Текст книги "Игра Хаоса: Искупление (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 50 страниц)
Глава 38
ГЛАГОЛЬНОЕ СКАЗУЕМОЕ
Гера, жена Зевса, – символ верности и женственности. Ей посвящены многочисленные ритуалы; она часто изображается с короной и скипетром как царица богов и Олимпа, а также является символом Земли, соединяющейся с Небом.
Хелл
Харрикейн действительно съехала. Я не стала её останавливать.
Ни тогда, когда она пришла сюда с влажными глазами и упаковала все свои вещи в большие картонные коробки. Ни тогда, когда она закрыла за собой дверь, и я снова осталась одна.
С тех самых пор, как мы вернулись из поездки в Мексику, Лайвли больше не объявлялись в Йеле. Мы все улетали разными рейсами, и хотя я была с Посейдоном, на следующее утро его уже не было в общежитии. Его не было в кафетерии. Не было в бассейне. Его не было в кампусе. Как и никого из его родственников.
Прошло уже несколько дней, и по коридорам Йеля ползут слухи: студенты вовсю строят догадки о том, что могло случиться с Лайвли. Самые ярые любители драмы и преувеличений утверждают, что все они трагически погибли.
Единственный, кто остался здесь, – Лиам Бейкер. Кажется, ему тоже приходится несладко. Я вижу его мельком в кафетерии; когда я прихожу, он как раз забирает свои вещи со стола. Похоже, ему не с кем составить компанию. Думаю, он ест в одиночестве, и без Лайвли ему просто не с кем общаться.
Мне хочется подойти и поговорить с ним, но я боюсь, что мне будут не рады.
Я трижды набирала сообщения Аресу. Ни одного не отправила.
Написала одно Посейдону, но не получила ответа. Наверное, мне стоит просто заниматься своими делами.
Вечером, когда я выключаю свет в комнатах после очередного бесполезного учебного дня (бесполезного, потому что я ни черта не смыслю в математике), в дверь раздается стук.
Я замираю как дура, ожидая продолжения. Но больше не стучат. Я молнией бросаюсь к входу, распахиваю дверь – никого.
Опускаю голову.
На коврике лежит большой прямоугольный конверт, на котором красуется надпись: «Для Хелл».
Я узнаю этот почерк без труда: тот же самый, что был в записках, которыми мы обменивались с Аресом.
Стук сердца отдается в ушах; я так взволнована, что чувствую себя глупо.
Дрожащими руками вскрываю конверт. Внутри – плотный лист рисовальной бумаги. Та сторона, с которой я его достаю, пуста, но когда я переворачиваю его, то замираю. Это карандашный рисунок. Крупный план девушки, спящей на боку, уткнувшись лицом в подушку. Её ладони сложены вместе и покоятся между щекой и наволочкой.
Я знаю, что это я, потому что это моя любимая поза для сна.
Я знаю, что это я, потому что у девушки такие же короткие волосы, как у меня, и он нарисовал родинку у меня на щеке.
Это я, но составленная из букв алфавита. Последовательности «А», «С», «Л», «З», «Т», «М», «С», «О», «П» и других смешиваются серым по белому, создавая каждую деталь моей фигуры.
Это совсем не похоже на обычный портрет. Рисовать буквами непросто, это лишает изображение реализма, но всё же это самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видела. Самое прекрасное, что мне когда-либо дарили.
Я сажусь на диван и рассматриваю его снова и снова, со слезами на глазах и широкой улыбкой, которая и не думает исчезать.
Он ведь говорил мне. Говорил, что хотел бы сделать мой портрет, состоящий из слов.
Я прищуриваюсь и вглядываюсь в буквы. Может быть, они складываются в слова? Зная Ареса, это были бы «сиськи», «задница» или «трахнемся». Но нет, слов нет. По крайней мере, на лице буквы расставлены в случайном порядке и не образуют никакого смысла. Но когда взгляд спускается к шее и плечам, я замечаю их. На груди.
Там, где должно быть сердце.
Буквы образуют отчетливое слово: Hell*. У кончика последней «L» стоит звездочка.
Ладно, теперь мне правда любопытно. К чему ведет эта звездочка?
