290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Моя пятнадцатая сказка (СИ) » Текст книги (страница 41)
Моя пятнадцатая сказка (СИ)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 03:02

Текст книги "Моя пятнадцатая сказка (СИ)"


Автор книги: Елена Свительская






сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 48 страниц)

Утром меня разбудили осторожно его дочь и жена. Благодарили, что не бросил. Я смущенно отвечал, что я помогал не один. И врач тоже меня хвалил.

Потом меня покормили вместе с врачами. Ругались, что сидел в мокром, простыл, чихаю. Я только улыбался, ведь тот старик был живой! Хотя бы кто-то в моей жизни остался живой. Я кому-то смог помочь! Хотя бы одному! Хотя, конечно, в основном все делали врачи.

Я с любопытством оглядывался на врачей и медсестер. Они казались мне какими-то другими людьми. Едва ли не богами. Ведь они возвращали людям их близких! Много раз возвращали. Вопреки судьбе и несчастьям!

Потом меня молоденькая и веселая девушка позвала к старику. Мол, он очнулся и хочет лично меня поблагодарить. И здорово, что я еще не ушел. И, хотя она обегала всю больницу – по ее словам – и хотя я был мокрый и чихал, а она – лохматой и невыспавшейся, она почему-то шутила. И больным, мимо проходя, успевала сказать что-то веселое.

В лифте я не выдержал, спросил, зачем столько шутить, когда все так серьезно.

– Если не шутить, зачем вообще жить? – засмеялась она. Но, отсмеявшись, девушка добавила уже серьезно: – Ведь врачи своим поведением могут скрасить им тяжелые часы выздоровления, волнение перед операцией или просто поддержать в последние часы. От врача многое зависит.

В тот миг я остановился.

От врача многое зависит! Врачи могут совершать чудеса! Врачи одни борются с бурями чужих болезней и несчастий! О, как же я раньше об этом не подумал? Врачи как боги! Боги на земле! И я… я им даже завидую. Они помогают людям, дарят им время, чтобы вернуться к семье и своим любимым делам. Помогают задержаться, чтобы люди могли вернуться к врачам. И… и если бы в деревне Камомэ был хороший врач… тогда, во время войны… вдруг Камомэ бы не понадобилось так умирать?.. Но… но даже если моя Камомэ умерла… то есть, она никогда не была моей. И никогда со мной не будет. Но даже и без Камомэ в мире много девочек и мальчиков, которым нужна врачебная помощь, чтобы они смогли жить. И старикам.

А когда тот старик благодарно сжимал мои руки, бесконечно благодарил, что я его не бросил, когда я видел его счастливые слезы и успокоенные слезы его близких – они получили его назад, на несколько часов, недель или даже лет – я окончательно решил все для себя.

Тем более, я очень благодарен Муросава-сан за то, что он меня не бросил.

Я тоже стану врачом!

Я стану хорошим врачом и буду помогать тем, кому простые врачи помочь не смогут.

Я стану богатым врачом – со временем им обязательно стану – и буду помогать бедным детям вроде Камомэ.

Даже если я не смогу вырвать жизни людей у смерти навсегда, я смогу отобрать кого-то у нее на время. А время драгоценно. В свое время можно побыть с близкими и сделать что-то хорошее.

Скандал был большой, но я два дня стоял у университета на коленях. И меня перевели на медицинское отделение.

И мое обещание Муросава-сан и родным я исполнил: я закончил Тодайдзи.

Правда, на врача.

Но, думаю, Муросава-сан меня бы понял. А близкие просто сказали – по телефону – что поддержат меня во всем, но просили, чтобы я был счастлив на новом моем пути.

И я был счастлив.

Да, я не бог. И я не могу подарить людям крылья. Но я отныне дарю им время. А уж они сами вольны выбирать, на что его потратить.

Во время учебы, проходя мимо цветочного магазина, я увидел Митико…

Сначала пролетела струя от пулевизатора – и я отшатнулся от неожиданности. А потом заметил, как красиво опадающие капли играют радугой в солнечных лучах. Кажется, это был первый день за много лет, когда я снова заметил на улице солнце. А потом растерянно перевел взгляд туда, откуда вылетела вода, вдруг зажегшаяся светом. И мне смущенно улыбнулась худенькая девушка из-за заросли цветов. Тоже разноцветных…

* * *

Самолет затрясло.

Я напугано повернулся.

Мигал свет, и начали волноваться люди. Кто-то заплакал, кто-то – молился.

Дочки рядом не было! Что… время теперь потерять и ее?! Нет!!!

Я поднялся, огляделся.

Облегченно выдохнул, увидев Юмэ, идущую между сидений.

Самолет снова дернулся, но она устояла на худеньких ногах, потом добежала ко мне, потянувшись через нашего притихшего соседа, потянула меня за рукав:

– Пап, пап, почему стюардесса плачет в туалете? Даже дверь не закрыла? – громко спросила Юмэ, подошедшая по проходу к нашему соседу.

Другие люди на ее голос начали оборачиваться.

– Случилось что-то плохое?

Вторая стюардесса упала на колени, вцепившись в соседнее кресло. Молоденькая девушка. Боялась. Белое-белое стало лицо. Как бы до сердечного приступа не дошло! Или только обмороком отделается? Надо бы подойти и посмотреть.

Самолет снова тряхнуло.

– Да что такое? – вскричал толстый мужчина с побагровевшим лицом, – Но мы платили за обслуживание хорошее! Где персонал? Почему они бездействуют?! Эй, кто-нибудь! Ответьте!!!

Но от его воплей стало только хуже. Люди еще больше перепугались.

– Крыло горит! – отчаянно заорал кто-то, указывая в иллюминатор.

Начались крики. Люди повскакивали. Как бы бегать не начали. Как бы ни стали ломиться к пилотам. Если им помешать, если их сбить, то шансов вообще не будет.

Молоденькая стюардесса, отчаянно дрожавшая, поднялась, цепляясь за крайнее кресло слева.

– Сохраняйте спокойствие! – попробовала перекричать она крики и брань пассажиров. – Верьте нашему капитану! Он…

Но ее никто не слушал.

Самолет снова качнуло. Крики раздались отчаянные. Кто-то рыдал. Рыдал мужчина через проход.

Вдруг моя дочка, вцепившаяся в подлокотник кресла нашего соседа, разжала руки.

– Держись! – прокричал я.

Но она ступила на середину прохода.

Самолет качнуло, я вцепился в спинку сиденья спереди, чтобы удержаться.

Свет мигнул и исчез.

Странный звук нарушил напуганную тишину.

Красивый, чистый… голос?..

Свет мигнул и снова загорелся.

Юмэ стояла посреди прохода, широко расставив худенькие ноги в пышной юбке. И, руку положив на сердце, пела. Простая песня без слов. Но ее мощный, звонкий, чистый голос… казалось, он попадает прямо в сердце.

И в салоне внезапно стало тихо-тихо. Кто-то даже приподнялся, выискивая источник этих звуков.

А Юмэ, стоя посреди бури, продолжала петь. Долгую песню без слов. Словно она не боялась ничего.

Растерянно посмотрел на дочку. Сердце замерло.

Она и правда ничего не боялась.

И ее спокойствие передалось другим. Глаза людей зажглись восхищением.

Самолет сильно встряхнуло, другие – и несчастная стюардесса – попали, а Юмэ устояла.

Она пела. Стюардесса жалобно смотрела на нее. С носа разбитого стюардессы текла кровь. Но она как будто забыла о боли. Как будто ее совсем не замечала. Она смотрела на Юмэ. И все смотрели сейчас на мою дочку.

А она просто пела. Пела беззаботно и так спокойно, словно ей не важно было, что с нами всеми будет.

И, хотя положение наше было ужасно, ее пение стало целительной красотой для наших усталых и взволнованных душ.

Ее чистая, нежная песня… ее громкая песня… живительная, словно легкий ветер… песня, рожденная в центре катастрофы… песня, рожденная в сердце бури…

Все прошло в тумане. Жизнь ушла в туман. И два дня в отеле чужого города, и разговоры с врачами и психологами, вызванными главой авиакомпании в аэропорт… И даже часть конференции: я только к третьему дню опомнился, выступил, что-то сказал, вспомнив свой опыт и какие-то старые свои знания. Да, впрочем, всем было известно, что мой первый самолет едва не разбился – и мое смятение и витание в облаках поняли и приняли. Потом еще пара дней, когда я уже очнулся и вспомнил, что являюсь специалистом и надо бы защитить честь родной страны, привезти новые сокровища знаний. Хотя когда я выходил из зала в коридор, то голоса людей смазывались, а сердце мое – заблудившееся, видно, мое сердце – снова возносилось к облакам и застревало где-то в небе. Сердце сбивалось с привычного ритма, а с глубин памяти или души снова всплывала ее песня… песня, рожденная в центре бури! Я никогда в жизни ничего более прекрасного не слышал!

И… я не хотел забывать ее песню! Если б можно было только попасть в центр бури и услышать опять ее… я бы не отказался услышать ее песню снова! Этот чистый, звонкий, свежий голос… это безграничное спокойствие, с которым девочка встретила возможную гибель… эта стойкая уверенность, что даже если мир рухнет, она еще продолжит петь… и песня будет обволакивать мои внутренности и утаскивать за собой, на глубину… то ли в бездну бури, то ли на дно снов…

С того первого и яркого своего выступления моя дочь притихла. Она пряталась от репортеров за моей спиной, от вспышек камер и от благодарных рук пассажиров, тех, которые возвращались, искали нас, чтобы сказать ей спасибо.

– Как вы додумались до такого? – расспрашивали притихшую Юмэ.

– Это получилось как лебединая песня! – пылко сказал другой журналист, европеец, если я правильно его понял.

Я, к стыду моему, никогда не слышал, как поют лебеди, хотя много раз видел их зимой.

– Мне больше нравятся чайки, – робко сказала Юмэ из-за моей спины, сжимая ручонками мой пиджак и пряча за моей спиной свое лицо.

И, хотя по сравнению с заморскими журналистами я был намного ниже и худей, однако же для дочурки спина моя в тот день получилась надежной защитой, за которой она цунами из журналистов и их вопросов перетерпела.

Мы уходили в номер, я звонил Митико, потом, убедившись, что у нее все хорошо и что она знает, что у нас все хорошо, без сил падал на кровать. Смыкал веки, чтобы снова упасть в катастрофу и волнения пассажиров, чтобы снова услышать, как гаснет свет и в затянувшемся напуганном мраке внезапно раздается светлая песня, спетая чистым голосом. Песня без слов…

Последний день конференции был покороче: понедельник, всем уже надо было расходится на работу, по родным своим больницам и пациентам – и мы с Юмэ наконец-то выбрались на прогулку по немецкому городу. Правда, сил у меня идти куда-то далеко уже не было, да и Юмэ как-то притихла. Она вообще была какая-то притихшая на чужой земле, шла, прижавшись ко мне, сжимая мой большой палец как в детстве или ухватившись за край моего пиджака. Ну да это путешествие и этот полет изрядно нас вымотали. Хотя я бы хотел каждую ночь гасить свет моей комнаты и погружаться в падение во мрак, внезапно освещенный ее песней…

В аэропорту Нихон нас встречало много людей. Хотя я подозревал, что героем был не я, а одна храбрая японская девочка, отвлекшая людей и, может, спасшая их от большей потери, разрушив их панику.

Гордился ли я ей, когда ее восторженно обступили наши соотечественники, а многочисленные руки и цепкие глаза ловили под прицел объективов? Гордился, разумеется. Такая маленькая, а уже стала известнее своего отца. Да и она, оказавшись на родной земле, заметно оживилась. Да на вопросы журналистов – уже своих – и на родном языке отвечала вполне бойко. Хотя слова от волнения немного путала.

– Да, она любит петь.

– Нет, она летает в первый раз.

– Было ли страшно, когда самолет взлетел?

– Нет, не было.

– То есть, вам понравилось летать?

– Да, это было здорово! Такое чувство, когда самолет взлетает… такое… знакомое…

– Было ли вам страшно, когда началась паника?

– Да, пожалуй.

– Но что же вас вдохновило запеть?

– Такое чувство… такое чувство… – Юмэ прижала ладошку к худенькой груди. – Что это надо было сделать.

– Будете ли вы снова летать на самолете?

– Разве что во сне. Я часто летаю во сне, – девочка засмеялась. – То есть, нет. Вру. Простите, господин репортер. Я еще буду летать. Я еще хочу увидеть весь свет. Еще раз. А не только во снах и на фото в газетах.

Поняв, что слава мою дочь с ног не сбила, да и ее оживленное лицо журналистов и зрителей, вольных и невольных, интересует больше моего, я робко отступил в сторону. Люди тот час же воспользовались возможностью оказаться поближе к храброй девочке и засыпать ее шквалом новых вопросов и блеском новых вспышек. Многие тянулись сфотографироваться с ней, а она не хотела лишать их такой радости. Или просто держалась и улыбалась от вежливости. Даже оказавшись совсем одна в море бушующих рук, глаз и ртов, с волнами вздымающихся и опускающихся мобильных телефонов.

Вздохнув, я отступил еще дальше назад. Намеревался найти автомат и выпить чашечку кофе. А лучше две. Потом вернусь за ней – надо уже вернуть ее домой. Митико, наверное, уже волнуется. По новостям-то могли уже объявить, что мы вернулись на родину. Даже если не по центральному каналу. Соседи, если что, донесут.

Вот только… будут ли и позже ее одноклассники с нею дружелюбными? Не будут ли завидовать?.. Люди не любят тех, кто не как все. Дети особенно. Странно, что подростков и юных потом бросает в другую крайность. Да, собственно, весь этот мир такой: людей и явления постоянно бросает в другую крайность, когда они достигают пика в чем-то одном. То японцы закрываются от влияния европейцев, то европейцы снова к нам лезут, а мы активно начинаем у них учиться. То европейцы охотятся на ведьм, то ведьмы становятся излюбленными героями детей и взрослых, пестрят со всевозможных обложек книг и фильмов.

– Господи Такэси! Господин Такэси!

Стоило мне почти дойти до кофейного автомата, как молодой соотечественник с огромным букетом цветов мне дорогу преградил. Кажется, я разозлился на него больше, чем на загоревшийся двигатель самолета. От крепкого запаха лилий с его букета сморщил нос и невольно чихнул.

– Простите, я вовсе не знал, что у вас на них аллергия, – смущенный молодой человек со смутно знакомым лицом торопливо спрятал букет за спину, впрочем, прежде он выбрал его столь большим, что тот за его спину целиком не лез. – Столько всего учел, а вот это… ох, простите!

– Это Юмэ? – со вздохом спросил я. – Я передам.

Мы посмотрели на волнующееся человеческое море и гребни волн из поднимающихся и опускающихся мобильных телефонов.

– Нет, это вам! – неожиданно произнес он, несказанно меня удивив. – Вы, верно, меня совсем не помните… да это и к лучшему. Я только… – запнулся и взгляд, робея, опустил. – Я только хотел сказать вам спасибо. И извиниться. Да, я хотел извиниться за весь этот самолет.

– Простите, я вас не совсем понял.

Я невольно сдвинулся к источнику кофейного запаха. Он понял и сразу отступил. Хотя маячил возле, покуда я добывал себе божественный напиток. Но вежливо ждал, покуда я, смакуя, медленно пил. Да, кажется, лучше было бы открыть бутыль с сакэ?.. Это была сумасшедшая неделя.

– Этот самолет… он, как бы так сказать… он мой! – выдохнул он, краснея и задыхаясь.

Букет, видный из-за его спины, задрожал в спрятанных руках.

– Этот самолет принадлежит вам? – я вскинул брови, но не удержался от искушения и еще один глоток отпил. – Постойте, вы – начальник авиакомпании? Пришли извиниться? Но почему передо мной? Там ведь несколько вернулось из тех пассажиров. Вам бы, может, еще можно их сразу поймать в здании аэропорта.

– Нет, этот самолет… я вовсе не начальник, – он смущенно двинул ноздрями. – Хотя он принадлежит мне.

– Для миллионера вы слишком нервный.

Это было не хорошо, но его смущение меня забавляло. Или я после кофе расслабился и раздобрел? Так хорошо: люди шумят в стороне, я стою один, стаканчик любимого мокка в руке – и от его аромата и тепла меня никто не отвлекает. Ну, почти никто. Но что ему все-таки от меня надо?..

– Я сделал этот самолет! – выпалил он, задыхаясь от ужаса.

И смотрел на меня так, словно ждал, когда я воткну лезвие ему в живот. Должно быть, бедолагу уже замучили сотрудники аэрофлота и начальники его предприятия.

– Вас уволили? – со вздохом уточнил я, сдвинул брови, когда он напрягся. – Молодой человек, надеюсь, вы не собираетесь наложить на себя руки? Я понимаю, что ситуация критическая, но, будучи врачом, я подобных действий не одобряю. Даже если вам все равно, мы каждый раз расстраиваемся, когда кого-то не спасли. И к нам же ходят ваши огорченные родственники с упреками. Или, хуже, жутко ругаются в стенах больницы, выясняя, кто больше был виноват, – меня передернуло от свежих воспоминаний. – Короче говоря, это ужасное дело.

– Нет, что вы! – он взмахнул букетом, заставив меня отшатнуться.

Каким-то чудом я не расплескал оставшуюся половину кофе. И сейчас отчаянно прижимал его к себе. Просто… когда еще выдастся свободная и спокойная минута?.. Ну, относительно спокойная.

– Я бы не посмел… я бы никогда не посмел выкинуть жизнь, которую вы мне подарили!

– Я?! – не будь я таким увлеченным студентом, что будущим инженером, что будущим медиком, я бы, может, всерьез испугался или заинтересовался после этих слов.

Но тут я точно помнил, что кроме Митико у меня никого не было.

– Мне очень стыдно, но я…

Тут я приметил развернувшуюся к нам пару глаз и объектив.

– Давайте кратко, если вы не хотите, чтобы нас поймали, – шепнул я. – А я, признаться, не хочу: мне еще надо заехать на работу и навестить жену. Дочку вернуть домой.

– Вы меня совсем не помните… – его лицо грустно вытянулось. – Да и не стоит… после того, что я натворил…

– О, господина Такэси встречает какой-то его знакомый! – радостно сказал журналист и сердито обернулся на напарника с камерой, проверяя, успел ли тот запечатлеть нас, беседующих вдвоем. То есть, уже нет. – Или бывший пациент?

– Да, я его бывший пациент! – глаза молодого мужчины зажглись восторженно. – Представляете, я был из очень бедной семьи, на операцию для меня у нас денег не было, но Такэси-сан очень благородно подарил моему отцу свои накопления! И я смог выздороветь с его помощью!

Я, конечно, понимал его благородный порыв привлечь и ко мне заслуженную волну всеобщего одобрения, но прямо сегодня… сейчас… о, нет!

Пришлось опустить стаканчик с остывающим кофе и заверить журналистов, что я помню этого парня, что я всеми силами за то, чтобы у молодых и талантливых людей было будущее, что я знаю фонд, где малоимущие родители могут найти помощь и… словом, я как мог старался отвлечь их внимание от моей скромной персоны. А этот подлый парень стоял рядом и растерянно на меня смотрел.

– А вообще в этом можно усмотреть красную нить судьбы! – восторженно обернулся к коллегам один молодой и неприлично растрепанный журналист, судя по потрепанному пиджаку и штанам, неудачное место занявший возле Юмэ, если вообще смог прорваться к ней. – Господин Такэси когда-то выложил собственные деньги, чтобы помочь в проведении операции для господина Мидзура, может, сам лично участвовал. А теперь господин Мидзура сделал самолет, на котором господин Такэси благополучно долетел. То есть, почти долетел до Германии. Но главное, что самолет все же смог приземлиться благополучно. Конечно, в этом есть заслуга опытного экипажа, но, будь самолет совсем плох, опыт и самообладание капитана никого бы не спасли. Как, кстати, называется ваш первый самолет, господин Мидзура?..

– Я еще не придумал… – смущенно потер лоб молодой конструктор, повернулся ко мне. – Господин Такэси, а что любит ваша дочь?

– Петь, – я улыбнулся. – Да еще и чаек, пожалуй.

– О, тогда я назову его «Песня чайки»! – радостно сказал молодой ученый. – И, если меня не уволят, я создам новую модель, которая не будет падать и загораться никогда!

– О, «Песня чайки»? Звучит романтично! – радостно вскричал помятый молодой журналист.

А у меня сердце остановилось. На миг лишь, но это мгновение показалось мне вечностью. Той вечностью, за мраком которой снова был обрыв у моря и девочка, стоявшая под светом медленно открывавшегося неба, радостно мне улыбалась, когда я обещал сделать самолет и посвятить его ей. Я так и не сделал никакого самолета, но… но мой молодой пациент создал свой первый самолет, на котором я полетел и даже назвал его «Песней чайки». Я ведь обещал ей, что свой первый самолет я назову «Чайкина мечта» и «Песня чайки»! Я обещал ей…

– Чайкина мечта… – выдохнул я потрясенно.

Люди в тот миг расступились, открывая мне замученную ими Юмэ. Но, стоило моей малышке увидеть меня, как глаза ее восторженно засияли, она улыбнулась и улыбка на ее бледном худом лице…

Я вдруг узнал эту улыбку!

– Камомэ! – потрясенно выдохнул я.

Ноги у меня подкосились.

Я упал в руки парня, который подарил мне самолет для нее. Вспыхнул, взлетев, запах смятых цветов, люди отпрянули, а потом пододвинулись.

– Камомэ…

Она протолкалась между людей, сжала мою ладонь своими худенькими холодными пальцами. Совсем другое лицо, но ее глаза… эти глаза… как я мог их забыть?.. Я больше не забуду ее никогда!

– Камомэ… – прошептал я, падая в темноту.

Там, среди бури, у обрыва у моря, стояла девочка в белом платье. Сверкали молнии, гремел жуткий гром, но она просто стояла и смотрела мне в глаза. Издалека. Так далеко!

Нет, она мне улыбнулась и чайкою вспорхнула над скалой, поднялась в черное небо и белой каплей растворилась в бездне над моей головой.

Я падал, но до меня доносился ее голос… ее красивый голос… ох, этот ужасный яркий свет!

– Ну, и чего вы скажете, мой внезапный пациент? – спросил, хмурясь, глава моей больницы. Вздохнув, стянул перчатки, сел возле. – Ты меня очень расстроил сегодня, Такэси! В самолете не сгорел, в море не утонул, а вздумал помереть на моем операционном столе?! Хорош помощничек! Ну, спасибо тебе, заботливый ученик!

– Простите, сэнсэй! – я хотел было сесть, но он вскочил и насильно меня уложил.

– Лежи уж! – проворчал седовласый врач, прижимая мою руку к твердому столу. – Отдохни. Последняя неделя у тебя была нервной. Так-то вроде ничего серьезного.

– Кофе, сэнсэй! – заглянула молоденькая медсестра с подносом и чайником. Меня увидев, улыбнулась. – О, вы очнулись, Такэси-сан!

– Кофе! – радостно улыбнулся я и даже привстал.

– Нет! – рявкнул на меня наш учитель. – Кофе я тебе запрещаю пить целый месяц!

– Хорошо, сэнсэй, – покорно сказал я.

Хотя в следующий миг мы с мужчиной переглянулись и рассмеялись, к удивлению молоденькой медсестры.

Когда я приехал домой, то меня встретил запах кофе, увы! И чудесный запах свежих пирожков.

Юмэ сидела в саду, в обнимку с книгой о достопримечательностях Италии и пачкой печенья. Меня увидев, радостно подскочила. С того места, где я закопал ее тело.

– Па, как я рада тебя видеть! – девочка трогательно прижалась ко мне, потом подняла на меня горящие красивые глаза. – Папа, а куда мы в следующий раз полетим?..

– О нет!!! – взвыл я.

И, едва вывернувшись, кинулся спасаться бегством к Митико.

Хотя про себя я пообещал ей: «Когда-нибудь».

Я же уже исполнил то обещание. То есть, мы его исполнили втроем. Спасибо, Мидзура-сан!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю