместо того чтобы разозлиться, Тимос переводит взгляд на неё, и его глаза теплеют.

– Хейзел Фокс, приятно познакомиться.

Арес переводит единственный глаз с Тима на Хелл и обратно. Вклинивается между ними, отодвигая телохранителя. – Короче, чего ты хочешь?

Тимос отвечает не сразу. Отступает на шаг, пока не оказывается рядом со мной. Садится на скамейку, ровно в то свободное пространство, что осталось между моим реальным телом и воображаемым телом Афродиты.

Мне хочется сказать ему, что она здесь, с нами, но я буду выглядеть как сумасшедший, и меня самого упекут к врачам.

– Хейвен Коэн помогли Гиперион и Тейя, чтобы она прошла лабиринт, – шепчет Тимос. – Тебе помогу я, Арес.