Текст книги "Игра Хаоса: Искупление (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 50 страниц)

Только сейчас, целуя Хелл, я понимаю: я никогда никого не целовал по-настоящему.

Все поцелуи до этого момента? Пшик. Их не существовало.

Вот он, мой первый поцелуй. Первый, от которого сердце подпрыгивает к горлу. Первый, от которого пальцы на ногах поджимаются от возбуждения. Первый, из-за которого я мечтаю о том, чтобы мне не нужен был кислород – лишь бы не прерываться, чтобы перевести дух.

Хелл позволяет себя целовать. Не сопротивляется. Двигает губами в такт моим – в самом целомудренном поцелуе из всех, что я когда-либо дарил. Впрочем, она отстраняется первой. И облизывает губы, снова и снова, слизывая всё, что осталось от меня.

Прости, Хелл, но я надеюсь, что это останется с тобой навсегда.

Будто доказывая это, я, всё еще не отпуская её лица, провожу большим пальцем по её губам. – Пытаешься стереть мои следы, Гений?

Она колеблется. Затем отходит на безопасное расстояние, а я пытаюсь его сократить. Хочу целовать её еще. Руки дрожат от нетерпения.

Как мне теперь жить, зная, каково это на самом деле? Может, лучше было оставаться в неведении и не влезать в это дерьмо.

Как бы то ни было, этот поцелуй начал я. Теперь хочу такой, который начнет она. Хочу видеть, как она сама идет ко мне и целует. Хочу, чтобы инициатива была за ней.

– Теперь, когда ты получил свой поцелуй, ты сможешь пойти дальше и забыть меня, Арес?

Она застает меня врасплох, цитируя то, что я сам когда-то ей выдал. Я невольно усмехаюсь, обреченно качая головой.

– Теперь, когда я тебя поцеловал, я обречен никогда тебя не забывать.

Глава 34

КАВЫЧКИ

Эрида – богиня раздора, сопровождающая Ареса в каждой битве. Гомер повествует, что Эрида, поначалу малая, разрастается до самых небес, сея повсюду ненависть и войну. Именно Эрида бросила яблоко раздора между богинями, что послужило началом Троянской войны.

Хелл

«Теперь, когда я тебя поцеловал, я обречен никогда тебя не забывать». С того поцелуя на пляже прошло восемь часов, и я до сих пор время от времени касаюсь губ, будто всё еще могу чувствовать, как по ним скользят губы Ареса.

Прошло восемь часов, а я так и не набралась смелости заговорить с ним или хотя бы просто посмотреть ему в глаза. Прошло восемь часов, и я не могу перестать об этом думать.

Я его ненавижу. Ненавижу за то, что он подарил мне тот самый поцелуй, который должен случиться у каждого хотя бы раз в жизни, и теперь я не уверена, захочет ли он целовать меня снова.

Всё утро я провела в воде. Встала в семь, пока Арес еще мирно посапывал на своей половине кровати; быстрый легкий завтрак – и в заплыв до изнеможения.

Арес так и не появился. Зато Гермес попытался меня обнюхать, чтобы проверить, нет ли от меня «запаха секса». Он о чем-то догадался, и я ума не приложу, как.

Я не хочу вести себя по-детски и бегать от Ареса. Мне просто нужно несколько часов вдали от него, чтобы привыкнуть к мысли: он вполне может заявить, что после этого поцелуя нам лучше остаться друзьями.

Он непредсказуем. Никогда не знаешь, чего от него ждать.

Я сдвигаю солнечные очки на макушку и иду к барной стойке при отеле. Бар наполовину крытый, наполовину на открытом воздухе, со стеклянными столиками и диванчиками, заваленными подушками всех мыслимых цветов. Кто-то обедает, учитывая время, кто-то просто выпивает. Народу полно, но как раз когда я подхожу к стойке, один табурет освобождается, и я запрыгиваю на него. Бармен обслуживает компанию из пяти девчонок, прежде чем принять мой заказ.

Уже почти время ланча, но мне жизненно необходим алкоголь. Заказываю «Малибу» с ананасовым соком.

Алкоголь спортсменам не на пользу, помни об этом. И в нем куча калорий.

Не сейчас, мама. Только. Не. Сейчас.

Я успеваю сделать всего пару глотков, когда кто-то нависает над парнем, сидящим рядом со мной.

– Эй, ты, встал и вышел, – приказывает Арес. – Живо.

– Я еще не допил свою…

– Вставай, я сказал. Мне нужно сесть рядом с ней. – Он указывает на меня.

Мне хочется провалиться сквозь землю. Почему он вечно ведет себя так по-хамски?

– Арес, прекрати. Оставь его в покое.

Незнакомец бросает на меня благодарный взгляд – видимо, рад, что я за него заступилась. Но заметив, что Арес и не думает уходить, а стоит у него за спиной, скрестив руки на груди, он фыркает и вскакивает с места.

– Ну и странный же ты, чувак.

– Я ему это твержу с первого дня знакомства, – бормочу я, помешивая соломинкой в стакане.

На улице так жарко, что кубики льда уже начали таять. Нужно пить быстрее, пока коктейль не превратился в безвкусную водицу.

– Привет, Хелл, – буднично здоровается Арес, присаживаясь рядом.

Стоит его телу оказаться поблизости, как по позвоночнику пробегает дрожь и замирает у основания шеи, вцепившись в неё мертвой хваткой. Сердце пропускает удар.

И всё же ни в одном из этих ощущений нет ничего приятного.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает он. Указывает на стакан. – Алкоголь в полдень?

Я пожимаю плечами. – Захотелось.

– Тебя что-то тревожит?

Я кошусь на него. Он ведет нечестную игру. Провоцирует меня. – Не сказала бы, если не считать того, что…

Его черный глаз отвечает мне тем же, густые ресницы отбрасывают тень на нижнее веко. – Если не считать чего?

Хватка на шее становится еще крепче. Что-то не так. Я чувствую себя странно. Внезапно – настороже. Словно сейчас должно что-то случиться. Проблема в том, что я не понимаю: это случится рядом со мной или прямо… со мной.

– Хелл? – зовет Арес. – Всё путем?

Мой взгляд скользит по его подтянутым мускулистым рукам, вниз к запястьям и венам на кистях. Он начинает барабанить пальцами левой руки по столешнице, и я слежу за этим движением, почти загипнотизированная. Когда он поворачивает руку ладонью вверх, я замечаю пятнышко на запястье. Оно маленькое, но с такого расстояния я отчетливо вижу его форму. Родинка. В виде… Похоже на две деформированные ягодки, соединенные сверху.

Первая мысль – две вишенки.

Я не помню такой родинки на запястье Ареса.

Я знаю это наверняка, потому что когда в Греции он показывал мне наброски в своем блокноте, я не могла не рассматривать его руки. Тонкие, костистые пальцы, бледная тыльная сторона с проступающими косточками и вздувшаяся вена справа. Коротко и чисто подстриженные ногти и мозоль на среднем пальце – должно быть, от того, как долго он держит карандаш.

Я замечала и бледную кожу на его запястьях – там не было никаких родинок.

Арес зовет меня снова, на этот раз более раздраженно. Стоит мне встретиться с ним взглядом, как то же дурное предчувствие, что и раньше, перехватывает дыхание.

Не знаю, почему я это говорю, но слова вылетают сами собой. Срываются с губ, и я уже не могу их забрать назад.

– Ты не Арес.

Арес хмурится, недоуменно приоткрыв рот. – Чего, прости?

– Ты не Арес, – повторяю я, уже менее уверенно.

Я что, веду себя как сумасшедшая? Неужели я захмелела всего от двух глотков?

– И кто же я, по-твоему? – Он указывает на свое лицо и придвигается ближе, предлагая изучить его в упор. Я не отстраняюсь, наоборот – принимаю вызов.

В его лице каждая черточка на своем месте.

У Ареса есть близнец, о котором мы ничего не знаем и который может быть где угодно. Каковы шансы, что он последовал за нами в Мексику?

Либо у меня паранойя, либо этот парень – не Арес. Я почувствовала что-то странное, как только он сел рядом. Может, я ошибаюсь, а может – я права.

– Почему ты называешь меня «Хелл», а не обычным прозвищем?

Он ухмыляется. – А, так тебе нравится, когда я зову тебя «Деткой».

Я резко отшатываюсь, задевая табуретом женщину слева. – Жаль только, что прозвище другое.

Его ехидная ухмылка держится еще несколько мгновений, а затем начинает меняться, пока губы не вытягиваются в прямую линию. Лицо не становится злым, скорее… безразличным, почти разочарованным, если я правильно считываю эмоции.

– Черт, точно. Это Хейвен Коэн он называл «Деткой». А ведь я пометил себе… – бормочет он под нос.

Так. Без паники. Я сижу перед близнецом Ареса.

Само по себе известие о его существовании было шоком. Встретить его вживую – еще абсурднее. Но то, что среди всех он пришел искать именно меня…

Вот это меня пугает не на шутку.

– Ну и какое же прозвище дал тебе мой братец? Я рад, что он не зовет тебя «Деткой». – Он изображает пальцами кавычки. – Это было бы ужасно, не находишь?

Я цокаю языком. – Ты не получишь ответа. Это будет лишняя информация для тебя, которой ты явно не должен владеть. Ты можешь использовать её в будущем, так что мое молчание – моё преимущество.

Он улыбается. – О, так ты не дура.

Слишком поглощенная изучением его лица, я пропускаю его слова мимо ушей. – Черт, да вы же идентичны, – вырывается у меня.

Они и впрямь одинаковые. Ладно, мы знали, что они монозиготные близнецы, но этот парень… он настолько похож на Ареса, что это вполне может быть розыгрышем. Вдруг это всё-таки Арес и он просто меня разыгрывает?

Он снова изображает пальцами кавычки. – «Идентичны», – принижает он значение слова с нарочитым драматизмом. – У меня-то оба глаза видят. Я просто постарался на славу с этой повязкой. И под его стрижку подстроился, и под шмотки.

Не знаю, что и ответить. Теперь, когда я присмотрелась, на нем и впрямь те же штаны и та же футболка, что на Аресе. Невероятно. Кто его… «дрессирует»? Дед? Или Танатос с Цирцеей?

– Зачем ты здесь? И почему пришел именно ко мне?

Бармен ставит перед ним стакан кока-колы с неоново-желтой соломинкой. Он в несколько глотков выпивает половину и издает довольный звук. – Я уже не первый месяц собираю инфу про Ареса Кейдена Лайвли и продолжаю это делать. Мне это пригодится в будущем, чтобы завершить первоначальный проект.

– Какой еще первоначальный проект?

Он пожимает плечами. – Занять его место.

Я прищуриваю глаза, превращая их в две узкие щелочки. Пьяный парень, фальшиво завывающий какую-то песню, проходит у меня за спиной и задевает плечом, исчезая и даже не извинившись.

– Занять его место? – переспрашиваю я.

– Тебе стоит ценить время, которое у тебя осталось с моим близнецом, Детка, и перестать притворяться, будто он тебе не нравится. Это могут быть твои последние недели с ним.

– Ты хочешь сказать, что…

Он кивает. – Помни, Геракл совершил свои подвиги, но в итоге всё равно умер. Жена отравила его, испугавшись, что он влюбится в другую; действие яда было настолько невыносимым, что Геракл бросился в пламя погребального костра, чтобы прекратить мучения и поскорее сдохнуть. – Он кривится. – По крайней мере, это одна из многочисленных версий мифа.

Каждая мышца в моем теле каменеет, а слова близнеца гулким эхом отдаются в голове.

– Знаешь, какой это штамп – иметь злого близнеца, который жаждет твоей смерти? Буквально скучнейшая вещь в мире; на твоем месте я бы чувствовала себя идиоткой, вынужденной играть эту роль.

Оскорбить его в лоб – единственный способ отвлечься от того, что прозвучало как явное предзнаменование смерти.

Он выгибает бровь и выставляет ладони перед собой. – Но я не злой. Я лишь сказал тебе правду: Арес умрет после испытаний. Неужели никто из вас до сих пор этого не понял? Игры – это его Чистилище, шанс на искупление, и как только они закончатся, закончится и его пребывание на Земле. Оттуда ему откроются врата Ада.

– У вашей семейки, помимо проблем с игроманией, есть еще одна – гигантская: вы свято верите, что имена греческих богов делают вас самими богами. Но это так не работает. – Я чеканю каждую фразу, подчеркивая их значимость и слегка подаваясь в его сторону.

Кажется, ни одно моё слово его не задевает.

– Я добрый. Настолько добрый, что предупредил тебя. Разве этого мало?

– Твоё определение «доброты» весьма специфическое. – Я изображаю пальцами кавычки, в точности как он до этого.

– Я не организовывал никаких игр и не собираюсь, – обещает он. – Всё это – воля Урана. Неужели ты не врубаешься? Он хочет сделать меня новым Аресом, заменить внука, который с самого начала создавал проблемы.

– Заменить?

– Так будет лучше для всех. Включая меня. Наконец-то у меня начнется нормальная жизнь.

Его речи настолько пугающие, что я лишаюсь дара речи. Как ни стараюсь, не могу выдавить из себя ни звука. Я думала, Уран Лайвли – сумасшедший, но это, пожалуй, выходит далеко за рамки безумия. Я слышала рассказы о его сыне, Кроносе, и по сравнению с ним Уран теперь кажется мне душкой.

Близнец встает и достает бумажник из заднего кармана брюк. Он кладет на стол две банкноты, придавив их пустым стаканом.

– Его жизнь была куда краше моей, и всё же он всегда вел себя как неблагодарный подонок. Вы все должны радоваться, если он сдохнет. Меньше проблем. Меньше драм. Меньше страданий.

Я порываюсь возразить. Хочется защитить Ареса, замолвить за него словечко. Я вижу, как он меняется с того дня, когда я его встретила. Конечно, характер никуда не делся, и с ним тяжело совладать, но он взрослеет.

– Как тебя зовут?

Он вздыхает. – Какое же в этом удовольствие – взять и сразу выдать тебе своё имя?

Нужно удержать его здесь. Воспользоваться этой встречей, чтобы засыпать вопросами, которые роятся в голове. – Мы уже встречались, или это первый раз? – Я задаю вопрос, который пугает меня больше всего.

Раз он – точная копия Ареса, кто даст гарантию, что он не внедрился к нам давным-давно, выдавая себя за него? И кто знает, сколько раз это случалось. Он облизывает губы.

– Не знаю. Тебе понравился поцелуй на пляже?

Я резко отшатываюсь – так сильно, что едва не валюсь на пол. Он подается вперед, подхватывая меня за плечи. И тут же отпускает.

– Да шучу я, расслабься! – гогочет он.

– Ни хрена не смешно, – цежу я сквозь зубы.

Он хлопает меня по затылку, как послушного щенка, который только что выполнил команду хозяина. – Спокойно, Хаз, это наша первая встреча. И ты первая, кто меня узнал. Но на будущее советую повнимательнее приглядываться к тому, кто перед тобой стоит.

– Занимайся своими делами и не смей вмеш…

Близнец Ареса кладет руку мне на предплечье, мягко сжимая его и прерывая мою жалкую угрозу.

– Скажи ему, пусть готовится к следующему, четвертому испытанию. Это будет последнее из простых, перед финальной триадой игр.

Когда я возвращаюсь в номер, то натыкаюсь на Ареса. На настоящего Ареса.

Я врезаюсь в его широкую твердую грудь, и его руки подхватывают меня за бедра, осторожно отодвигая. – Смотри, куда идешь, Гений, – шепчет он.

Его голос – бархатистый и спокойный, но в нем сквозит то же напряжение, что чувствую я. Я знаю наверняка: мы оба думаем о том ночном поцелуе на пляже.

