290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Моя пятнадцатая сказка (СИ) » Текст книги (страница 1)
Моя пятнадцатая сказка (СИ)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 03:02

Текст книги "Моя пятнадцатая сказка (СИ)"


Автор книги: Елена Свительская






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 48 страниц)

Елена Свительская
Моя пятнадцатая сказка

Глава 1 – Что касается меня 1

Это была бы красивая весна, когда природа, отряхнувшись от снега и холодов, украшается в кимоно с цветочными узорами, а я праздную свое двенадцатилетие в первом классе средней школе. Когда я завтракаю и ужинаю каждый день с папой и мамой, самыми обычными завтраками и ужинами. Мне много и не надо, лишь бы мы втроем вместе были. Весна, когда радуюсь появлению первой моей подруги. Когда смущенно замираю, глядя вслед моей первой любви… Это была бы красивая весна! Если бы не ушла мама.

Ах, да, я едва не забыла вам представиться. Простите.

Меня зовут Сеоко. Такэда Сеоко. Мое имя записывается иероглифами «маленький» и «лиса». Сначала «маленький», а потом уже «лиса». Только, прошу вас, очень прошу: хотя я и представилась вам полным именем, хотя и сказала, какими кандзи записывается мое имя, прошу вас, не дразните меня маленькой кицунэ! А то меня так часто стали дразнить одноклассники, с тех пор, как мы выучили иероглиф «маленький», а самый умный мальчик в нашем классе уже знал их намного больше и всем рассказал, что второй иероглиф в моем имени – «лиса». И с тех пор дети начали меня дразнить. Совсем меня замучили.

Нет, если честно… Я, все-таки, хочу рассказать обо всем этом вам честно! Если честно, меня дразнили еще раньше – еще в детском саду. А в шесть лет, когда я пошла в первый класс младшей школы, дразнить меня стали совсем нестерпимо.

Я не знаю, что со мной не так. Я самая обычная девочка. Как и многие японские девочки. Если папа не врет, у меня лицо красивое. Если мама не врет – очень. Обычные карие глаза, одно веко. Я, правда, не хочу быть похожей на иностранцев – и мне и такими мои глаза нравятся. Волосы обычные, черные, блестящие, до пояса. Вот если бы до пола были, тогда бы в старину меня аристократы считали бы несказанной красавицей. Особенно, если бы я выросла, а волосы мои бы и тогда до пола были, густые, блестящие. Ну, две прядки, отрезанные ровной линией у висков, и еще две – у подбородка. Вот тогда бы я была особенно красивой. А так – самая обычная.

Я старалась никого не обижать. Слушаться родителей и воспитательниц в детском саду. Потом – и учителей в школе. Я не отбирала игрушек у детей в детском саду и не воровала ничего у детей в школе. Я никого не обижала. Вроде я была добрая, да? Самый обычный ребенок. Но дети меня все равно не любили.

Я, конечно, огорчалась. Тогда, в раннем детстве, это все было для меня трагедией. Хотя при родителях и воспитателях мы примерно и вроде дружно общались. Хотя не у всех еще в детском садике друзья были. Скажем, там был мальчик с вьющимися волосами, вот над ним часто смеялись. Он еще и очки носил. Рано. Я пыталась угостить его красивым обедом, который мне приготовила мама – специально ее просила мне приготовить красивый-красивый – но он тоже отказался со мной дружить. Хотя обед мой красивый съел. Сам. Да ну его!

В общем, я как-то жила. Со временем даже привыкла.

Закончился детский сад, и уже скоро должна была закончиться младшая школа – и рюкзаки уже не казались такими огромными и тяжелыми как раньше. В природе все как всегда было со смыслом и красиво. Вот люди у нас и в мире иногда ссорились. В общем, как обычно. Хотя было бы лучше, если бы люди меньше ссорились или бы не ссорились вообще.

Но в этот год пропала мама.

Мы с одноклассниками из младшей школы ездили в путешествие в Осаку. Просто посмотреть. Но там был праздник Доя-Доя в храме Ситэннодзи. В тот самый день. А один из мальчиков, который мечтал стать всемирно известным игроком бейсбола, решил поучаствовать в обрядах. Мол, вдруг так он станет удачливее или крепче здоровьем? Будущему всемирно известному спортсмену это было бы очень кстати. Ему, разумеется, опять говорили, что только японцы так обожают яккюу, а во всем мире из спорта больше любят футбол или что-нибудь еще, короче, выбрав бейсбол, он вряд ли станет всемирно известным. Но Кенья, как обычно, не послушал. Сбежал от нас. И нашли мы его только часа через три, у храма Ситэннодзи.

Он откуда-то достал себе фундосики и хатимаки. В общем, стоял только в набедренной повязке и ленте на голове, в середине января, на улице, у храма, и вместе с другими такими же ребятами мужественно терпел, когда их обливали ковшами ледяной воды, шустро собирал с земли разбросанные амулеты. Мы как их увидели, так нам всем стало холодно, хотя уж мы-то были тепло одеты. Но тогда мы задумались, что, может, он будет когда-нибудь известным спортсменом, если такой смелый. А он продолжил собирать коллекцию амулетов, на счастье.

Словом, мы съездили в Осаку. В целом, нам было весело и интересно в путешествии.

Но когда я вошла домой, свет был потушен. Сама открыла дверь, сама закрыла изнутри. Села ждать. Через два часа пришел папа. И, встрепенувшись, я кинулась готовить ему ужин.

Но мама так и не вернулась. Ни в тот день, ни потом.

Папа отмалчивался, когда я плакала утром, ловя его перед побегом на работу. Отмалчивался, когда дожидалась его вечером. Нет, он еще на второй день маминого отсутствия сказал, что мама вернется, но умолчал, когда. И ничего больше не объяснял.

Я очень боялась, что с мамой случился какой-то несчастный случай, пока меня не было. Что, может даже, она уже умерла. А мне, как маленькой девочке, врали, что она просто ушла куда-то, уехала в путешествие, но когда-нибудь еще вернется. Но вроде мне уже было одиннадцать лет, и я была уже не слишком маленькой. Вроде бы таким как я уже честно говорили, что человек больше никогда не вернется, а увидеть его можно будет теперь только на фотографиях.

Но я перерыла наш семейный алтарь и все вокруг него. И даже все вообще в комнате родителей. Маминой фотографии, обтянутой черной лентой, на алтаре рядом с фотографиями папиных родителей и брата не было. И в комнате тоже. Так что, скорее всего, мама не умерла. Да, наверное, мама еще жива. Но куда она исчезла?..

Потом, проплакавшись и уснув от изнеможения, сном без сновидений, я проснулась и приготовила себе горелую яичницу. Я не хотела есть. Хотела только сохранить силы, чтобы быть готовой к поискам. И уже поедая хрустящую корочку – почти вся яичница стала такая – запоздало вспомнила, как плакали две девочки и один мальчик в младшей школе, когда их родители развелись и разъехались.

И испугалась, что мои родители расстались. И, может быть, развелись навсегда. Пока я радовалась путешествию в Осаку.

В ту ночь, когда папа уже уснул, я перерыла его сумку, с которой он ходил на работу. Паспорт нашла. В паспорте ничего не говорилось о разводе. Только что он – Такэда Кин. Женат на Кими. Ну, все как обычно, в общем. Значит, они все-таки не развелись. Но куда же тогда ушла мама?.. И, если они не развелись, то, может, они помирятся когда-нибудь?..

Я думала об этом всю ночь, сидя у алтаря и молясь всем богам и ушедшим прежде нас родственникам, чтобы они защитили мою маму и вообще, чтобы снились ей и папе почаще, чтобы много-много их ругали, чтоб они помирились в конце концов. Пусть им станет совестно! И пусть они наконец-то помирятся. И мама вернется. И все будет как раньше. Ну, или не совсем как раньше. Вон, у Кенья, который собирается стать всемирно известным бейсболистом, мама тоже куда-то уходила, когда он еще в четвертом классе младшей школы был. Она, конечно, вернулась через три месяца, но муж с тех пор часто смотрел на нее сердито. А еще они потом часто ругались. Еще чаще, чем раньше. Хотя и не развелись.

Утром пришел папа. Виноватый. Ура, наконец-то виноватый! Может, так он уговорит маму вернуться поскорее?..

Папа меня обнял. Гладил по голове. Сам едва не заплакал. Так мама скорее вернется?.. Но про маму ничего не сказал, гад! Я сама расплакалась, опять, и кричала, что я так не могу. Что я хочу, чтобы все стало как раньше.

Папа опять повторил, что мама вернется. И обещал рассказывать мне сказки каждую неделю, в воскресенье. В субботу ему надо будет сидеть с сослуживцами – обсуждать всякую глупость, ради коллективного духа – а в воскресенье мы будем садиться рядом, я буду рассказывать, как у меня неделя прошла, а он – сказку.

Неделя закончилась, папа что-то там обсуждал между пивом с коллегами, пришел нетрезвый. Хотя и не сильно нетрезвый. Сам нам приготовил ужин, еще вкуснее моего сгоревшего. Нет, я, правда, старалась! И у нас в школе были уроки готовки. Просто я была очень грустная. Я задумалась, а оно и сгорело. Само. Без меня.

Мы вкусно и сытно поели. Мой папа умел готовить. Говорил, что когда-то его родители были на работе допоздна, а он готовил себе и брату. Тогда Тора еще был живой. Хотя он умер еще ребенком.

И папа уже вечером субботы расспрашивал, как у меня прошла неделя. Как будто могло быть что-то серьезнее и страшнее исчезновения мамы!

Мы поели и дружно помыли посуду.

Если узнаю, что это он обидел маму прежде, чем она ушла, он у меня мучаться будет! Я ему войну объявлю! А пока вот мирно поели и посуду помыли.

Потом пошли в мою комнату. Сидели напротив ниши с картиной и вазой, смотрели на старую картину в токонома: две женщины-аристократки и два маленьких мальчика, играющие рядом, старая усадьба и полная луна. Женщины молодые, красивые, с волосами до пола и еще чуть длинней. Спереди по бокам лица две прядки подрезаны у подбородка, значит, они замужем или просто имеют покровителей-любовников. Судя по длинным-длинным кимоно в несколько слоев – слои нежным переливом цветов выглядывали в вороте и из-под рукавов – это был еще период Хэйан. Хотя точно не знаю, девятый, десятый или одиннадцатый век. Да и у мальчиков древние прически: длинные волосы разделены ровным пробором, идущим от середины лба к затылку, собраны в длинные петли, до плеч, перевязанные шнурками, напоминающие бобы.

– Они красивые, – восхищенно сказала я, глядя на женщин.

Эти две сестры или две подруги часто притягивали мой взгляд, когда я заходила в комнату родителей. Мне нравилось любоваться ими. Да и, вообще, мне очень нравился период Хэйан. Еще с того времени, как впервые листала энциклопедию со старинными гравюрами и картинами. Я обожала фильмы про старину – и радостно прилипала взором к экрану, когда шло кино о старых временах. А уж как радовалась, когда мы шли в музее мимо выставленных старых-старых костюмов и старинной утвари! Такое ощущение было, будто я попала в сказку. Или в какой-то другой, иной мир! Разве что люди в современной одежде и охранник портили все удовольствие: когда они проходили мимо макета женщины в роскошных одеждах, то ощущение пребывания в другом мире или даже попадания в сказку разбивалось вдребезги и падало на дно души осколками досады и разочарования.

– Тут изображена усадьба аристократов, живших в период Хэйан, – добавил папа.

Серьезно кивнула, продолжая смотреть на картину.

Она манила меня… притягивала… Редко когда картины так сильно волновали мне душу. Хотя… Иногда, когда я смотрела на нее, мне почему-то казалось, что там чего-то не хватает. Только никак не могла понять, чего?..

– Хочешь, я тебе расскажу историю про них? – встрепенулся папа.

Радостно выдохнула:

– А ты знаешь? Про них?

Он смущенно помялся и сказал:

– Я придумаю.

И я серьезно тогда ему сказала:

– Хорошо, тогда завтра расскажешь про них.

– Могу и сегодня, – торопливо предложил папа.

В общем, хотя мы и договаривались на воскресенье, первую сказку я услышала от него еще в субботу.

Глава 2 – Амэноко, Дитя дождя

Каждый раз, когда идет дождь, я вспоминаю эту историю – и сердце мое тогда наполняют самые противоречивые чувства. Среди них и глубокое восхищение, и непередаваемый страх, и самая теплая нежность, и ядовитая горечью грусть. Она оставила яркий след в моей памяти, самый яркий из всех. Хотелось бы мне сказать, что она – самый важный человек для меня, но я не могу, так как человеком она не была. Звали ее Амэноко, Дитя дождя. И в первый раз мне довелось увидеть ее в дождливый день. А впрочем, хватит уже обо мне, да о моих мыслях и чувствах! Мне так хочется хоть кому-нибудь рассказать о ней!

Жил-был когда-то придворный и ученый. Родители нарекли его Хикару, в честь известного принца Хикару Гэндзи. Кто из аристократов не знает о талантливейшем, красивом и умном завоевателе женских сердец из популярного когда-то у аристократов романа «Гэндзи-моногатари»? Разумеется, родители желали сыну лучшей участи. Вырос мальчик – и стал придворным, ученым стал. Но не самым талантливым, так как многовато времени тратил на прелестниц из знатных домов и веселых кварталов. Женили его рано. Жена скоро родила ему дочь. Симпатичную девчонку. Дорога была сердцу отца мечта отдать дочку служить наследному принцу, так, глядишь, и наследника престола родит. А другой любви кроме как к своим честолюбивым планам у отца Аюму не было. Да и жена ему быстро прискучила. Тем более, что сына до сих пор не родила, а как же приличному человеку и без наследника?

Шли годы, подрастала единственная дочь ученого… И отец, на дочь глядя, еще больше невзлюбил жену: не хороша ему казалась Аюму. Вот среди обычных людей хороша, но красавиц-то в Ниппон(1) хватало, а среди красавиц девчонка была бы так себе. Как такую императору или наследнику в услужение отдать? Да и жены, наложницы его девчонку засмеют. Там же, во дворце, для потомков солнечной богини самые прекрасные из цветов собраны, ну, кроме тех, которых наглецы сорвать успели! И, нет, чтобы с горя податься с головой в науку – глядишь и вышло бы чего путное – подался аристократ с головой в иные увлечения. Злые языки ворчали, что нет в веселых кварталах женского изголовья, рядом с которым наш герой не лежал.

Шли годы… Минуло Аюму четырнадцать весен – впору уж и о женихах отцу призадуматься. А он все гнался за чужими улыбками и мимолетной женской красотой. Тем более, что жена его уж и стареть начала, красота ее увядать начинала. И однажды, возвращаясь под утро из веселого квартала, попал наш герой наизлобнейших киотских новостей под страшный дождь. Видно, то небо и кто-то из милостивых богов решили показать, какие реки слез за все года вытекли из глаз его жены. Ветром и дождем смыло слуг Хикару по разным улочкам. И остался он под небесным водопадом один, промокший и замерзший. Брел, не зная уж куда. Гром раскалывал небо и его голову через уши расколотить вдребезги пытался… Многочисленные красивые одежды вымокли и стали как камни, как ледяные глыбы… Жуткие яркие зловещие молнии безжалостно разрывали на клочки небо… А потом грохотнуло да полыхнуло так, что он повалился на колени, закрывая уши, полуослепнув от вспышки гнева небесных богов. И казалось ему, что сейчас поразит и его небесный огонь – и все. А ведь он еще к той новенькой из веселого квартала ни разу не заглянул, как тут помирать-то? Новый порыв чудовищного ветра шваркнул его лицом в грязь, распластал по дороге. А когда поднялся трясущийся Хикару, то решил, будто свихнулся от пережитого.

Она медленно шла по мокрой дороге, шлепая деревянными сандалиями. Многочисленные кимоно ее вымокли, обтянули хрупкую фигуру.

Пряди волос выпали из сложной прически… Длинные, густые волосы, они доставали до земли… Кожа ее была белее снега, губы чуть тронуты алой краской, глаза спокойные, словно и не было дикой непогоды вокруг… А какая изящная и обворожительная шея поднималась над воротами многослойных кимоно! Шея, которую высокая, рассыпавшаяся прическа почти не скрывала! Да в руках несла молодая незнакомка ручку от унесенного ветром зонта… Она медленно шла ему навстречу… Очередной громовой раскат прозвучал, а мужчина даже не шелохнулся. Очередной порыв ветра унес сердце его и память куда-то вдаль…

Конечно, такая красавица просто не могла быть одна… Ну, не настолько ж мужчины слепы? А впрочем, ему тогда подумалось, что все равно, кто покровитель ее: он бы ни сегуна, ни императора бы не убоялся… Сам настолько ослеп, что не заметил на подоле ее нежно-розового, почти белого, верхнего кимоно почти смывшееся пятно крови… да на рукаве ее правой руки была кровь… Подошел, спросил, как такая красавица оказалась одна, позабытая на улице в эту страшную непогоду. Оказалось, шла она проведать больного отца. Не смотря на непогоду пошла, так как совсем плох старик стал в последние дни…

От такой преданной дочерней любви восхищением зажглись глаза аристократа, проводить обещал. Да вот как-то спутала непогода все, сплела когда-то известные улицы в диковинный лабиринт: шли к умирающему старику, а набрели на ворота усадьбы, принадлежащей Хикару. И подумал аристократ, что старик-то все равно умрет, а ему ночью уж более ничьи объятия так сердца не обожгут. И пока он смотрел на именную табличку у ворот да придумывал предлог, как увлечь девушку внутрь, не заметил, как она задумчиво облизнула губы, смотря на него. И, недолго думая, боясь упустить прелестную незнакомку, предложил ей погреться в его доме да испить горячего чая. И настороженно замер, взволнованно ожидая ответа. И ответила ему красавица, что страшно продрогла, так что чаша с горячим чаем пришлась бы очень кстати. Разумеется, слуги первым делом не на кухню побежали, а в Северные покои. С рыданиями упала госпожа на свое ложе. Но что поделать-то? Ежели до того обезумел муж, что какую-то девку уже в свой дом приволок, то уж рыдать и на колени падать пред ним бессмысленно. А еще сердце страх сковал: не родила она ему пока сына. Стало быть, ценности то у нее почти и никакой. Может, он и слушать ее не захочет.

Отгремели громовые раскаты, стих чудовищный ветер. А ужаснейший ливень, как ни пытался, Киото с лица земли так и не смыл. Всю ночь провалялась, рыдая, госпожа Северных покоев(2). Всю ночь молилась богам в своих покоях несчастная Аюму. Но напрасно. Осталась коварная красотка в их доме. А на вторую ночь трижды испили она и Хикару сакэ из чаш друг друга – и осталась незнакомка в их доме младшей женой. Звали ее Амэноко, Дитя дождя…

Дни в Северных покоях поползли как улитки. От постоянных слез подурнела их госпожа. Заперлась, то рыдала, то богов молила о сыне. Да как тут богам помочь, ежели все ночи проводил обезумевший муж в покоях другой жены? Так бы до старости там просидел, но как-то закапризничала красавица. Захотелось ей новых шелков да гребней в волосы, да и, что уж скромничать, заколок золотых для прически тоже бы хотелось ей. А поскольку семья мужа богата была не сильно – красавицам очень богатых мужей не бывает, лишь слегка богатые – то оставалось лишь отличиться в ученом рвении или в угождении императору и двору. Страсть как не хотелось Хикару разлучаться с молодой женой, да гневить ее не хотелось больше. Никак бросит его? Никак побогаче, покрасивей, да поталантливей найдет? А ему уж и не жить без нее. И отправился он заслуги да дары добывать.

В тот день рискнула Аюму прокрасться в Южные покои, хоть краем глаза на злодейку посмотреть: мать послала. Надо ж о враге побольше узнать. А там и… и придумать чего? И шепнуть дрянь какую-нибудь злым языкам, а те с удовольствием разнесут. Если в лице изъян, то шепнуть про гадкий вкус супруга. А если хороша, то можно якобы случайно увидеть кавалера, выбирающегося из покоев второй жены. Если муж очень расстроится, то так можно и сына родить… Должны ж быть милосердные боги на небесах!

Ни жива, ни мертва от страху и собственной дерзости пробралась Аюму в Южные покои. Подглядела из-за ширм, красивых ширм, каких ни в ее, ни в материнских покоях никогда не бывало, как подкалывает волосы в высокую прическу молодая женщина. Видать, из торговцев или простых горожан… Лицо… краше и вообразить невозможно. Фигура хрупкая, как у самой прекрасной мечты аристократа. А уж как красиво подобраны кимоно, чьи слои выглядывают друг из-под друга в вороте и в широких рукавах! Сидит перед зеркалом, в полутьме, заслонившись от дневного света дверями из рисовой бумаги и дощечек, при свете светильника, и тень ее… тень ее… Побелев от ужаса, смотрела, словно прикованная, Аюму на тень девятихвостой лисы… Ей казалось, что хуже второй жены-красавицы отец ничего и вообразить не может. А наслали боги иль демоны проклятие того хуже: привел отец в дом злодейку-кицунэ! Да еще и с девятью хвостами, знать, уже много людей сгубила, от многих врагов научилась сбегать.

– Что стоишь за ширмой, словно чужая? – спросила вдруг лисица-оборотень, – Заходи.

И вместо тени звериной тень стала как у человека. Убежать захотелось Аюму, далеко-далеко убежать. Да только если убежит, вдруг это чудовище убьет ее мать? Печень выгрызет или заморит злыми чарами, будто та сама занемогла и от болезни скончалась? А если вдруг выпустит, то убежит Аюму с матерью. Хоть в монастырь. Или же, пока слопает чудище дочку, у матери будет хоть чуток времени убежать? И потому, потупившись, подошла девушка к страшной разлучнице.

– Говорил мне любезный супруг, что есть у госпожи из Северных покоев дочь, – мягко, красивым голосом промолвила кицунэ. – Ты ли это? – и лицо ее казалось добрым и участливым.

– Я, – тихо промолвила девушка.

– Ну-ка, сядь подле меня: хочу тебя получше рассмотреть.

Не сразу двинулась с места Аюму – как-то окаменели ноги вдруг.

– А хороша, – сказала задумчиво лисица, – Хороша, да только слишком просто одета.

Поднялась грациозно, к ларцам подплыла… молча сидела Аюму, потупившись. И вдруг легло на колени что-то легкое, нежное… три шелковых кимоно диковинных оттенков.

– А отцом твоим займусь, не волнуйся, – проворковала Амэноко, – Не дело так дочку вниманием обделять. Небось, и женихов толковых еще не нашел?

– Нет, – пролепетала Аюму.

– Ну, я ему устрою, лентяю! Ох, я ему устрою! Так, давай-ка, переоденься, я отвернусь. И прическу мы тебе наколдуем…

И не посмела девушка воспротивиться…

Спустя пару часов или три плыли по улицам Киото две ослепительных красавицы: постарше и совсем еще девочка. Проплыли по всем хорошим лавкам, оставив за собой ароматы изысканнейших духов… Пара юношей и старик один едва шеи себе не свернули, оглядываясь.

– Замечательно идешь, замечательно, – прошептала Амэноко на ухо Аюму, – Быстро учишься, умница. И помни: ничто так не зажигает сердца мужчин, как наша недоступность, что бы они за бред там ни несли про то, что женщины должны быть добрыми и отзывчивыми… Если наши сердца быстро растают, то их – заледенеют вмиг…

Словом, прибрала к своим рукам Аюму госпожа из Южных покоев. Мол, надо дочку любезного супруга к замужеству подготовить, а то, уж прости, мой драгоценный и нежный, прости за злой язык, но что-то мать малышки не сильно старается… А что матери настоящей сделать против красивейшей разлучницы? Вот хотя бы свою девочку в добрые руки пристроить: и занялась госпожа из Северных покоев собиранием сведений про лучших местных женихов. Что ни говори, а хоть какое-то развлечение. Амэноко одобрила и «целиком вверилась опыту и мудрости старшей жены». В головах слуг в который уж раз закипели пылкие расчеты, с кем из двух жен надобно быть вежливее и угодливее. Хикару, перегруженный возросшими потребностями дражайшей своей прелестницы, с удесятеренным рвением погрузился в учено-служебные заботы. Он бы не прочь почаще ночи дома проводить, да, что уж таить, и вечера, и дни, но страшнее надутых губок любимой женщины в мире никогда не было ничего. Но, между нами говоря, вот тут-то и вышел толк из ученого и императорского служащего. Служебное рвение, оно к всякому делу полезно…

Быстро полгода прошло. Аюму научилась дивно наряжаться. И уже было во что. Отец ее успехов в науке достиг, да расположения наследного принца. Придирчивая старшая жена наконец-то отобрала с десяток самых подходящих кавалеров. И наследника престола хотела в список включить, да передала Амэноко через слуг, что красивые мужчины, да еще и принцы, на женщин падки, практичнее жениха попроще выбирать. И жену любить будет крепче, и меньше риск, что соперниц заведет. Любила старшая жена свою дочурку, потому нашептала служанке, что не дело искать самого красивого жениха, надо просто знатного и доброго. Как бы случайно, по пустяку сказала служанке. На том жены и порешили. А, сказать надобно, что коварная лисица была хороша и в игре в го, и в игре на многих музыкальных инструментах. А Аюму, начавшая мечтать о лучшей доле, училась прилежно. Амэноко частенько ей повторяла:

– Я когда-то была на одном собрании. И видела женщину уже почтенных лет, играющую на музыкальном инструменте и поющую. Еще я видела женщину средних лет, некрасивую, но читавшую свои стихи так, что аж дух захватывало. И тогда я поняла, что у женщины в любом возрасте есть возможность быть красивой.

И хотя Аюму прекрасно помнила, кто пробрался в их дом под видом красивой женщины, однако же понимала, что мудрости у лисицы хватает. Или практичности – как хотите назовите, а пользы не убавится. Еще и заметила она: мать ее ничему новому не училась, теряла со временем красоту все больше и больше, а кицунэ частенько новое изобретала, частенько новому училась, совершенствовалась в известных ей искусствах. И задумалась девушка, что полезней: просто быть верной, заботливой и нежной женой или, помимо перечисленного, стремиться постоянно становится краше: по молодости – в нарядах, а далее – в стихах, песнях, музыке, каллиграфии… Да и в го она роскошно играть научилась, временами одерживала верх над «второй матерью». Амэноко посоветовала ученице заниматься с удвоенным рвением: глядишь, и до того похорошеет, что сердце какого-нибудь придирчивого ученого заберет. Насовсем заберет, так как конкуренток будет негусто: придирчивым мужчинам сложно угодить, но уж если сердце отдадут, то до конца жизни можно и не возвращать.

А потом события полетели-закрутились… Вывела как-то младшая жена старшую и дочку по лавкам пройтись. Мол, выбирайте, что хотите, а я попрошу нашего дражайшего супруга все оплатить – будет ему повод стать еще талантливее и усерднее. И с той поры, как слуги говорили, случилось Нежданное Хозяйское Перемирие, когда обе жены ходили по лавкам, сколько хотели, да еще и мужа поделили: пока одной неможется, она его отправляет к другой под видом заботы о другой его верной спутнице. А потом как-то вечером сковало сердце Аюму ледяным ужасом – отец тогда во дворце был – и отчего-то ринулась в покои лисицы. А там на полу сцепились Амэноко да человек с ножом…

Подхватила Аюму с полу вазу да швырнула об голову наемного убийцы. И откуда столько силы вдруг нашлось в хрупких руках? Тот упал без чувств. Дрожащие женщины скрутили его накидкой. Утром, на заре, Хикару испуганный прибежал, нож схватил, рванулся к плененному. Тот с испугу признался, кто подослал. Оказалось, что не выдержало лютой ненависти сердце госпожи из Северных покоев: вздумала избавиться от соперницы. С тех пор хозяин насовсем позабыл о старшей жене.

На следующей неделе взяла Амэноко с собой Аюму в лавку – мать не пускала, кричала, но дочь от нее отшатнулась, как от змеи. И ушла. По пути тихо спросила Амэноко:

– Зачем же ты кинулась спасать кицунэ, глупая девчонка?

Значит, заметила, но смолчала…

– Просто… вы были со мной добры, – девушка смущенно потупилась.

– Я всю жизнь мечтала о такой дочке, как ты, – со вздохом призналась Амэноко, – О такой смелой и смышленой.

Но боги вскоре послали ей сына… Красивого, смышленого малыша…

А потом какие-то воины задолжали торговцам слишком много. Пошли громить лавки… заодно и пару усадеб сожгли… И усадьба Хикару подвернулась им на пути в тот злосчастный день. Амэноко велела старшей жене хватать дочку и ее сына и сбегать черным ходом. А сама вышла навстречу смутьянам, дерзкая и ослепительно прекрасная…

Когда самураи, следившие за порядком в тех окрестностях, подоспели и вырвали ее, истерзанную, побитую, и вернули мужу, тот, хотя и отвернулся сначала, но долго обиду за измену не хранил. Все-таки, любимая жена спасла старшую, не смотря на жестокость той, и честь ее дочери заодно… С той поры сдружились хозяйская дочь и госпожа из Южных покоев. Накрепко. Так отобрала лисица у старшей жены еще и сердце дочери…

Не унялась госпожа из Северных покоев: выжигала ее изнутри, обжигала ледяная ненависть. Пустила слух о дурном проступке мужа перед государем. Мужа сослали. Юная жена и дочь уехали следом. А старшую, всю в лживых слезах, за мужнюю обиду и предательство, ее родители к себе забрали.

Далеко сослали ученого, да только младшая жена с сынишкой, да дочь готовы были последовать за ним. А в то же захолустье был сослан молодой и талантливый ученый. Он как-то раз до того увлекся чтением древней китайской повести, что не сразу явился во дворец, хотя император требовал явиться немедленно…

Несчастье счастьем обернулось: читать молодому мужчине в ссылке было нечего: обиженный император позаботился, чтобы даже мышь с клочком бумаги до ссыльного не проползла, а потому, узнав про соседей-аристократов, ученый вскоре пришел к ним в гости, с приветом. До того был предан одной лишь литературе с редкими изменами на поэзию, а тут у соседа была красавица и умница дочь, с которой и поговорить приятно, и которая дивно играла на своей бива…

И из ссылки, года через три, возвращались уже две счастливых семьи, и у каждой семьи было по сыну…

Десять лет прошло. И однажды занемогла Амэноко, призвала Аюму.

– Я с годами не старею – и скоро это будет подозрения вызывать, – сказала она, – И к тому же, опять позвали меня боги странствий. Скоро я уйду. Помоги мне, прошу.

Заплакала та, но воспротивиться просьбе подруги не осмелилась. Пообещала помочь.

– Спасибо, Аюму, – улыбнулась кицунэ, – Если мне и жаль чего-то, то только разлуки с тобой. Я всегда мечтала иметь такую дочку, как ты. Ты мне еще при первой встрече двадцать лет назад приглянулась.

И тут Аюму вспомнила, что и прежде видела ее, в дождливый день, когда мать послала в храм. Тогда Аюму попала под дождь и плакала на мосту. Там же остановилась плачущая красавица.

«Отчего вы плачете?» – спросила девочка.

«Много лет назад, в этот же день, утопилась моя подруга» – грустно ответила Амэноко.

«Из-за разбитого сердца?»

«А отчего еще?»

И они долго молчали, а дождь смывал их слезы.

«Ненавижу мужчин» – сказала вдруг незнакомка.

Девочка вспомнила о маме и, насупившись, ответила:

«И я тоже!».

Тогда Амэноко вдруг расхохоталась и спросила:

«А ты-то за что, дитя?»

И «смерть» ее пришлась на очередной дождливый день, когда супруг был в отъезде… Аюму никому не сказала, что гроб сожгли пустой. Просто такова была воля умиравшей. Хикару как узнал, упал ниц и зарыдал. После ушел в науки с головой. И тогда-то стал поистине выдающимся ученым…

Каждый раз, когда идет дождь, я вспоминаю эту историю – и сердце мое тогда наполняют самые противоречивые чувства. Среди них и глубокое восхищение, и непередаваемый страх, и самая теплая нежность, и ядовитая горечью грусть. Она оставила яркий след в моей памяти, самый яркий из всех. Хотелось бы мне сказать, что она – самый важный человек для меня, но я не могу, так как человеком она не была. Звали ее Амэноко, Дитя дождя. И в первый раз мне довелось увидеть ее в дождливый день.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю