Текст книги "Игра Хаоса: Искупление (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 50 страниц)
Две руки отрезают мне путь к отступлению, упираясь в мраморную столешницу. Жар чужого тела нависает надо мной, я чувствую дыхание на своей шее.
– Ты закончила? – шепчет голос Ареса мне в самое ухо.
Его губы так близко, что шевельнись я хоть на миллиметр – и они коснутся моей кожи. Я вздрагиваю и резко вскидываю голову.
Отражение в зеркале не лжет. Арес склонился надо мной, заключая в кольцо захвата, который, не касаясь меня физически, будто прошивает током каждую молекулу моего тела.
Он тоже поднимает взгляд, и наши глаза встречаются в зеркале. Он в ярости. Нет, «в ярости» – это слабо сказано. Он просто дымится от злости. И я в упор не понимаю, почему.
– Повторяю, Фокс: ты закончила? – чеканит он каждое слово, выплевывая их как оскорбление.
– Закончила что?
– Наслаждаться обществом парня, которого я выбрал только для того, чтобы позлить тебя, – шипит он. – Всё должно было быть иначе. Не по плану. Прекращай.
С одной стороны, меня это забавляет – всё это донельзя инфантильно. С другой – бесит.
– Арес, что, черт возьми, тебе от меня нужно?
Запах его парфюма щекочет ноздри, а от его дыхания на моей шее ладони мгновенно становятся влажными.
– Много чего. Для начала – хочу, чтобы ты повернулась.
Не знаю, почему я иду у него на поводу, но я подчиняюсь. Он же, со своей стороны, задачу мне не облегчает. Он не двигается ни на йоту, и когда я поворачиваюсь, мое бедро сталкивается с его низом живота. Арес резко зажмуривает глаз и шумно выдыхает.
Лицом к лицу всё становится еще хуже. Мне не нравится то, что я чувствую. Не нравится, потому что в этом нет ничего негативного. Это непрерывный разряд, который прошивает позвоночник и пускает вразнос любую способность рассуждать здраво. Это не то привычное чувство, которое я обычно испытываю рядом с Аресом: фрустрация, злость или раздражение.
Я выставляю ногу, пытаясь обойти его, но он пользуется образовавшимся просветом и вклинивает свою ногу между моих, блокируя меня окончательно. Волна жара обдает всё тело.
– Я еще не закончил.
– Арес…
– Посмотри мне в глаза. – Пауза. – В глаз, ладно.
Даже в такой момент он не может не быть придурком. А я еще хуже, потому что никогда не могу сдержать смех, который он у меня вызывает. Пытаюсь взять себя в руки и нацепить серьезную мину, максимально отстраненную.
– Лиам симпатичный. Ты сам его выбрал, как мне сказала Харрикейн. Если теперь у тебя с этим проблемы – это твои личные траблы, решай их сам.
Он выгибает бровь, и в то же мгновение его тонкие губы цвета спелой вишни растягиваются в усмешке. – А я как раз и собираюсь решить их с тобой, Хелл.
– Давай вернемся в зал.
Рука Ареса взлетает к моему бедру и удерживает меня, прижимая к краю раковины. Его нога подвигается еще ближе, и то, что на мне юбка, лишь упрощает контакт между тканью моего белья и его джинсами.
– Разве не ты меня ненавидел за то, что я выдала твой секрет Танатосу? Не ты хотел отомстить? Так почему ты здесь? Зачем притащил меня на это нелепое свидание?
– Потому что… – пробует он. Запинается. Тихо матерится. – Потому что я… Потому что…
– Тебе картинку нарисовать? Может, так будет проще объяснить?
Это последнее, что мне стоило говорить. Подушечки его пальцев впиваются в ткань платья, напоминая о том, как он делал это в ванной в ту ночь, когда я обрабатывала его глаза.
– А ты? Почему ты заботишься обо мне, капаешь мне лекарство, а потом отдаешь все лавры другой?
Вопрос застает меня настолько врасплох, что я не успеваю скрыть изумление. Я чувствую, как на лице проступает виноватое выражение. – Что, прости?
– Пока я слеп, ты еще и оглохла в придачу?
– Я не понимаю, о чем ты. Я ничего не делала.
Он склоняет голову набок; на губах – улыбка дьявола-искусителя, чья игра сулит тебе лишь крах. В ней всегда побеждает только он.