– Прости, – бормочу я. Я разрываюсь между смущением из-за поцелуя и адреналиновым желанием вывалить на него новость о том, что я только что познакомилась с его близнецом.

Но сделать это нужно в присутствии всей семьи.

– Почему ты на меня не смотришь?

Когда я вскидываю голову и вглядываюсь в его лицо, моё внимание переключается на другую деталь. На нем банный халат и тапочки.

– Ты в таком виде выходил?

Он замирает. Оглядывает себя, будто только сейчас осознал, что только что вышел из душа. – Я… Да, да. Я был… В… Потому что… Потому что…

– Я не прошу оправданий, – успокаиваю я его, прежде чем он впадет в панику. – Просто хотела убедиться, что ты в курсе.

Что-то в его лице меняется. На смену начальной тревоге приходит расслабленность, почти облегчение. Его тонкие вишневые губы растягиваются в усмешке. – Ты просто невыносима.

Но в его словах нет и тени раздражения.

– О как?

– Я тут пытаюсь забыть твои губы на моих, заставляю себя не думать об этом, чтобы не мучиться, а ты выдаешь такие милые фразочки и всё портишь. Ты несправедлива, знаешь?

Я чувствую, что краснею, и надеюсь, что мне это только кажется. – Несправедлива?

– Когда мне нравилась Коэн, всё было проще. Она была занудной любопытной занозой, которая умела бесить. С тобой так не получается.

Он сейчас напоминает капризного ребенка.

Я сдерживаю улыбку. – Понимаю.

Он внезапно становится серьезным, и его рука рассеянно касается махровой ткани белого халата. На нем синими нитками вышит логотип отеля. – У нас в номере ванна. Я не могу в ней мыться, – шепчет он. – С тех пор как мы приехали, я хожу к брату, к Зевсу, у него в номере душ. Я как раз был у него.

Ох. Точно. Я и сама гадала, как он будет справляться с ванной, но случая обсудить это не подвернулось.

– Это нелепо, я знаю, знаю… – бормочет он, обходя меня, чтобы скрыться в спальне.

Я выжидаю несколько секунд, прежде чем пойти за ним. Он сидит, уставившись в пустоту. Он откинул капюшон халата, и тяжелые капли срываются с мокрых прядей волос.

Я сажусь рядом с ним. – Это не нелепо.

– Да, нелепо.

– Арес.

– Скажи мне что-нибудь, чтобы я отвлекся. Пожалуйста. Что угодно, – шепчет он.

Его рука несмело движется по покрывалу, пока не касается тыльной стороны моей ладони.

Я лихорадочно перебираю мысли в поисках чего-то, что можно ему рассказать. Чего-то, что заставит его забыть о неловкости и поможет почувствовать себя лучше. В итоге я решаю открыться и доверить ему то, что вызывает такие же чувства во мне.

Исповедь за исповедь.

Одна из моих сказок, которой я ни с кем не хотела делиться после того, как несколько лет назад их нашла мать.

«Жил-был мир, состоявший из цветных клякс. Красных, синих, зеленых, лазурных, лиловых, оранжевых… всех возможных оттенков. Кляксы одного цвета обычно держались вместе и порождали такие же маленькие кляксы. Так было заведено с начала времен, и так всё и продолжалось».

Губы Ареса внезапно приподнимаются в улыбке.

«Но однажды случилось немыслимое. Две синие кляксы влюбились друг в друга, но от их союза родилась маленькая красная клякса. Родители были поражены этой аномалией и днями напролет гадали, как это исправить и сделать её такой же, как они. В конце концов они решили попробовать отдать ей немного своего цвета в надежде, что он пропитает её насквозь и она станет синей. Но когда синий встретился с красным, он закрасил его лишь частично, создав грязный оттенок – смесь цветов, от которой стало только хуже. Родители были в еще большем отчаянии, а маленькая клякса начала задаваться вопросом: почему они не могут принять её такой, какой она родилась? Неужели они её не любят? Неужели ей обязательно нужно стать синей, как они, чтобы получить хоть каплю тепла? Неужели они никогда не успокоятся, пока она не посинеет?»

Я делаю паузу, чтобы перевести дух.

««Мама, папа, почему я должна быть такой же, как вы?» – спросила она их однажды, пока те снова спорили, как решить проблему. «Потому что ты наша дочь и должна идти по нашим стопам. Ты не можешь быть другого цвета, ты должна быть синей, как мы». – «Я ваша дочь, но разве я не могу иметь своё лицо? Почему я не могу просто быть на вас похожей, но выбирать свой путь?»»

Я делаю паузу, чтобы набрать в легкие воздуха.

«Родители и слышать ничего не хотели. Они продолжали время от времени вливать в неё свою суть в надежде, что синий поглотит весь её красный. Долгое время они пытались погасить её цвет, который ей самой, вообще-то, даже нравился. Клякса начала чувствовать себя дефектной; начала ненавидеть свой красный цвет, потому что родители видели в нем лишь ошибку, которую нужно исправить».

«И вот однажды утром она вышла из дома и побрела по городу. Большие кляксы держали за руки своих детей, клякс поменьше, и все они были одинаковых цветов. Почувствовав себя еще несчастнее, она долго бродила по улицам, пока не наткнулась на черную массу. Та сидела на скамейке и выглядела такой грустной и одинокой, что клякса не смогла пройти мимо и робко поздоровалась. Черная масса сначала просто кивнула, но когда заметила синее пятно, смешавшееся с красным и создавшее грязный развод, она спросила: «Они и тебя пытались перекрасить?» После согласного кивка и краткого рассказа о том, что происходит в семье, черная масса вздохнула. «Со мной случилось то же самое. Как думаешь, почему я стала черной в мире цветных клякс? Я позволила другим пропитать меня, позволила им пачкать меня своими цветами, позволила им диктовать, что я должна делать, что говорить и как думать, лишь бы соответствовать их сути. Я стала настолько невосприимчива к чужим манипуляциям, что вся эта мешанина цветов превратилась в угольную черноту. Они дали мне так много своего, что стерли мой настоящий цвет, мои мысли и мои страсти. Они превратили меня в мертвую черную лужу. И эту грусть, которую я ношу в себе, мне уже не стряхнуть. Поэтому берегись, чтобы с тобой не случилось того же, поняла? Храни свой красный цвет ярким, как никогда прежде»».

«Красная клякса, тронутая рассказом черной, кое-что придумала. «Отдай мне немного своей грусти, запятнай меня своей чернотой, а я отдам тебе частичку своего красного. И обещаю, что больше никогда не позволю никому меня изменить». Так они обменялись цветами: немного счастья на немного грусти, немного черного на немного красного. К черной кляксе вернулся цвет, и она нашла в себе силы начать всё заново. А красная клякса обрела смелость быть собой. Никто и никогда больше не сможет погасить в ней красный».

Когда я заканчиваю, мне кажется, что я говорила целую вечность. Арес молча наблюдает за мной, и первое, что я замечаю – он расслабился.

На его лице читается уйма вопросов – вопросов, которые я угадываю, даже когда он не облекает их в звуки.

– Я люблю писать… обо всем понемногу. Мечтаю дописать роман, но когда вдохновение пропадает и сюжет не идет, я сочиняю сказки. Эта – одна из моих любимых.

Он улыбается. – Я так и понял, что это дело рук твоего умного котелка. Как и то, что красная клякса – это ты.

Эта его проницательность выбивает меня из колеи. – Я?

– Ну да. Твои родители, «синие», заставили тебя выбрать точные науки, как и у них, верно? Но ты рождена для гуманитарных.

– Ты помнишь, что я рассказывала тебе тогда?

Он наклоняет голову, глядя на меня почти с нежностью. – С чего бы мне это забывать?

Не знаю. Люди забывают большую часть того, что слышат. Слышат все, слушают – единицы.

– Очень милая сказка, Хелл, – шепчет он. – Но кое-что мне в ней не нравится.

Моё сердце замирает. Я никогда и ником не даю читать то, что пишу. Слишком боюсь услышать, что у меня нет таланта, что моё писательство – пустая трата времени и никому не интересно. Боюсь узнать, что я бездарна в том, что люблю больше всего на свете.

– Может, метафора с цветными кляксами? Согласна, звучит по-детски, но это же сказка. Или что-то не сходится? Может, диалоги… – я начинаю тараторить, отчаянно пытаясь найти изъян, который заметил Арес.

Он качает головой и перехватывает мои руки своими, пытаясь меня успокоить.

– Нет, Хелл. Плохо в этой сказке то, что она несет посыл, которому ты сама не следуешь.

Ох. Будто гора с плеч свалилась. Я глубоко вздыхаю. – Всё не так просто.

– Ты же помнишь Афродиту?

Вопрос застает меня врасплох, тем более я не понимаю, какое отношение она имеет к нам двоим.

– Да, конечно. А что?

– Она училась на психолога, хотя всегда мечтала заниматься астрофизикой. Её отец Кронос, мой дядя…

– Тот самый, чей гроб ты подпалил?

– Технически я поджег гроб. Но да, он самый, – он довольно ухмыляется: воспоминание о той выходке, кажется, его забавляет.

– Ясно.

– Так вот… – Он снова становится серьезным. – Дядя никогда не позволял ей поступать на астрофизику. Твердил, что это мужская специальность, и считал, что Афродите не хватит мозгов для такой науки. Она так и не решилась взбунтоваться по-настоящему и потратила годы на то, что не любила. А когда нашла в себе силы, было уже слишком поздно. И я не думаю, что твои родители безумнее Кроноса Лайвли.

Судя по рассказам об этом человеке… нет. Мои мать и отец по сравнению с ним – святые люди, хотя это и не достижение. Но это всё равно нелегко.

Иногда приходится подстраиваться под форму сосуда, в который тебя поместили. Кому-то везет выбрать форму по душе, а кому-то приходится ужиматься, чтобы хоть как-то втиснуться.

Я всегда была как песок. Куда насыплешь, там и лежу. Даже если мне плохо, даже если я ненавижу каждую секунду, проведенную там. Я знаю, что это неправильно, но каждый раз, когда я пытаюсь подать голос, меня затыкают.

Я не могу объяснить это Аресу. Он сильнее меня. И его окружают сильные женщины, такие как Хейвен Коэн и Афина Лайвли. Они не песок, они – железобетон. Они не подстраиваются, они сами выбирают себе подходящую форму. А если не находят – строят её сами.

Он решит, что я слабачка.

Арес вздыхает. – Спасибо. Ты мне правда помогла.

Когда я разворачиваюсь, чтобы уйти, его рука обхватывает моё запястье и заставляет остановиться. Мне страшно оборачиваться, потому что я чувствую – он гораздо ближе, чем был секунду назад.

– Повернись, Хелл.

Я повинуюсь, сама не зная почему. Лицо Ареса в нескольких сантиметрах от моего.

– Да?

– Может, тебе покажется, что сейчас не лучший момент обсуждать вчерашний поцелуй на пляже, но раз уж я всё равно показал свою уязвимость, то пойду до конца…

Его большой палец гладит тыльную сторону моей ладони, и его теплое дыхание касается моего лица. – Мне до смерти понравилось тебя целовать, Хелл. Намного больше, чем я мог вообразить. И я даже боюсь представить, что я почувствую, когда ты сама поцелуешь меня.

Будто движимая какой-то неосознанной силой, я придвигаюсь к нему. Хватило бы малейшего движения, чтобы коснуться его губ.

– Кто сказал, что я когда-нибудь тебя поцелую, Арес?

Его рука ложится мне на поясницу и легким нажатием прижимает моё тело к его телу.

Его грудь твердая, но теплая, и кончики его пальцев барабанят по моей спине под футболкой. У меня не хватает сил вымолвить ни слова – я в плену его прикосновений и парализована чернотой его зрачков.

– Поцелуешь, – отрезает он. Арес изгибает губы, а затем прикусывает нижнюю. – Только… не заставляй меня ждать слишком долго, Гений. Пожалуйста.