Верчу лист, пытаясь найти скрытое послание, но там ничего нет. Фрустрация берет верх. Что это за дурацкие игры?
Снова беру конверт и яростно трясу его, перевернув вверх дном. На диван выпадает белая бумажка, гораздо меньше той, на которой мой портрет. Бинго.
*Библиотека Йеля, отдел словарей. Concise Oxford English Dictionary: Main edition, 2011. Это что, охота за сокровищами? Чтобы я пошла и прочитала в словаре значение слова «Ад»?
Я засовываю бумажку в карман худи и беру с собой только телефон, картхолдер и ключи от комнаты. Лечу по коридорам Йеля – впервые за последние дни я искренне спокойна и чему-то рада.
В здании привычная суета: те, кто закончил ужинать, выходят в сад насладиться весной или просто прогуляться.
Игнорируя шепотки и настойчивые взгляды, я направляюсь в библиотеку, которая в этот час почти пуста. Лишь несколько столов заняты студентами; я иду на цыпочках, чтобы никого не беспокоить, и спешу к стеллажу со словарями всех языков мира.
Беру английский словарь, на который указал Арес, и начинаю искать букву «H». Сажусь на пол, прислонившись спиной к стеллажу, и смотрю, что он натворил. Листаю страницы, пока не натыкаюсь на слово «hell». Вот только там, где должно быть его определение, поверх наклеен другой листок.
Я отклеиваю его, стараясь не повредить бумагу, и читаю.
Hell /hεl/Существительное: Ад. Место, которое, согласно различным религиям, считается духовным пристанищем зла и страданий. Часто описывается как место вечного огня, находящееся под землей, где грешники несут наказание после смерти.
Междометие: черт возьми! Используется в английском языке для усиления экспрессии или выражения гнева или удивления. «Oh, hell – where will this all end?» Существительное: Хелл (Язык Ареса*). Опознавательное прозвище девушки-интроверта; окружающим может казаться, что она мало говорит, хотя на самом деле она просто умеет тщательно выбирать слова, которые не следует произносить. С виду хрупкая, но обладающая внутренней силой, о которой сама даже не подозревает. Очаровательная писательница с заниженной самооценкой, полная бездарность в математике и умелая «водная рыбка». Альтруистка, чересчур добрая и милая. Не подозревает о существовании расчесок и вечно ходит с кругами под глазами; бродит по Йелю в помятой одежде, низко опустив голову, чтобы ни с кем не встречаться взглядом. Красное пятнышко цвета, которое сияет ярче всех остальных. Единственное, что мои глаза заставляют себя видеть отчетливее.
*Язык, на котором говорит народ Ареса, известный в штате Коннектикут благодаря своей неземной красоте, харизме, обаянию и крайне удовлетворительной репродуктивной системе.Хелл: девушка, которую __________ Фраза обрывается. Переворачиваю листок, но там больше ничего нет.
Не хватает глагольного сказуемого, то есть действия, совершаемого подразумеваемым подлежащим, которым должен быть Арес. Нетрудно догадаться, как можно продолжить фразу, но эта догадка настолько безумна, что мой мозг мгновенно её отбрасывает.
Я перечитываю текст раз пять, и с каждым разом слова кажутся всё прекраснее.
Как он умудрился всё это подготовить? Сделал это перед отъездом в Мексику? Или вернулся в Йель так, что я и не заметила?
Достаю телефон и фотографирую записки и словарь. Когда экран гаснет, я вижу свое улыбающееся отражение. Я даже не понимаю, что за эмоции испытываю: их так много, они сменяют друг друга, заставляя внутренности сжиматься, а сердце – биться чаще.
Закрываю словарь, встаю и ставлю его на место. Прячу листочки в карман худи и оборачиваюсь, готовая бежать в кафетерий, поесть, а потом позвонить Аресу.
В конце стеллажа стоит человек, прислонившись к полкам и скрестив руки на груди. Лиам.
У него натянутая улыбка – типичная улыбка, которую выдаю я сама, когда мне неловко и я боюсь помешать. Машу ему рукой в знак приветствия, и он отвечает тем же. А затем подходит ко мне.
– Привет, – шепчет он.
– Привет.
Указательным пальцем он постукивает по корешку словаря португальского языка. – Понравился сюрприз?