– Ах, нет? А я вот отчетливо помню, как твои пальцы массировали мне веки после капель. Ты делала именно так…
Рука, лежавшая на боку, скользит к бедру. Мне приходится подавить стон, когда он приподнимает подол платья, обнажая приличный участок кожи. Он обхватывает мою ногу, и подушечка большого пальца начинает вычерчивать круги. Он в точности повторяет те же движения, что я делала на прошлой неделе.
Я перехватываю его руку, накрывая своей, и блокирую палец. – Убери её, – приказываю я дрожащим голосом.
Арес опускает голову, глядя на наши руки. – Ты уверена, что подобрала верное слово? Потому что ты не убираешь её, а подталкиваешь выше.
Я тоже опускаю взгляд и в ту же секунду хочу провалиться сквозь землю. Он прав. Я сама толкаю его руку всё выше, к самому краю моих слипов.
Я отбрасываю его руку резким жестом и одергиваю юбку, отчаянно стараясь не смотреть ему в лицо.
Арес снова становится серьезным, хотя по его лицу пробегает тень – вспышка чистой муки, искажающая черты. Его дыхание становится всё более тяжелым.
– Он сказал «навсегда». Наречие было именно таким.
Что?
– Он сказал «окончательно», – повторяет он, будто читая мои мысли. – Доктор. Про мой глаз. – Он указывает на тот, что под повязкой. – Я продолжаю твердить остальным, что это они ослышались, что он сказал «временно». Но правда в том, что я навсегда потерял зрение на левом глазу. Это не временно. Я его потерял. Он больше не будет видеть, Хелл.
Передо мной вдруг оказывается беззащитный ребенок. Ни следа от того Ареса – заносчивого, провокатора, придурка и язвительного типа на грани фола. Это раненый ребенок. И у меня нет слов, чтобы ему стало легче, как бы отчаянно я их ни искала.
– Мне жаль, Арес. Я заподозрила неладное, когда увидела, что ни прохладная вода, ни капли не помога… – Я слишком поздно осознаю свою ошибку.
– Так это всё-таки была ты, – обвиняет он. – Откуда бы ты еще знала про воду и капли? Это ты меня лечила.
Я судорожно сглатываю. – Нет. Мне Харрикейн рассказала. Оттуда и знаю.
– Посмотри мне в лицо и соври еще раз.
Я исполняю его просьбу, вскипая от того, как он продолжает меня изводить. – Это была не…
Арес подается вперед, и наши животы соприкасаются. – Скажи мне правду.
– Почему тебя это так колышет? Зачем тебе знать? Что это изменит? – кричу я, окончательно сорвавшись. – Разве не лучше думать, что это была Харрикейн?
– Нет! – отрезает он, тоже повышая голос. Его грудь вздымается всё чаще. – Потому что мне нужно, чтобы ты дала мне повод простить твоё предательство! Мне нужно, чтобы ты была хорошей – тогда я смогу забыть о том, что ты сделала, и не буду чувствовать себя идиотом каждый раз, когда мне захочется к тебе прикоснуться!
То, какой оборот принял разговор, на мгновение лишает меня дара речи. Он трясет головой и умолкает. Я считаю секунды, пока он стоит, нависнув надо мной, неподвижный, как статуя.
Шестьдесят две. Минута.
– Хелл… – шепчет он наконец.
– Да?
– Я не могу тебя ненавидеть. И это сводит меня с ума. – Фраза эхом отдается в тишине комнаты.
– Это твои проблемы, не мои.
Он тихо смеется, и от этого хриплого звука у меня по шее бегут мурашки. – Терпеть тебя не могу.
– Это тоже не мои проблемы, – отвечаю я с мимолетной ухмылкой.
Кончики его пальцев начинают выстукивать дробь по моему бедру. Он приоткрывает рот, кончик языка на миг увлажняет верхнюю губу и снова исчезает.
– Это неправда, ты же…
– Ты во мне ошибаешься, – шепчу я ему холодно. – Я выбираю доброту, всегда, потому что я в неё верю. Но это не значит, что я прогнусь под чужую злобу. В девяноста девяти процентах случаев я выбираю молчание, но это не значит, что я не умею кричать так, чтобы меня услышали. – Я упираюсь ладонями в его грудь и решительно отталкиваю. Застигнутый врасплох, Арес отшатывается, освобождая меня из плена своего тепла.
– Хелл… – пробует он.
– Возвращаемся к Харрикейн и Лиаму, – прерываю я. – Если тебе правда нравится моя подруга, я за неё рада. Потому что Харрикейн от тебя без ума, Арес. И плевать, какой ты козел со мной, плевать, что ты со мной не разговариваешь или ненавидишь. С ней ты должен быть нормальным человеком. Не «сойдет», не «на троечку», а идеальным, на высший балл. Понял меня? Ты не должен быть шестеркой или даже крепкой семеркой – только на десять из десяти. Ты меня услышал? С этого момента ты завязываешь со своей хернёй и ведешь себя с ней достойно.
Арес замирает, руки по швам. Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что костяшки белеют. – Ладно.
– Пошли.
– Хелл.
Я стою к нему спиной. Рука на дверной ручке. – Что?
– Иногда я перегибаю с высказываниями, я знаю. Но я не всегда на самом деле думаю то, что говор…
– Как раз-таки думаешь, – отрезаю я, не давая ему договорить. – Хватит этих дешевых клише, Арес. Мы всегда думаем то, что произносим. Даже в словах, вылетевших случайно, есть доля правды.
– Я серьезно. У меня не получается выражать то, что я чувствую, – продолжает он жалобным тоном. – Хелл, клянусь. Как бы я ни старался, я не могу объясниться.
Не будь доброй, Хелл. Не будь мягкой. Хотя бы сегодня ночью Арес этого не заслуживает.
– Твоя боль – не оправдание для того, чтобы делать жизнь других еще более жалкой, чем твоя собственная, – шепчу я.
Проходит несколько затянувшихся мгновений. По шуму шагов я понимаю, что он подошел к двери, но держится на безопасном расстоянии. В кои-то веки он поступил правильно. Если поднапрячься, у него тоже получается.
– Наверное, лучше, если ты выйдешь первой. Я подожду пару минут, – говорит он.
Я киваю и пулей вылетаю из туалета. Шум заведения и осознание того, что я больше не наедине с Аресом, приносят огромное облегчение. На сердце становится легче. Одним грузом меньше. И всё же… тонкий голосок в голове шепчет, что это не конец. Что мне станет хуже, это лишь вопрос дней, если не часов. Ад только начинается.
Вернувшись к Лиаму и Харрикейн, я замечаю, что людей за столом прибавилось. Рядом с Лиамом сидит парень, и вид у него явно не в своей тарелке.
– О, Хейз. Пока тебя не было, мы встретили мистера Зевса. Ты же его знаешь? Это брат Ареса, – представляет его Лиам.
Мистер Зевс едва заметно машет рукой и выдавливает натянутую улыбку. – Привет, Хейз. Как дела?
И он туда же? Похоже, все Лайвли коллективно решили называть меня «Хейз». Только Арес упорствует со своей «Хелл».
– Присоединишься к нам? – интересуюсь я.
Лиам хмыкает и указывает куда-то мне за спину. – Вообще-то он здесь, чтобы шпионить за нами вместе с остальным семейством. Судя по всему, Арес на свидании – это из ряда вон выходящее событие в семье Лайвли.
Повернувшись туда, куда он указал, я оглядываюсь. За столиком в самом дальнем углу сидят шесть человек. Рыжая шевелюра Хейвен Коэн сразу бросается в глаза. Рядом с ней – золотистые кудри Гермеса, который, поймав мой взгляд, тут же притворяется, будто ест салат руками.
Слева от Хейвен сидит Хайдес.
Напротив них – Поси, Гера и… женщина постарше с каштановыми волосами, спадающими мягкими волнами. Она смотрит на меня в упор, дерзко, с легкой усмешкой.
– Я… – начинаю я.
– Какого дьявола они тут забыли? – восклицает Арес у меня за спиной. Он сверлит свою семью взглядом, в котором смешались раздражение и злость. – Господи, да тут даже моя мать!
Мать? Ладно, теперь мне по-настоящему любопытно. Это точно та женщина, которую я не узнала. Братья Лайвли все как на подбор красавцы, но она – просто невероятная. Должно быть, это семейное требование.
– Привет, сокровище!
Мать Ареса кричит во всё горло, заставляя обернуться других клиентов.
– Привет, мам… – отвечает он, заливаясь краской.
Несмотря на это, я замечаю нежную улыбку, полную любви, которую он адресует ей, когда думает, что никто не видит. Мать Ареса активно машет Харрикейн, и та, забавляясь, машет в ответ.
– Так это та самая знаменитая Хелл, о которой ты мне рассказывал? Она еще красивее, чем я представляла!
Общая реакция была бы уморительной, если бы я сама не оказалась в центре этого недоразумения. Гермес прыскает колой прямо в лицо и на футболку Посейдону. Хейвен резко отстраняется, а Хайдес громко матерится.
У меня за спиной Зевс шепчет: – Эта семейка доведет меня до нервного срыва.
Я спешу сесть на место, старательно избегая голубых глаз Харрикейн. Не хочу видеть её разочарование.
Арес с матерью о чем-то переговариваются в метре от стола, а я ковыряю уцелевший листик салата, прилипший к краю тарелки.
Харрикейн встает и идет навстречу Аресу. Мать представляется ей как Тейя и крепко, тепло обнимает. – Прости за этот конфуз, я, должно быть, перепутала имена! Ты чудесная, просто картинка. Уверена, что хочешь встречаться именно с моим сыном?
– Ваш сын ведет себя просто образцово, клянусь вам.
Арес обнимает её за плечи. Тейя подается ближе, напустив на себя притворно-угрожающий вид.
Хотя, если честно, я бы не стала с полной уверенностью утверждать, что он притворный.
– Не надо мне «выкать», я же не старуха. Ты меня вообще видела?
Харрикейн выглядит напуганной, и Арес успокаивает её, объясняя, что мать просто шутит.
Я тихонько посмеиваюсь про себя, всё так же не сводя глаз с латука. Рядом со мной Лиам и мистер Зевс о чем-то жарко спорят. Они обсуждают вещи и людей, о которых я не имею ни малейшего представления, поэтому, как бы я ни старалась придумать способ вклиниться в их разговор, у меня ничего не выходит.
Я вздыхаю и оставляю эту затею.
Кладу вилку на салфетку и достаю кошелек из рюкзачка. Нет смысла здесь оставаться. В любом случае, уже одиннадцать.
– Пока, ребят, я пойду, – обращаюсь я к Лиаму и мистеру Зевсу.
Ни один из них не отвечает. Наверное, я сказала слишком тихо.
Я спешу к кассе, где молча оплачиваю свой салат с куриной грудкой на гриле.
В ожидании чека я решаюсь бросить взгляд в сторону нашего столика. Может, мне стоит вернуться, заговорить погромче и втиснуться в беседу?
Я могла бы даже подсесть к Посейдону и поближе познакомиться с Хайдесом, Хейвен и Гермесом.
Но как бороться с тревогой, которая мертвой хваткой вцепляется в горло, стоит мне только попытаться сделать шаг в их сторону?
– Ваш чек, – окликает меня кассир.
Я рассеянно забираю его и пулей лечу к выходу.
Когда мои ноги касаются тротуара, я чувствую облегчение. И, возможно, легкую грусть. Я смотрю сквозь витрину заведения. Арес и Харрикейн – они уже выглядят как парочка. Зевс, который доедает салат Лиама и слушает, как тот наверняка в сотый раз рассказывает про Майкла Гексона. Тейя, которая явно в восторге от Харрикейн.
И остальная семья, наблюдающая за этими двумя сценами так, будто это фильм года.
Я улыбаюсь и обещаю себе: возможно, когда-нибудь и я стану частью всего того, за чем сейчас вечно наблюдаю со стороны.
Глава 19
ОТ МАТЕРИ К СЫНУ
Месть – это сквозная тема божественных семейных отношений в греческой мифологии. Эринии (называемые также «Фуриями»), рожденные из крови Урана, когда его сын Кронос оскопил его, олицетворяют возмездие за преступления против родственников и преследуют любого, кто нарушит священные законы семьи.
Арес
Стоит мне переступить порог кафетерия Йеля, как неподалеку чья-то рука начинает активно разрезать воздух.
– Арес, сокровище мое! – вопит моя мать, Тейя.
Я спешу к уединенному столику, который она выбрала, и сажусь напротив. Встречает она меня недовольной гримасой. – Серьезно? Что это за холодность?
Я фыркаю. – Ты заорала на всё заведение, выставив меня на посмешище.
– Значит, это неправда, что ты мамин любимчик? Стесняешься признать?
– Да, я мамин любимчик, и я тебя люблю, но не обязательно рушить мою репутацию, – бормочу я. – В этом университете мы, Лайвли, – устрашающее семейство, которое заправляет аморальными Играми.
Тейя улыбается и, будто и не слышала моих слов, постукивает пальцем по щеке. Я тянусь через стол, чтобы поцеловать её.
– Вот теперь я довольна!
Не могу сдержать улыбку. Обожаю свою мать. За все те страдания, что я хлебнул с биологической мамашей, жизнь решила вознаградить меня таким человеком, как Тейя. Она пододвигает мне блюдце с куском шоколадного торта. Пару вилок она уже успела съесть.
– Нет, спасибо, я только что пообедал, – отказываюсь я.
– А я думала, ты захочешь десерт… – в её карих глазах вспыхивает лукавство, – …если только десерт тебе уже не подала Харрикейн в виде сладкого поцелуя или чего-то побольше. Вы уже переспали?
– Мам, у нас всего второе свидание. И первое наедине. Она из тех, кто не торопит события.
Этим утром мы с Харрикейн снова выбрались в город и пообедали вместе. Как и советовали Поси, Гера и Зевс, я выждал два дня после того двойного выхода, прежде чем написать ей и позвать на второе свидание.
Мы ходили в фастфуд тут неподалеку от кампуса. Ничего серьезного или пафосного. Я не привык проводить слишком много времени с одной и той же девушкой. Особенно если приходится только разговаривать, и нет даже намека на невинные обжимания.
Слава богу, Харрикейн не просекла, что два вечера назад я нагло наврал, затащив всех в «Салатный рай» под предлогом, что поблизости нет фастфудов. Конечно, они были – как резонно заметил Лиам, мы в Америке. Но этот орган-предатель размером с кулак заставил меня так поступить ради Хелл.
– Ну и как, вы узнали друг друга получше? Сколько вы пробыли вместе? – продолжает Тейя с набитым тортом ртом.
– Часа два. И да, я узнал её лучше.
Моя мать распахивает глаза. Уголки её губ перемазаны шоколадом. Выглядит как ребенок.
– Почему так мало?
Я сверяюсь с часами на запястье. Почти два. Пытаюсь осмотреться. Кафетерий почти пуст, но мое никудышное зрение не позволяет понять, нет ли среди тех фигур вдалеке кого-то знакомого. Не позволяет увидеть, пришла ли уже Хелл.
– Потому что в половине третьего у меня встреча с профессором, – сочиняю я на ходу.
К счастью, я мастерски умею врать. Проблема в том, что люди в курсе, что я прирожденный лжец, и каждое слово, вылетающее из моего рта, нужно делить на два.
Тейя задумчиво кивает. Наверняка взвешивает ту херню, которую я ей сейчас скормил. – Хорошо, сокровище. Но помни: ложь всегда воняет. И сейчас я чувствую просто ужасный запах.
Я нервно барабаню пальцами по столешнице. Дверь кафетерия открывается, и вслед за каким-то блондином появляется знакомое каре Хелл. Не знаю, видела ли она меня, но она идет прямиком к стойке заказывать обед. Полагаю, свой обычный салат.
– В общем, расскажи мне больше о Харрикейн. Она хорошая девушка?
– Да. Пожалуй. У неё реально классная задница. – Я хмурюсь. – Из того, что я смог разглядеть. – Указываю на свой левый глаз под повязкой.
Стоит мне напомнить об инциденте, Тейя в порыве ярости хлопает вилкой по столу. – Пусть Уран молит богов, чтобы сдохнуть от старости раньше, чем он попадется мне на пути. Иначе я вырву ему глазные яблоки и заставлю их проглотить.
Моя мать не слишком спокойно восприняла мою внезапную слепоту. Пока отец, Гиперион, сокрушался и выбрал тактику поддержки, Тейя начала изрыгать проклятия и строить планы по убийству моего деда.
Зевсу пришлось силой удерживать её на диване, пока Гера заваривала ей ромашку. Я почти уверен, что Дионис подмешал туда транквилизатор, потому что мать успокоилась подозрительно быстро. Это воспоминание наталкивает меня на вопрос.
– Кстати, а где папа? Ты одна приехала?
– Он с Хейвен. Ты же знаешь, у твоего отца «синдром спасателя». Переживает, что она еще не отошла от того, что случилось в лабиринте, от предательства отца и этого шрама. Решил воспользоваться случаем и провести с ней время.
Классический Гиперион Лайвли.
– Не удивлюсь, если через неделю он подкатит к ней с бумагами на удочерение, – вставляю я, задумавшись.
Тейя улыбается – она тоже знает, что он на такое способен.
– Возвращаясь к важному, – продолжает она, – я рада, что у Харрикейн классная задница. Но я бы хотела узнать и о её характере. Мне бы хотелось увидеть тебя влюбленным. Остепенившимся. Счастливым. Главным образом потому, что у меня уже сил нет утешать девиц в слезах.
Я чешу затылок и бросаю беглый взгляд на стойку. У Хелл уже в руках тарелка с салатом и кошелек, но она замерла перед витриной с десертами. Я вижу какие-то цветные пятна – значит, там осталось несколько кусков. Она решает, какой купить? Не может выбрать вкус? Или вообще думает, стоит ли его брать?
– Арес? – Тейя щелкает пальцами у меня перед лицом. Едва по носу не попадает.
– А?
– Я задала тебе вопрос. Про Харрикейн. Девушку, с которой ты встречаешься. Но ты, судя по всему, слишком занят, отслеживая движения другой.
Дерьмо. Она заметила Хелл? Как она вообще её запомнила? Видела-то всего раз, минуты пять, не больше.
– Я? Нет. То есть да. Может быть. Погоди, я не помню, что ты сказала. Ты о чем-то спросила?
Мать замирает, а потом заходится колоритным смехом и откидывается на спинку диванчика.
Тейя Лайвли – это стихийное бедствие, та самая искра безумия, которая делает интересными даже самые нудные вещи. Прямолинейная, искренняя, лишенная тормозов. Она – моя идеальная копия, и просто невероятно, что у нас нет кровного родства.
– Арес, я скажу тебе это один-единственный раз, потому что очевидно – ты еще не готов признаться себе в своих чувствах. – Её внезапная серьезность заставляет меня насторожиться. – Спать с девушкой, которая к тебе что-то чувствует, неправильно, и ты делал это много раз. Но там вина была на тех, кто хотел видеть в тебе то, чего ты никогда не показывал. Но встречаться с девушкой, быть с ней милым, пока твое сердце тянется совсем в другую сторону – это куда хуже. Даже если ты не тащишь её в постель. Даже если ты просто целуешь её или придерживаешь дверь. Ты сделаешь ей гораздо больнее. Так что следи за тем, что творишь.
Я застываю, потеряв дар речи, как полный кретин. Тонкий голосок в голове орет, что она права, но второй – безрассудный – шумит гораздо громче и мгновенно его заглушает.
– Я не… – пытаюсь я вставить слово.
Она вскидывает палец, призывая к тишине. – Думаешь, никто не заметил, как ты пошел за Хелл в туалет в том дерьмовом месте, где подают один силос?
– Я не был с ней в туалете. – Даже для моих ушей это звучит фальшиво.
Тейя скрещивает руки на груди и сверлит меня взглядом. – Знаешь, что выпалил твой кузен Гермес, когда ты вернулся через две минуты после Хелл?
– Что-то мне подсказывает, что я не хочу этого знать.
– «Парни, а чё это у Ареса стояк?» – безупречно пародирует она манеру Гермеса.
Я с силой прикусываю губу. Тело Хелл было прижато к моему, как я, черт возьми, должен был остаться бесстрастным? Боже, они что, всё видели? Она же чертовски красивая.
Но не как Харрикейн. Из-за Хелл я и правда подыхаю, как последний придурок.
Я кашляю. – Мое сердце никуда не тянется. Я узнаю Харрикейн. Я пытаюсь стать другим человеком. Харрикейн милая и никогда не говорит лишнего. Она – моя противоположность, а противоположности дополняют друг друга.
Тейя выгибает бровь. И что я опять сказал не так? – Арес, ты сам ни хрена не понимаешь, что несешь. Разберись уже в себе: сядь с хорошей бутылкой водки и хорошенько подумай, что творится в твоей пустой голове. Ладно?
Я вздыхаю. – Ладно, мам.
Она тянется ко мне и легонько щипает за щеку. – Вот и умница, сокровище мое.
Я выдавливаю ухмылку. Пускай я козел, немного социопат, фанат хаоса с невероятной тягой к созданию проблем просто ради того, чтобы позырить на чужую панику; пускай я эгоист, нарцисс, ни разу не душа компании, импульсивный и чертовски красивый – но при этом я маменькин сынок.
Да, Арес Лайвли – маменькин сынок, который тает, когда мать треплет его по щеке и называет «сокровищем».
Тейя возвращает меня в реальность, оборачиваясь к стойке кафетерия. – Я бы съела еще кусочек торта. Там остался последний шоколадный. Если только твоя подружка соизволит его купить. Сколько она еще собирается там стоять столбом?
Я тоже оборачиваюсь. Хелл всё еще там. Я начинаю испытывать странное чувство, которое я бы назвал… «жалость»? Нет, у жалости негативный подтекст. Скорее, я чувствую нежность к этому мелкому существу в мятой и огромной одежде, которая прижимает к себе свой салат и гипнотизирует последние куски торта.
– Её ведь зовут Хелл, так? – Да, а что…
– Эй, Хелл! – вопит Тейя, вскакивая. Она неистово машет руками, отчего все браслеты на её запястьях начинают оглушительно звенеть. – Девушка в синей толстовке Йеля, которая застыла у прилавка! Сюда!
Могу себе представить реакцию Хелл, хоть я и вижу плоховато. Она наверняка превратилась в соляной столп.
– Иди к нам! – зазывает моя мать.
Я хватаю Тейю за запястье, пытаясь её утихомирить. – Мам, ты с ума сошла? Перестань. Не зови её, не надо ей сюда приходить.
Я тарахчу так быстро, что глотаю слова. Тейя садится на место с довольным видом. – Слишком поздно. Она уже идет.
Я не свожу глаз… глаза, ладно, с поверхности стола, пока не чувствую присутствие Хелл совсем рядом.
– Привет, – здоровается Хелл. Почему она вечно говорит так тихо?
– Привет, а теперь можешь проваливать, – бросаю я, всё еще задетый тем, как она унизила меня в туалете пару вечеров назад.
– Я не с тобой здоровалась, а с твоей матерью, – парирует она. Она улыбается Тейе, а та в ответ сияет с удвоенным энтузиазмом.
– Знай: я обожаю тебя за то, что ты не стала мне «выкать».
Только этого не хватало – чтобы эти две спелись и начали дружить.
– Почему бы тебе не сесть с нами пообедать? Мы составим тебе компанию, – предлагает мама.
– Я думаю, она вполне может поесть где-нибудь в другом мес… – начинаю я, но меня прерывает острый носок маминой туфли на каблуке. Она пинает меня под столом, попадая точно по голени.
Хелл пятится. – О, в этом нет необходимости. Мне не привыкать есть в одиночестве. Тейя встает и жестом велит Хелл сесть. Если она что-то вбила себе в голову – пиши пропало.
Хелл, слегка скривившись, подчиняется. Она еще даже вилку в руки не взяла, а моя мать уже барабанит по столу ногтями с красным лаком. – Я пойду возьму еще кусочек торта. Скоро буду.
Я уже открываю рот, чтобы сказать ей «нет», чтобы она не оставляла меня наедине с Хелл и прекращала этот балаган. Тейя наклоняется и шепчет мне в самое ухо: – Сокровище мое, веди себя с ней хорошо, не то я затащу тебя на крышу здания и скину вниз, – шипит она. – Поверь, когда-нибудь ты мне за это еще спасибо скажешь.
Легко понять, от кого я унаследовал свои замашки. Я провожаю её взглядом – издерганный и сгорающий от стыда.
Хелл молчит. А я не знаю, чем заполнить тишину.
– Я сегодня гулял с Харрикейн. – Я знаю, – бормочет она, прикрывая рот рукой, пока жует. – Всё прошло очень хорошо, – продолжаю я. – Я рада. – Я воспользовался парой твоих советов из списка. – Отлично.
Я вздыхаю. Разговор не клеится. – Даже послушал несколько песен Шопена.
Если верить списку Хелл, Харрикейн без ума от этого типа, который жил в эпоху динозавров и бренчал на пианино.
Она на секунду замирает, а затем возвращается к обеду. – Лучше называть их «сонатами», а не «песнями». Мы говорим о Шопене, а не о Бритни Спирс.
Я кривлюсь. – Бритни, вообще-то, куда более иконична.
Хелл едва сдерживает улыбку. Бинго. Кажется, ситуацию еще можно спасти. Ладно, я всё еще на неё злюсь, но если у нас с Харрикейн всё срастется, мне придется как-то мирно сосуществовать с её подругой и соседкой.
Так, надо найти другую тему, пока мать не вернулась. Ищу её глазами. Она застыла у стойки с тарелкой в руках. Ест торт и пристально наблюдает за нами. Делает мне знак – мол, давай, говори. Зараза.
Хотя, пожалуй, я могу сделать еще одну попытку и спросить кое-что важное. – Слушай, Гений, мне нужна еще одна помощь по части Харрикейн…
Хелл уставилась на меня своими глазами олененка. Она ненавидит, когда я называю её «Гением». А я обожаю то, как она это ненавидит.
– Слушаю, Полифем.
Мне бы обидеться, но я сам едва сдерживаю смех.
– Харрикейн спросила, кто я по знаку зодиака – хочет понять, подходим ли мы друг другу астрологически. Может, посоветуешь какой-нибудь?
– Вы виделись всего два раза, а ты уже хочешь ей врать? – обвиняет она.
Не говори ей. Забей. Пусть верит во что хочет. Не рассказывай ей. Промолчи, идиот.
– Нет, – бормочу я. – Просто я… я не знаю, какой у меня знак зодиака.
Хелл замирает с вилкой в воздухе. – Как это ты не…
– Я не знаю, когда я родился, и никогда не праздновал день рождения. Моя биологическая мать мне так и не сказала, ей было плевать, – быстро объясняю я.
Между нами повисает тишина. Я жду взгляда, полного жалости, но Хелл лишь в нерешительности покусывает нижнюю губу.
Моя мать вечно была под кайфом. Забеременела по ошибке. Заметила, когда делать аборт было уже поздно. Пыталась избавиться от меня сама, но не вышло.
Я родился дома, потому что, сунься она в больницу, все бы увидели, что она законченная торчуха, которая упарывалась даже во время беременности. Если она когда-то и знала день моего рождения, то предпочла мне не говорить. Но я думаю, она просто забыла – настолько у неё выжгло мозги.
– Она любит Козерогов, – наконец произносит Хелл. – Козерогов… – неуверенно повторяю я.
Мне стыдно признаться, что я даже названий знаков не знаю. – А нельзя запросить данные в загсе? – спрашивает она.
Я жму плечами. – Я родился дома. Моя био-мама кололась так сильно, что её руки были похожи на куски дырявого сыра, – пытаюсь я сострить, чтобы разрядить обстановку, но голос предательски дрожит. – Меня зарегистрировали гораздо позже, но к тому моменту она уже напрочь забыла день и месяц. Вписали два рандомных числа, но я их никогда не считал своими.
Если бы в мире была справедливость, соцслужбы нашли бы меня гораздо раньше и помогли. Не то чтобы дети в таких случаях всегда попадают в места получше, но даже жить под мостом было бы проще, чем с моей матерью. Мы обитали в раздолбанной трешке в районе, забытом богом и полицией. Всем было плевать на нас. Всем было плевать на меня. Чтобы меня спасли, мне пришлось едва не погибнуть в море.
– Ну, Хелл, на кого ты тут в Йеле учишься? – врывается голос Тейи, которая приземляется за стол так стремительно, что я вздрагиваю.
– Математика. Как и у твоего сына.
Даже моя мать замечает, что тон, которым это было сказано, совсем не радостный. – Какая гадость эта математика. Я таблицу умножения-то с трудом помню. А что тебе на самом деле нравится в этой жизни?
Хелл невесело усмехается и качает голвой. Прядь волос падает ей на лицо, и она убирает её назад.
– Мне нравится литература. Люблю писать, люблю слова, – отвечает она выпалом. И только договорив, осознает, что открыла часть души совершенно незнакомому человеку.
– И что же ты пишешь? Стихи, как этот ваш Лиам Джузеппе?
Хелл прыскает. Она бросает взгляд на надкушенный кусок торта, а затем снова на Тейю. – Нет, мне нравится писать романы. Короткие рассказы. И, прежде всего, сказки.
Я навостряю уши и незаметно придвигаюсь к Хелл поближе. Этих подробностей даже я не знал, и мне чертовски любопытно услышать больше.
Тейя смотрит на неё так, будто перед ней шедевр, знаменитое произведение искусства, которое ты всю жизнь видел только на картинках в учебниках, и вот оно, наконец, перед тобой. – Я бы очень хотела почитать что-нибудь твое. Можно? – спрашивает она.
