290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Моя пятнадцатая сказка (СИ) » Текст книги (страница 13)
Моя пятнадцатая сказка (СИ)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 03:02

Текст книги "Моя пятнадцатая сказка (СИ)"


Автор книги: Елена Свительская






сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 48 страниц)

Глава 13 – Что касается меня 7

Сатоси-сан так ничего и не нашел про маму. Там где-то архив с документами некстати сгорел. Кажется, что касалось той клиники, где она родилась. И еще где-то хакер взломал базу данных полиции – и часть данных восстановить не смогли. И хакера, кстати, так и не смогли найти. Поэтому мамино детство и молодость были как будто укрыты от нас темной вуалью времени и несчастных событий.

Папа признался, что честно не знает, почему и куда она ушла. Согласен был даже на то, чтоб она влюбилась в другого, даже если никогда больше не вернется к нам, но только бы она была жива и здорова, если не у нас, то где-нибудь еще! Но, увы… Где же ты, мама?! Мамочка, куда же ты ушла?!

Я, кстати, сходила в храм Инари, как советовал Нищий. И мне казалось, что в этот раз каменные изваяния лис у храма как-то странно смотрят на меня. Запоздало вспомнила, что у ками Инари есть помощник-лиса. Так, может, Бимбо-сан знал, что «Сео» в моем имени записывается иероглифом «маленький», а «ко» – иероглифом «лиса»? И, выходит, он страшно надо мной подшутил, отправив молиться богу, которому помогала лиса или даже несколько лис! Или… Нет, бред! Ведь не могла же моя мама оказаться той самой кицунэ Кими из папиной сказки! Хотя их и звали одинаково. Но папа ведь предупредил, что будет рассказывать мне сказку, а не правду! Но, все-таки… Нет, вряд ли.

Но в храм я все-таки зашла и все, что мне папа выдал на карманные расходы, пожертвовала богу Инари. Точнее, оставив лишь немного денег на покупку маленького талисмана, самого дешевого. А вдруг поможет? Ну, хотя бы потому, что я уже все храмы в Киото обошла, молилась десяткам, а то и сотням разных богов. Если разные боги услышат мою молитву, то, может, моя мечта наконец-то сбудется? И мама вернется?! Хотя… в последние дни я уже начинала просто молиться о том, чтобы она была хотя бы просто жива и здорова. Хоть где-нибудь.

Плакать при папе я уже не решалась: на шестую неделю он совсем отчаявшийся стал. Сам попался мне утром с заплаканными глазами. Не успел сбежать на работу прежде моего пробуждения, потому что я слишком рано проснулась по нужде. И вообще, разве нормальные люди сбегают на работу по ночам?!

Мы сидели, обнявшись, и плакали. Потом я упросила его остаться до завтрака и обещала постараться изо всех сил, чтоб самый вкусный из всех мною приготовленных завтраков был для него. Оказалось, он вообще не спал и сам втихую успел приготовить мне завтрак. Просто чтобы порадовать меня утром. Просто потому, что кроме меня у него больше никого не осталось.

В общем, мы разогрели завтрак, приготовленный им. Совсем чуть-чуть разогрели – он, в пленку заботливо на тарелках завернутый, еще даже не успел полностью остыть. Сидели, придвинув наши стулья вплотную – я так придумала, но папе заметно понравилось – плечо к плечу, точнее, мое плечо к папиному локтю, и молча ели. Шутить пытались, оба, чтобы развеселить друг друга. Но не шло. Потом дружно решили бросить эту никчемную затею.

Я теперь поняла, каково взрослым. Они, наверное, часто так притворяются веселыми, когда им на самом деле не смешно. Чтобы лишний раз не волновать нас. Нас, конечно, страшно обижает, когда они нам врут, но, выходит, хотя бы иногда они врут нам из добрых побуждений. И эти вымученные шутки во время скрытых от нас бед мучают как пытки.

Потом мы дружно шмыгнули носами, крепко-крепко обнялись и разошлись.