Я смотрю на него в замешательстве.
– Арес попросил меня прийти сюда, «взломать» словарь и оставить рисунок у твоей двери, – объясняет он, бросая взгляд за спину. – Вообще-то библиотекарша застукала меня в первый раз и выставила вон. Пришлось просить первого попавшегося студента.
Я сдерживаю смешок. – Спасибо за труды, Лиам.
Он кивает и принимается теребить браслеты на запястье.
– Я тут подумал… мы ведь оба сейчас одни, да? Могли бы проводить время вместе. Обедать, например. Или завтракать. Или ужинать. Или всё сразу. Или вообще ничего, если тебе вдруг не хочется.
Мы с ним похожи. И я этому не удивляюсь. Всегда подозревала. Сильно прикусываю губу. Его предложение вызывает во мне волну спокойствия и умиротворения.
– С удовольствием, Лиам, конечно.
Глава 39
ЗАЧЕМ СОХРАНЯТЬ СПОКОЙСТВИЕ, КОГДА МОЖНО ОТОМСТИТЬ?
Род Титанов, порожденный шестью сыновьями Урана и Геи, ассоциировался с силами природы и вселенной. Титаны обладали их властью: огнем, ветрами и морями, памятью и способностью предсказывать будущее, светом и теплом.
Арес
– Хочу, чтобы он сдох! – визжит мать, хватая стеклянную вазу и швыряя её в стену.
Предмет разлетается на тысячи мелких осколков, устраивая на полу лазурный водопад.
– Она стоила пятьдесят тысяч долларов, – бесстрастно роняет Рея.
Отец, стоя в паре метров, бледнеет. – Я буду рад возместить ущерб.
Тейя, кажется, его даже не слышит. – Этот старый хрен и его сука-жена! Хочу видеть, как они подыхают! Они ранили моего сына! – продолжает она орать так сильно, что голос срывается.
Она срывает со стены картину – первую попавшуюся – и с размаху бьет её об угол, разламывая пополам. Бросает обломки на пол, тяжело дыша; растрепанные пряди волос лезут ей в лицо.
– А вот это стоило миллион. Редкий экземпляр.
Гиперион округляет глаза. – Я буду рад купить тебе реплику. Чуть подешевле.
– Я их прирежу! – повторяет Тейя, кидаясь к двери с кошачьей грацией.
Гиперион тут же оказывается сзади и хватает её за талию. Отрывает от земли и плюхает на диван рядом с Реей. Та сидит как ни в чем не бывало: нога на ногу, строгий костюм в тонкую полоску.
У матери лицо пунцовое от ярости, а руки дрожат так сильно, что мне аж жалко её становится.
– Хочу вскрыть его и вытащить каждый орган…
Гиперион кладет ладонь ей на плечо, заставляя замолкнуть. – Любимая, хватит.
– Он довел нашего сына до инвалидного кресла! – выкрикивает она.
Рея, сидящая рядом, деликатно затыкает ухо пальцем. – Твои истошные угрозы ничем не помогут. Попробуешь причинить вред Урану – он прикончит тебя первой. Успокойся и давай думать рационально.
– Рея, мы вроде как становимся подругами, но имей в виду: если мне вожжа под хвост попадет, я тебе лицо вскрою.
Гиперион вздрагивает и спешно качает головой, как бы давая тете понять, что Тейя просто несет чепуху не подумав.
Рея тянется к стеклянному столику и берет свой «Мартини». Осушает его залпом и подцепляет зубочистку, чтобы съесть зеленую оливку.
– Очень прошу, попробуй, Тейя. Я сверну тебе шею даже на этих пятнадцатисантиметровых шпильках, что сейчас на мне.
В подтверждение своих слов она покачивает ногой, привлекая внимание к блестящей белой шпильке.
– Еще я хочу грохнуть того эмо-мальчика с дебильным именем, – снова начинает мать, нарушая тишину. – Как его там? Танатос? Вот его. Еще я хочу…
– В любом случае, Зевс останется здесь еще на какое-то время, – прерывает её Рея, меняя тему. – Мне кажется, он не готов возвращаться в Йель. Ни психологически, ни физически. Пусть сидит на Олимпе сколько влезет.
– Он сам решит, как ему лучше, – защищает его Гиперион. – Если он останется здесь, то и мы…
Рея машет рукой в воздухе. – Да-да, вы тоже можете остаться.
Мать что-то добавляет, но я уже перестал их слушать. Сидя в кресле подальше от всех, я в раздумьях кусаю нижнюю губу.
Мы прилетели в Грецию несколько дней назад, потому что Рея хотела видеть нас здесь. И, несмотря на то что мы обыскали каждый угол в кабинете Кроноса, мы не нашли ни крупицы информации об Уране или о моем близнеце.
Ничего. От такого психа ожидаешь потайных ящиков или сейфа, запрятанного за картиной. Но нет.
Этот старый хрыч не оставил зацепок.
Я бросаю взгляд на стеклянную дверь, ведущую на террасу. В этот момент мимо проходит внушительная фигура с опущенной головой.
Я вскакиваю и спешу выйти, чтобы догнать его.
Тимос прислонился к парапету балкона: руки на груди, вид такой, будто он не улыбнется, даже если ему углы рта за уши натянут.
Я познакомился с ним недавно, мне его представили как парня Афродиты. Судя по всему, прошлым летом он был её телохранителем.
– Посмотрите-ка, кто тут у нас. Капитан Крюк.
Я изображаю на лице веселое предвкушение и подхожу к нему. Сам не знаю зачем. Наверное, надеюсь, что ему по чистой случайности известно то, что мы ищем.
– Привет, Кен.
Он медленно-медленно поворачивает голову, и его карие глаза изучают меня так, словно я – загадка, которую надо разгадать. – Что, прости?
Я чувствую прилив ностальгии, горький привкус на кончике языка.
– Видишь ли… я дал ей прозвище Барби. А раз ты её парень, то автоматически становишься Кеном.
Вместо того чтобы разозлиться, он каменеет еще сильнее и снова уставляется прямо перед собой. – А.
Прежде чем он успевает что-то добавить, Тимос поворачивается ко мне спиной и шагает в противоположную сторону. Я дважды окликаю его, сбитый с толку таким уходом.
Он останавливается перед последней застекленной дверью – той, что в левом углу. – Выходите. Живо.
Затем отступает в сторону. Первым из укрытия вылезает Гермес в розовой панаме и солнечных очках со стеклами-звездами. Вторым – Аполлон, его дикие волосы собраны в хвостик.
Когда я думаю, что это всё, Тимос вздыхает.
– Хайдес, я знаю, что ты тоже там.
Виновник торжества появляется спустя пару секунд.
Все трое, повесив нос, плетутся к столику справа от меня.
Тимос снова встает слева, привалившись к парапету.
– Можно узнать, на хрена тебе эта панама и очки? – спрашиваю я Гермеса.
Он жмет плечами. – Для конспирации.
Хайдес делает раздраженный жест рукой. Знак: «Типичный Герм, забей».
У меня нет времени на эту херню, поэтому я обращаюсь к Тимосу и продолжаю прерванный разговор без всяких обиняков. – Ты что-нибудь зна…
– Нет.
– Ты мне даже закончить не дал.
– Я знаю, что ты хочешь спросить.
– Ну так дай я спрошу. Ты знаешь что-нибудь о моем близнеце? Или вообще о моих предках?
– Нет.
– Ты говорил, что хочешь помочь, – напоминаю я, начиная закипать. – И в чем сейчас заключается твоя помощь?
Он слегка поворачивается, и я жалею, что задал этот вопрос. – Ты понятия не имеешь, сколько я помогал вашей семейке психов за последний год. И даже не представляешь, сколько я вкалываю сейчас, чтобы помочь тебе с твоими тупыми испытаниями!
– Откуда мне об этом знать, если ты не объясняешь? – парирую я.
– Подумай лучше о том, как прийти в себя, – отрезает он, фыркнув. – Ты выжат как лимон и на ногах едва держишься. В таком виде ты мне бесполезен.
– Я больше двух суток не спал из-за этого циркового представления…
Он меня перебивает. – Мне однажды в шею выстрелили, и я выжил. Так что глазеть на колесо обозрения – не такая уж великая нагрузка, как по мне.
Я вскидываю руки. – Ну извини, что я сделан из плоти и крови, а ты – из железобетона. Тоже мне, нашелся тут выпендрежник.
Его огромная ладонь ложится мне на плечо, едва не сбивая с ног. – Мелкий, расслабься.
– Завязывай. Напомню, что я и так на ногах хреново держусь.
– Да ты укуренный в хлам. Ты сейчас даже пулю в заднице не почувствуешь, – парирует он.
Правда. Я был так на взводе, что попросил Поси скрутить мне косяк. Не думал, что это будет настолько заметно.
– М-да, слушать ваши разговоры – тот еще опыт… – вполголоса комментирует Аполлон.
Хайдес кивает, поддерживая его. – Еще пара минут, и у моих нейронов случится массовое самоубийство.
Теперь, когда я смотрю на него, в голову приходит другой важный вопрос. – Где Коэн?
Хайдес мгновенно мрачнеет. Его шрам слегка искажается вслед за кривой гримасой рта.
– Спит у меня в комнате. Я дал ей травяной чай, немного еды и таблетку от головы. Она так рыдала, что… – он замолкает, явно потрясенный.
Этих двоих науке стоило бы изучить отдельно. Такое чувство, что когда одному больно, вторая чувствует это с той же силой. Я смотрю на Хайдеса и вижу парня, который будто сам носит траур. Хотя на самом деле брата потеряла Коэн. Они настолько связаны, что мне интересно – они и желание посрать тоже синхронизировали?
– Короче, – Тимос откашливается. – Я провожу свое расследование. Как только что-то узнаю, сообщу вам.
– Что за расследование? Почему это ты должен найти информацию, а не мы? – спрашивает Аполлон.
Тимос и бровью не ведет. – Это мое личное дело, которое тебя не касается.
– Это моя семья, так что очень даже касается.
Я выгибаю бровь. – Та самая семья, которую ты притворялся, что хочешь вздёрнуть?
Греческий Кен вздыхает. – Ну и дурдом, – бормочет он.
Я хлопаю в ладоши, привлекая общее внимание. – Так, какие планы? Возвращаемся в Йель?
Мы в отъезде всего несколько дней, но я уже ни о чем не могу думать, кроме как о встрече с Хелл. Хочу увидеть её и убедиться, что она в порядке. Хочу вернуться к жизни в колледже. К этому огрызку притворной нормальности, который помогает мне держаться между очередными испытаниями.
– Хейвен лучше лететь первым же рейсом, и мне с ней. Она организует похороны Ньюта. Прощание должно быть во вторник, так что постарайтесь быть в Штатах до этого дня.
– Мы с Афиной как раз смотрели рейсы. Начали бронировать билеты. Есть один, который приземляется в понедельник, и еще один рано утром во вторник, – объясняет Аполлон, распуская волосы и снова собирая их в хвост.
– Мне тот, что прилетает раньше, – бросаю я, не в силах сдержаться.
Да и с какой стати я должен сдерживаться? Похрен, что они там подумают.
Все молчат. Хайдес бросает на меня понимающий взгляд, а я показываю ему средний палец.
– У меня есть квартира рядом с Йелем, – сообщает Тимос. – Вернусь туда, я там живу с сентября. Будем иногда видеться, чтобы я вводил вас в курс де…
– Есть кто? – раздается мужской голос из дома.
Зевс.
Я срываюсь первым, за мной Кен и остальные. Зевс в своей инвалидной коляске замер возле дивана. Родителей и Реи уже нет. Выражение лица брата не предвещает ничего хорошего.
Он кажется… неестественно спокойным. Такое притворное умиротворение, которому достаточно крошечной искры, чтобы превратиться в чистое безумие.
– Эй, – приветствую я его. – Всё норм? Где Гера?
Она, вместе с Гиперионом и Тейей, присматривает за ним и помогает. Еще есть медбрат, который нам ассистирует, – он стоит прямо за его спиной, у подножия лестницы. Должно быть, помог ему спуститься.
Зевс выдавливает улыбку и указывает на диван. – Я могу пересесть туда.
мы с Тимосом переглядываемся. – Да, давай мы тебя поднимем и поможем, – говорю я.
– Нет, – отрезает он сухим тоном. – Я сам могу. Кажется, я что-то чувствую в ногах. По-моему, чувствительность уже возвращается. Смотрите.
Я иду к нему с замиранием сердца. Я ни на грош не верю, что его ногам становится лучше. Врачи ясно всё сказали. Нужна физиотерапия, и не факт, что даже она поможет.
– Зевс, нет, пожалуйста.
– Дай мне попробовать! – гремит он, и я каменею на месте. – Не подходи! Оставьте меня! У меня получится!
Его руки сжимают подлокотники коляски. Он вкладывает всю силу плеч, чтобы приподняться, костяшки пальцев белеют. Зевс издает мучительный стон. Его корпус наклоняется вперед – в этот момент ноги должны бы отозваться и помочь ему встать. Но ничего не происходит.
– Ну же… – шипит он сквозь зубы. – Я смогу. Смелее. Я смогу…
Брат падает вперед. Медбрат бросается к нему, но я оказываюсь первым, остальные расступаются. Они наблюдают за сценой с ужасом.
– Зевс! – зову я его.
Он смягчил удар, выставив руки, и теперь лежит на полу, на боку. Лицо опущено вниз, скрыто – возможно, от стыда. – Уходи.
Я пытаюсь подхватить его под мышки, чтобы поднять. – Подожди, я верну тебя в кресло.
– Нет! Нет! Нет! – орет он, вскидывая голову. Глаза блестят, но ни единой слезинки. – Мне не нужна твоя помощь! Мне ничья помощь не нужна. Это я помогаю вам. Это я всегда заботился о вас, обо всех. Я поднимал Лиззи на руки, чтобы она лазала по деревьям. Я вытаскивал Кайли из воды, когда он заплывал слишком глубоко. Я был вторым мужчиной в доме после отца. Я всегда вас защищал. Не вы должны это делать! Не вы… Вы не… Я… – слова путаются, пока он не замолкает, не в силах выдавить больше ни звука.
Его губа дрожит, слезы вот-вот брызнут из глаз.
– Не хочу, чтобы вы меня жалели, – добавляет он тихо. – Мне не нужна жалость.
У меня сердце разрывается. Если бы я не знал, что будет только хуже, я бы сам разревелся, но ему не нужно видеть наши слезы. Ему нужно чувствовать себя по-прежнему – таким же, как мы.
Это его способ проявлять любовь. Для него любить – значит оборонять, защищать. Для него любовь – это быть нашим щитом и не давать ничему даже коснуться нас.
Зевс отползает назад, пока не прислоняется затылком к сиденью дивана. Его кадык дергается, взгляд прикован к полку. – Я и с ним всё испортил. Оттолкнул его.
– О чем он? – шепчет Аполлон за моей спиной.
Я, кажется, догадываюсь, но не произношу ничьего имени вслух.
– Я не смогу любить его, если не буду уверен, что он хотел меня всегда, а не из-за этого несчастного случая. Я не смогу любить его, если не смогу его защитить. Я не могу взвалить на себя любовь другого человека, которого не способен оборонить. Я даже не знаю, как защитить вас. Не выношу этого. Не выношу чувствовать себя таким… таким…
Лиам. Не знаю, что там произошло в Мексике, в той больнице, но теперь я могу это представить.
Когда я встречаюсь взглядом с голубыми глазами Гермеса, я сразу понимаю: вот он-то знает всё. Чертов сплетник.
Нет таких слов, которыми можно было бы утешить Зевса. А если бы и были, я бы их не нашел. Со словами у меня не очень.
Хотелось бы, чтобы здесь была Хелл. Вот она бы знала, что сказать.
Раз уж все молчат, а слова – слишком опасное оружие, чтобы я рискнул ими воспользоваться, я выбираю единственный оставшийся вариант. Действие.
Он хочет чувствовать себя таким же, как мы.
Медленно и обдуманно я опускаюсь на пол и сажусь рядом с ним. Копирую его позу, откинув голову на диван. Зевс не прогоняет меня. Он вздыхает, и в этом выдохе я отчетливо слышу дрожь.
– Ты остаешься и всегда будешь оставаться вторым мужчиной в доме, – шепчу я тихо, чтобы слышал только он.