В воскресенье папа, почти рыдая, спросил, можно ли он ненадолго сходит к друзьям, вместе по стаканчику сакэ выпить? Хотя бы по стаканчику. Ибо горе жжет его невыносимо. И я, вздохнув, позволила. Не то, чтобы я одобряла эту глупую взрослую привычку пить вместо того, чтобы общаться с ихними детьми или еще сколько-то раз обнять и поцеловать их жен. И, уж тем более, мужчины, валяющиеся на газонах, это было какое-то вообще немужественное зрелище, пугающее даже. Будто они не перепили, а массово вдруг померли. Или будто у нас стала расти ядовитая какая-то трава, мутировавшая. В общем, страшное то было зрелище. Но ему было больно и я, скрепя зубы, отпустила его. Сказала, что сказку новую может рассказать в понедельник или вообще больше не рассказывать.

А к сказкам по воскресеньям я уже, оказывается, привыкла. Потому вынуждена была бродить по улицам, чтобы отвлечься. Я уже не верила, что однажды случайно увижу маму в городе. Хотя хотелось. Как не хотеться-то?..

Почему-то семь раз прошла мимо магазинчика сладостей. Даже сама себе удивилась. Синдзиро два раза меня заметил. И оба раза приветственно махнул мне рукой, а я – первый раз поклонилась в ответ, а на второй – просто рукой махнула. И школьницы, и студентки, ошивающиеся вокруг магазина, опять злобно на меня смотрели.

Почему-то мне стало грустно. Да не собираюсь я красть у них Синдзиро-сэмпай, не собираюсь! И вообще, он, что ли, животное, что его можно схватить и тащить кому куда вздумается?.. Короче, права на него у них нет, ни у одной. Только если сам позволит. Но он не торопился выбирать себе девушку из них. Да, наверное, он к другой бегает, маскируясь под невидимку в обычном спортивном костюме и черных очках. Интересно, она красивая?..

В общем, я грустно брела по улицам нашего района. И даже в магазин с тоски зашла за продуктами. Много взяла, за два дня и сегодня. Тяжелее чтоб были пакеты, чтобы больше меня отвлекали от тяжких мыслей. Если мы до маминого возвращения с тоски зачахнем и вымрем, это будет не самым лучшим подарком к ее возвращению. Тем более, что папа уже как будто собрался хиреть и чахнуть, как в древних любовных романах. Разве что рукава его не вымокали все от долгих слез. Или он их сушил до прихода домой, чтобы я не застала его с поличным после преступления?..

Наткнулась на грустную хозяйку Каппы. Каппы рядом с нею сегодня не было. Девочка сидела на тротуаре и катала по асфальту рядом с собой мелкую монету.

Эх, до чего противно, когда все вокруг страдают!

Мне вдруг вспомнилось, как Синдзиро подкармливал меня пирожками-рыбками. И как у меня тогда теплело на душе. И я, порывшись в левом пакете, с трудом удерживая правый на согнутом локте, достала одну из булочек, что папа заказал мне купить для школы. И незнакомке протянула.

– Мне?! Это мне?.. – страшно удивилась она.

Но булочку приняла и все-таки улыбнулась. Все-таки приятно, когда в мире становится на одного веселого человека больше. Даже если ненадолго это случается.

Она сразу же ее открыла и, разломав пополам, одну половину протянула мне. Я не хотела брать. Я же ее честно угостить хотела! Но девочка серьезно предложила:

– Давай и булочку, и вообще все делить теперь вместе?

Неужели, в мире есть хотя бы одна девочка, которая дружить со мной захотела?!

Теперь уже счастливо улыбнулась и я – и приняла половину.

Она рассказала про себя. Оказывается, училась уже во втором классе средней школы нашего района. И у нее много братьев и сестер было. Вот везучая! Правда, сегодня так подло сложилось, что они все куда-то разошлись по делам. И даже Каппу забрали с собой. И теперь Аюму страшно скучала в одиночестве. Она призналась, что когда живешь в большой и шумной семье, то одиночество становится непривычным. Хотя редко случается. Хотя иногда жутко его хочется. И чтоб посидеть в тишине.

Я предложила ей иногда приходить ко мне в гости, когда папы нет дома – сидеть в нашей тишине вдвоем. И она обещала когда-нибудь прийти. И даже записала мой адрес. Мы даже к бабушке-цветочнице за бумагой и ручкой сходили. Правда, ее дома не оказалось, а ее совсем старая мать вообще не помнила, где у них бумага для записок лежит. Ручку она вообще не видела с прошлого месяца. Поэтому я потащила Аюму к Сатоси-сан. Молодой полицейский радостно приветствовал нас. Он сидел и опять отчеты заполнял, про всякие скучные события, подробно. И даже поделился с нами бумагой и ручкой.

Оказывается, он и Каппа уже были знакомы, хотя Аюму лично Сатоси-сан не знал. Что-то там случилось с ее младшим братом. Коленку вроде бы расшиб, а Сатоси-сан помогал обрабатывать рану. Но подробностей не рассказал, мол, его и младшего брата Аюму связывала какая-то страшная мужская тайна, которую они поклялись друг другу никому не разглашать.

Потом Аюму хлопнула себя по лбу – и вдруг пригласила в гости и меня. Но лучше через неделю-две, после папиной зарплаты. Тогда она сможет меня угостить чем-то вкусным к чаю.

– А иначе не могу, – вздохнула моя первая подруга, – Наши мелкие все быстро жрут.

Я сказала, что меня можно и не угощать. Мне просто приятно будет сходить к ней в гости, посидеть вдвоем. Ну, или вшестером. И можно даже в обнимку с Каппой. Если Каппа будет не против.

Но Аюму замахала руками и сказала, что гостей надо прилично принимать, с угощением. Тем более, это будет первый визит ее новой подруги. И, если честно, не так-то у нее и много было подруг. Хотя и на три больше, чем у меня.

Мы обнялись и расстались счастливые.

Я почему-то еще два раза прошла мимо магазинчика сладостей. И тамошняя шумная орава опять на меня косо смотрела. А Синдзиро на улицу даже не выходил. Я почему-то вдруг расстроилась.

И на соседней улице уныло плюхнулась на скамейку, в обнимку с пакетами.

Было воскресенье. И отчаянно хотелось сказки. Хотя сказку услышать возможности не было. Ладно, пусть папа отдыхает. И, все ж таки, у меня наконец-то появилась подруга, своя собственная! Первая! Все-таки, сегодня можно назвать праздником для меня.

Так подумав, я наконец-то обрадовалась.

Так, что даже не возмутилась, увидев Бимбо-сан, который недавно так злостно подшутил надо мной. А старик дружелюбно пристроился с краю скамейки – какое счастье, что я отгородилась от него пакетом, от этого вруна – и сочувственно спросил, не нашлась ли моя мама.

Но вместо мамы у меня нашлась подруга. Так что я не стала ругать его за мерзкую шутку, а только покачала головой.

– Грустно тебе, должно быть, – сказал он, поцокав языком, плечи обнял, свои, и предплечья потер, словно ему вдруг стало зябко.

– Зато я подругу сегодня нашла! – не смогла не поделиться я.

Все-таки, меня распирало от новых и таких волнительных эмоций. Подруга! Первая в жизни! Все-таки, это чудо, да?..

– Вот бы понять хотя бы, почему мама ушла?.. – когда я выразила радость, то из меня сама собой излилась и печаль.

Бимбо-сан долго молчал, задумчиво смотря вдаль. А потом вдруг предложил рассказать мне сказку. Вроде я еще маленькая и сказки должны быть мне интересны?

Так… и в это воскресенье я тоже смогу услышать сказку?! Хотя и не от папы. Но все равно прекрасно! Чудеса продолжаются, да?..

– Только… знаешь… – старик смущенно потер свою шею со спины, – Я сегодня не могу вспомнить особо веселой сказки. Вспоминаются только грустные.

Тьфу, еще и грустную?..

Вздохнув, уточнила:

– Совсем-совсем грустную?..

– Так… местами… – он смущенно кончик носа почесал, – Это не самая страшная сказка из всех случившихся, хотя и приятного в ней мало.

– Тогда зачем вы хотите рассказать ее мне?! – я сердито вскочила.

И мрачно посмотрела на него, временно забыв о вежливости.

– Там был один взрослый, который поступил странно. Не со зла. Чем-то, может, похож на твою маму. Может, она тоже не хотела мучить тебя, когда ушла?..

Грустно уточнила, подавшись к нему:

– А зачем тогда она ушла?

– Кто знает?.. – он потупился, – Но вдруг она не желала тебе зла?

– Но я много-много плакала после ее исчезновения!

– Так получилось. Иногда люди желают добра, а выходит зло. Вот как в той истории. Там…

Сердито плюхнулась обратно на скамейку, но уже рядом с ним, без мешков между нами.

– Нет уж, тогда давайте подробно. Краткий пересказ слушать скучно. Тем более, если вы мне все-все перескажете заранее.

– Ну, хорошо, – старик улыбнулся, поправил свое юката, то же самое, что и в прошлый раз, как и рейтузы, – Так и поступим. Я начну с самого начала. Только слушай, я совсем не знаю, чем она закончится. Что они там…

– Нет уж, давайте сначала! – взмолилась я, вцепившись в его рукав.

Глава 14 – Заколка с красной хризантемой

Густые облака заслонили небо почти целиком. Лишь далеко-далеко, у горизонта, отчаянно светлел кусочек неба. Ветер то налетал, то убегал, яростно трепал одежду военачальника, словно хотел сбить его с ног. Но тот, невысокий и коренастый, уверенно стоял на земле.

Повернувшись спиной к проходу между деревьев, он гладил пальцами резную деревянную заколку с красной хризантемой на конце. Хризантема была ярко-красная, как губы красавицы ранним утром, да только слой краски неровно лег. Видно, выветрились прежние навыки, не смог красителя смешать в нужном количестве. Да и не больно-то и изящно получилось: не рукой мастера сквозило от этой поделки, а только лишь рукой подмастерья.

То он хмурился, смотря на эту нелепость, то вспоминал ту бессонную ночь, которую провел с кусочком дерева и ножом, при тусклом свете светильника. То, как дрожали усталые исколотые ножом пальцы, вымеряя нужное количество ингредиентов для красящего порошка…

Беззвучно отворилась дверь. Легкой походкой вплыла она. Низко поклонилась. Опустилась на колени и придвинула к нему поднос с рисовыми колобками и водорослями.

– Что не спит воин? – спросила чуть слышно, как будто и почудилось вовсе, – Завтра ехать в поход на земли варваров.

– Сядь-ка туда, у двери. Отвори-ка, чтобы больше света текло, – приказал.

Она тотчас же поднялась, выполнила, хоть и не понимала, судя по лицу, откуда взяться свету еще до рассвета. И снова замерла на коленях, опустив голову. Он быстро-быстро и старательно мастерил порошок для красной хризантемы, вырезанной его же рукой. И когда забрезжил рассвет, он смог видеть профиль ее склонившегося лица: пусть и не ослепительного по красоте, зато милого в своей юности и кротости. И улыбнувшись, продолжил свое занятие. Он улыбнулся, а она ничего не заметила.

Уже рассветало, как закончил. Подошел к ней, загадочно улыбаясь, пряча руки за спиной. Девушка молчала, не смея смотреть на него. Да и куда ей, деревенской-то девчонке, пялиться на городского мужчину, что значится одним из помощников у генерала?

– Руку покажи, – вдруг попросил он.

Метнула быстрый взгляд на него, смущенно потупилась, но руку протянула. Он осторожно повернул руку ладонью вверх. И вдруг что-то тяжелое легло на ее кожу. Она покосилась робко и вдруг вскрикнула:

– Красота-то какая! Это кому передать?

– Это передай… себе, – ухмыльнулся не спавший мастер.

– Да я… вы… – и зарделась, смущаясь.

– Очень вкусно ты кормила меня, пока в твоем доме ночевал. Отцу твоему уже отдал за место и еду свой подарок. Осталось только отдать последний подарок тем рукам, что так вкусно готовят, – он поднялся, потянулся, зевнул, – Ну, теперь можно спокойно ехать к варварам.

– И… и не вернетесь вы?

– А что же возвращаться? Говорят, схватка будет жаркой.

Девушка вдруг обхватила его ногу и заплакала, поливая горькими слезами.

– Возвращайтесь! – попросила, – Возвращайтесь живым!

Он хотел было что-то сказать, но заглянул в ее глаза, затянутые слезами. Присел, ласково провел по щеке.

– Да что ты плачешь? – сказал полушутя полусердито, – Жизнь воина мимолетна как цветки сакуры. Раз – и она расцвела. Два – и ее уже нет.

– Возвращайтесь! – вновь попросила она, – Возвращайтесь живым!

И горькие слезы капали на его ногу. Алели губы, которые она прикусывала от горечи еще недавно. Тускло белело светлое полотно ее одежды.

– Ну, полно. Не плачь. Может, и вернусь, – сказал и улыбнулся задорно, бодрясь.

И как назло подняла она голову – и в рассветных лучах он снова увидел ее лицо, такое нежное и юное, и этот доверчивый взгляд, пробирающий до глубины души…

То хмурился военачальник, то улыбался, вспоминая то раннее утро и наспех брошенное обещание. И не выпускал из руки заколку с красной хризантемой. Та-то уже, должно быть, поблекла или вовсе выцвела. Точнее, выцвела бы, кабы не эта война.

Военачальник тяжело вздохнул. А ведь он возвратился туда через несколько лет, с трудом выпросив возможность возглавить новый поход. Возвратился, да только от той деревни не осталось и следа. То ли стихии унесли ту доверчивую девочку, то ли варвары крушили и жгли все на пути, чтобы отомстить за обидное и кровавое поражение. А может, просто болезнь прошлась тяжелой и страшной поступью по деревням приграничных земель. Мимолетна жизнь воина, но и женская жизнь не дольше ее. Так же мимолетны юность и красота.

И вроде бы время шло как обычно. И вроде бы дома ждала красавица-жена, нося под сердцем очередное дитя. Но что-то жгло изнутри. Жгло и жгло. И в один из дней, отдыхая от тяжелого ранения, выставил всех вон из своих покоев и вырезал еще одну заколку с красной хризантемой. И почему-то таскал ее с собой и доставал иногда, и смотрел, смотрел. Хоть и вкусно готовили слуги, а все-таки никогда вкус риса не мог сравниться с тем, видно замешенным с теплотой юной и чистой души, бережно приготовленным для того, кого любила стряпуха.

– Военачальник изволит взглянуть на новобранцев? – спросили у него за спиной.

Едва успел спрятать. Даже не заметил, как приблизился помощник. Ужели же подкрадывается к нему та самая старость, время немощи и привычка вспоминать дела минувших дней? Да вроде рано еще: вот и снег еще не лег по волосам. Да что за глупость-то?

– Идем, посмотрим, – сказал.

Новички еще на воинов не походили. Даже на будущих. Одеты небрежно, выправка отсутствует, движения разобщены. Даже палку напарника отбить не могли, чего уж говорить про тех, кому в напарники добавили несколько старших воинов и воинов-учителей! Постоял, посмотрел издалека. Ответил на грянувшее приветствие, когда его появление заметили. Да прочь пошел. Правда, прошел недалече, так как напрягла его слух какая-то невнятная возня.

«Не дело, – подумал, – Непорядков быть не должно» – и пошел проверять.

У склада двое юнцов с кухни воевали длинными толстыми редьками дайкон. Повторяя движения, которые как раз тренировали новобранцы. Но повторяли на совесть, уже и лица друг дружке, и руки из-под закатанных рукавов намяли овощными боками. А их движения… Вот, вот это уже прилично показывать императорскому посланнику, когда придет с наказом учебу новобранцев проверять. И когда только подсмотреть успели? И как ловко двигаются.

– Парень, который самый мятый! – громко окликнул военачальник.

Оба обернулись. Только один сразу испуганно поник, а другой – стоял ровно и спокойно.

– Ты кто такой? Как зовут? – спросил у наглеца.

– Я учусь на кухне. Звать Юуси, – доложил тот.

– «Горюющий», значит? – посмотрел на хама с усмешкой.

– Как «Смелый воин», – тот смотрел прямо ему в глаза, – Так мать почему-то назвала.

– А тебе драться не положено.

– Простите. Я не сдержался, вот и друга увлек. Все смеются люди и смеются, как им говорю о моем имени. Вот и решил научиться драться, чтоб другим неповадно было ко мне лезть.

– А движения тебе кто показал?

– Да я как-то раз видел, украдкой, – таки смутился наконец парень.

– Украдкой, значит, подсмотрел.

Юуси смотрел прямо. Хоть и наглец, но… Военачальник вдруг с горечью подумал, что хотел бы такого сына, точно такого же смышленого и точно такого же дерзкого храбреца. Но жена вот-вот должна родить. Может, хоть на этот год сбудется предсказание того бродячего шамана? Обещал ж что будет сильный и смелый наследник и у него. Давно обещал. Может, не стоило его бить да выкидывать из города? Вдруг несчастья с тем ребенком да болезнь старшей дочери – его проклятие: духов отомстить подговорил мерзкий старикан? Ну да дочь поправилась, значит, не совсем все и туго. А что побил да выгнал… ничего похвально нет, разумеется, в том, чтобы избивать стариков, пускай и сумасшедших или просто плутов. Только два года назад уже не выдержал военачальник всех этих сказок старого шамана. Или все-таки прав был старик – и однажды и у него родится сын, о каком мечтал? Тем более, что шаман говорил: одного сына боги точно приведут. Только ждать тяжело. Но, может, хоть на этот год?

– Шел бы ты… с полами грязными воевать, – беззлобно усмехнулся военачальник, – Битвы битвами, а как бы духи овощей на тебя за такое непотребство не рассердились.

– Простите меня, – виновато сказал парень, – Заигрался как дите. Но это моя была идея. Не трогайте друга моего.

И за других заступается! Хорош. Не чета парню, что рядом: тот уже от пота весь взмок, трясется, едва зубы не стучат.

– Украдкой, значит, посмотрел… – задумчиво повторил военачальник.

Да по другим делам пошел. Только вскоре поманил к себе верного помощника, тенью следовавшего за ним:

– Объяви еще набор. Что возьмем всех, кто захочет. Но вышибать будем еще строже, вместе с ленью и спесью.

«Юуси придет, – отчего-то подумал, – Юуси точно придет»

Юуси пришел среди первых десяти.

А жена опять обманула: очередную девчонку родила. Красивую – и только. Куда ему столько таких? Того гляди – со всеми влиятельными особами перероднится. Может, какую-нибудь отправит прислуживать в императорский дворец. Все это конечно могло пригодиться, но обида жгла душу. Хотелось сына. Сильно хотелось наследника-сына. Уже стал подумывать о второй наложнице или о том, кого бы усыновить. Или зятя подыскать для старшей дочери, который сам согласится войти в их семью и его имя взять?

Года три минуло с того дня. Шамана-старика, увы, не удалось найти. А то уж очень осерчал военачальник, думал голову наглому вруну снести. Да то ли тот и сам свою голову уже где-то сложил – не мудрено-то с его-то «ценными» советами да ответами – или же духи его все-таки от тяжелой руки военачальника берегли. Император тоже сердился: и он велел искать старика, хотел у него что-то про место для кургана уточнить. Ну да вознесся уже император к богам и к небесам.

Жена да наложницы военачальника исправно служили: трех дочерей приносили почти каждый год. Пришлось кого-то из наложниц женами назвать, младшими: старались же, милы были, не ссорились друг с дружкой, детей ему рожали. Но злость раздирала душу военачальника: у всех других были сыновья. У всех уже подросли свои сыновья, а он чем хуже? За что боги столь суровы с ним?..

С тоски подался искать учеников. Приглядывал за молодняком: кто смел, кто ловок, кто быстр, кто хорош, кто умен. Да нарочно им испытанья подкидывал. Особенно тяжестей навалил исподтишка на голову Юуси: уж очень старался простолюдин. И тяжестей навалил ему на голову военачальник, и сам же повышению поспособствовал. Тайком.

Юуси учился много да ладно. Вот уже некоторых своих учителей обошел. Красавец-воин. Так ладно дерется да такой смелый норов. А раз и вовсе подкараулил военачальника у лагеря, колени преклонил, до земли головой склонился:

– Возьмите меня в ученики, господин! Я видел, что средь нынешних воинов вы самый лучший. И мечтаю я днями и ночами, наяву и во сне, учиться у вас воинскому искусству!

Он хороший ученик был. Очень хороший. Да что-то дернуло военачальника новое испытание устроить его любимому ученику, тряхануть его, да так, чтоб еще с большим пылом да на новые вершины подскочил. И сказал он ему:

– Плохой из тебя воин. Мне в ученики не годишься. Приходи, коли еще острее отточишь свое мастерство.

Надеялся воин, что еще ретивей в учениях и сражениях станет мальчишка. Да только не увидел задора нового в глубине его глаз. Понурился парень, извинился, что от дела оторвал учителя, да ушел.

Он более не вернулся к нему. Ждал военачальник, замирая от самых смелых своих мечтаний. Ждал как с новым задором, с еще большим искусством придет к нему юный воин. Тот юнец, которого он разглядел среди других, чьими дерзостью и ловкостью любовался украдкой, за кем присматривал тайком.

Да только не оценил Юуси той тайной заботы: к советнику нового императора ушел. Чем его сманил тот, который меч-то толком в руках не держал? Старый толстый придворный сплетник да интриган. Стал ему Юуси прислуживать. Личным охранником стал. Потеряло войско такого дивного бойца. И чего ради? Чтобы слонялся тенью за старым склочным стариком по столичным улицам да дворцовым коридорам? Огорчения у военачальника в душе стало на целый океан. Как будто родного сына потерял. Родил, обрел и потерял. Не следовало гонор сбивать у мальчишки. Совсем опору в сердце да веру в силу свою потерял. Но разве пристало знаменитому воину, грозе варваров, доблестному военачальнику перед мальчишкой каким-то безродным извиняться? И военачальник молчал. В душе ругался и на юнца за малодушие, и на себя за чрезмерные мечты. В душе ругался, а так… молчал.

Раз как-то в дом Юуси пришел к военачальнику. С посланием от своего хозяина. Что-то там сопроводить каких-то там ему необходимых торговцев, откуда-то и куда-то. Бред, не стоящий внимания военачальника. Хотя, конечно, в отказе деликатнее причину указал.

А через пару дней пришли воины императорские во двор.

– Выходи, изменник! – кричали, – Выходи, негодяй!

– Что за шум? – спросил, выйдя к шумливым гостям.

Те без уважения навалились. Пару десятков разбросал, а то и три иль четыре незваных гостей. А потом навалились, разрезал какой-то трус ему ногу так, чтоб на ногах не стоял.

– Схватить изменника! – кричал, командуя, на его дворе чужой человек.

И его, чужака, слушались. И своих людей вытаскивали, оземь швыряли. Жен тащили за волосы. Те плакали, да тряслись. Не приметил только военачальник самой молодой наложницы да старшей дочери от пятой жены. Неужели, смогли сбежать? Ну, молодцы! Хоть и женщины, а молодцы! Только бы не замешкались, хватая вещи! Только бы далеко убежали! Далеко-далеко. Только бы боги хранили их! Хоть их! Хотя бы их двоих!!! А он так и быть, готов ответить перед богами за вызванный у них им гнев.

Военачальник поднялся – и попятились воины вокруг – и встал, ровно встал, гордо голову подняв. И как он стоять смог, когда по ноге так мечом отхватили?.. Но он стоял. Истекал кровью, но стоял.

– Почему шумите в моем доме? – спросил спокойно.

И тут ему стали совать под нос какое-то письмо, написанное не его руками. Как будто в том самом письме он самолично обещал прийти на подмогу воинам заморского императора. Чтобы свергнуть своего. Как будто яда страшного и незаметного прислать просил. И сам же обещал угостить отравой своего повелителя.

А Юуси стоял поодаль. Его военачальник почему-то приметил сразу. В горле перехватило.

«Это так ты за заботу о тебе отплатил? Так?!»

Но Юуси стоял бледный и смотрел отчаянно. Впервой занесло мальчишку между прихотями и жесткими играми двора. Небось, его же и заставили подбросить то обманное письмо. И теперь стоит и сам в ужасе от того, что натворил. Но нет ему пощады! Никогда не простит его военачальник, даже на другом берегу Желтой реки!

Потом его связали и избили. Заперли почти в полной темноте и сырости. Но пальцы дотянулись до заколки с красной хризантемой, смогли прощупать под одеждой цветок.

Так и ночь просидел без сна мужчина. И думал военачальник, уже бывший, что, быть может, также когда-то сидела потерянная в темноте та девушка из деревни на приграничной земле. Носила ли она подарок, который он сделал своей рукой? Или выбросила, когда уехал? Или выбросила какое-то время спустя, испугавшись, что он не вернется? Сама ли выбросила? Заставили ли? Засыпала ли ночью в чьих-то объятиях? Или его ждала? Отчего исчезла та деревушка с лица земли? Ведь вроде и не слишком большая была, но жизнью кипела, когда приезжал тогда вместе с войском, еще не своим. Но может, там ее встретит, по другую сторону Желтой реки? Встретит, расспросит и все поймет. Тогда точно все поймет.

А когда вдруг в темницу дочка проскользнула – уговорила-то как-то тюремных стражей – отчаянная да встрепанная, рыдая, опустилась на колени на грязный пол возле ограды. Да сказала, что спасти не смогла и, рыдая, поклонилась головой до земли, он недолго думал. И отдал ей свое последнее сокровище. Как память последнюю об отце. Да извинился, что теперь скитаться ей, коли дальняя родня не примет, да не сбережет.

– Ничего, отец. Страшна беда, да не ты причина, – дочь сказала, – Я как-нибудь постараюсь жить. С Сакурако успели взять по шкатулке с украшениями. Как-нибудь выживем. Как-нибудь проживем. Ты прости меня, отец, что я не смогла спасти тебя, как бы кого ни просила из родственников столичных, да важных господ.

– Берегла бы себя лучше, – отец сказал ее, да вздохнул, – И постарайся столичным на глаза не попадаться. Беги из столицы. И как можно скорей.

– Не волнуйся отец: кое-кто из слуг не был дома в тот день. Если верность для них дороже жизни, они помогут. Поддержат меня и Сакурако.

Поклонилась опять, на коленях, да головой до земли. Более сделать ничего не могла. Лишь уйти. И выжить. Он просил ее только об этом. Только выжить. Да жить. Да простить нерадивого отца, что не защитил, что защитника ей найти не успел.

И казнить его собрались быстро, без особых расследований. На другое же утро. По-простому, у тюрьмы. Как какого-то бродягу. Император новый даже не уважил своим присутствием: более видеть его не хотел. Так ему передали. Вот, спрашивается, на что он ему верно служил? Ежели б воля его – не подчинился бы более никому. Ну да там, за Желтой рекой, уже, наверное, и не навоюешься.

Окинул взглядом толпу. Маловато. Словно нищеброда какого казнят. Мерзкий день. А военачальник, теперь уже бывший, не так хотел умереть. Совсем не так хотел умереть. А в своих многолетних мечтах видал страшный день, крики, шумы, вопли и почетную смерть в жарком бою. Не из-за клеветы собирался голову сложить. Совсем не из-за клеветы!

Юуси с порученьем пришел. Пришел передать, чтобы начинали. И взгляд его осужденный поймал. Грустный взгляд. Потерянный взгляд.

«Не волнуйся, сопляк, – подумал бывший уже военачальник, – Будешь ютиться у нечестного сброда – и еще посмотрим, кто из нас умрет красивей. Сдохнуть-то, в общем-то, дело несложное. Жаль, что я тогда тебя с низа вверх протащил»

Меч взлетел… и над его головой. Красиво и четко. Значит, палач не хотел его мучить. Может, все еще кто-то его уважал?..

И струя крови хлестнула Юуси по лицу, по глазам. Он не сразу проморгался, подтер горячую жидкость. Не сразу смог увидеть очертания мира. А когда увидел неподвижное тело, так сжалось что-то внутри, словно его самого ударили мечом.

«Хорошая работа! – сказал его новый хозяин, – Ну, иди мальчик, отдохни чуток. Что-то уж очень бледен ты сегодня. Полно. Не пристало воину так реагировать на казнь»

Юуси купил выпивки. Приличный такой кувшин. Место нашел подальше от домов и от людей. Луна сегодняшняя вышла какая-то тощая. Луна сегодняшняя была какая-то ущербная. И было так мерзко на душе. И это пойло, которое в первый раз глотнул, было тошнотворное на вкус. Не так он мечтал жить. Не так мечтал жить Юуси. Материнский подарок – родное имя – гласило, что он – «отважный воин». А он ввязался в какую-то подлую возню. Хорош был бывший военачальник. Сильный, смелый. О его подвигах ходили легенды. Да что-то было в нем такое… В этом невозмутимом человеке. Он даже умирать пришел спокойно. Он даже не шелохнулся, когда взлетело лезвие меча над его головой… стоял ровно, на покалеченной ноге стоял. И если б что-то можно было изменить в этом мире, учился бы Юуси драться у него. И радовался бы, выбери его этот сильный воин себе в ученики или слуги. Да только глупо теперь мечтать. Ущербная луна смотрит на него с небес.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю