290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Моя пятнадцатая сказка (СИ) » Текст книги (страница 39)
Моя пятнадцатая сказка (СИ)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 03:02

Текст книги "Моя пятнадцатая сказка (СИ)"


Автор книги: Елена Свительская






сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 48 страниц)

Митико притворно нахмурилась:

– Наверное, из-за этого нам пришлось так долго ждать, когда же ты наконец-то к нам придешь.

– Ага! – дочка засмеялась, потом, посерьезнев, сказала: – Но вам спасибо, что вы подождали меня.

Улыбнувшись, спросил:

– Так, почему же ты все-таки пришла в наш дом?

Юмэ серьезно посмотрела на меня и вдруг не менее серьезно призналась:

– Знаешь, папа, в мире самое лучшее место – рядом с тобой.

– Я ревную! – Митико рассмеялась.

– Разумеется, тебя я тоже люблю, мамуля, – серьезно заявило дитя. – Но, все-таки, для меня самый любимый человек в мире – это папочка.

Я ухмыльнулся:

– И за что же ты меня так сильно любишь, Юмэ?

– Не знаю, – дочка серьезно почесала нос. – Но мой папа – самый классный в мире.

– Благодарю за столь высокую оценку, – улыбнулся ей.

Какие же забавные иногда эти дети! Да, впрочем, хорошо, когда у них есть возможность не вырастать раньше срока. По крайне мере, покуда я спокойствие своей маленькой принцессы достойно хранил.

Когда Юмэ пошла в школу, началась тяжелая пора для нее. Моя девочка любила петь, танцевать, слушать музыку. Другие занятия ей совершенно не нравились. Учителя много жаловались на нее.

Однажды, Митико не выдержала. Отозвала меня в наш маленький сад и сердито прошептала:

– Ты ее отец, Такэси! Ты обязан ее отругать. Она совсем не слушает учителей. Боюсь, она вырастет капризной и эгоистичной.

Но для моей Юмэ ее песни, танцы и музыка были важны как для птицы – крылья. Я за свою жизнь видел немало людей, потерявших свои крылья. Это было очень печальное зрелище. Я хотел уберечь свою дочурку от этой мучительной участи. Поэтому просто я нашел для нее другую школу, с уклоном на изучение музыки и искусства. Там было много уроков пения, музыки и танцев. Юмэ была очень счастлива. Она расцвела.

Однажды я спросил у дочери:

– Юмэ, кем ты хочешь стать, когда вырастешь: актрисой или певицей?

Девочка посмотрела мне в глаза:

– Я хочу стать врачом, папа.

Тут я впервые серьезно на нее рассердился: не хотел, чтобы она пережила все падения как я. Я так старался молчать, когда кто-то умирал у меня на руках, но она… зачем этой отзывчивой и веселой девочке идти по этому пути через ад? Она даже не представляет, сколько это ответственности – хранить доверенные тебе жизни! И сколько боли, если их потерять! Сколько льда становится во взорах близких пациентов, которые вчера еще с надеждой заглядывали тебе в глаза, а сегодня обсуждают, как провожать своего дорогого человека!

Вскричал, сжав плечи этой упрямой девочки:

– Зачем ты хочешь выкинуть свой талант к пению на помойку? Ради моей любви и уважения? Разве ты думаешь, что я хочу, чтобы ты жертвовала чем-то дорогим тебе из-за меня? Разве я после этого смогу звать себя любящим отцом?!

Худенькая рука сжала мое запястье. А вторая меня похлопала по другой руке. Опомнившись, ослабил хватку. Надеюсь, я не слишком крепко ее схватил? Я не причинил ей боли?..

– Ты неправильно понял, папа. Я хочу стать другим врачом.

Я был растерян. Уточнил:

– Так… каким же врачом ты хочешь стать?

Дочка широко улыбнулась. Глаза ее мечтательно зажглись:

– Я хочу стать врачом, который лечит души.

С облегчением выдохнул.

Все-таки, она хочет стать психиатром или психотерапевтом. Там не так много ответственности. Хотя, увы, иногда их пациенты все-таки кончают с собой. Или их приводят после этого, со сломанными крыльями и кровоточащей душой, когда они смотрят пустыми убитыми глазами на мир и на людей и не понимают, для чего им дальше жить. Все-таки, я коллегам, работающим с психикой людей, не завидую: у них тоже серьезное и ответственное дело. И им тоже приходится лечить чужие судьбы. Но моя малышка… к чему эта боль ей?

Проворчал, похлопав ее по щеке:

– В этом мире много трудностей и боли, Юмэ. Невозможно полностью вылечить человеческие сердца от боли.

Моя малышка нахмурилась, потом серьезно ответила:

– В мире много несправедливостей. Поэтому я хочу исцелить всю боль, которая живет в сердцах людей.

Вот упрямый ребенок! Но… она вся в меня!

Я погладил ее по голове – и отправился пить кофе. Дочка обогнала меня еще до кухни со спасительным запахом свежего кофе и встала передо мной, заслоняя от меня проход.

– Пап…

– Ась?

– Я хороший ребенок, правда?

Я рассмеялся. Она была очаровательна, моя маленькая вредина. Какой музыкальный диск ей захотелось купить на этот раз? Или хочет вытащить меня и мать на концерт? Хотя бы Митико пусть сходит, отдохнет. Сможет обсудить с ней вместо меня, если я по графику опять не смогу. Или уеду из концертного зала из-за срочного вызова.

– Угу.

– На уроках пения и музыки я самая лучшая в школе, так?

– Ага.

– А еще папа всегда исполняет свои обещания, верно?

Когда она в упор посмотрела на меня, я почему-то вдруг вспомнил про Камомэ. И про то обещание, которое так и не исполнил.

У меня до сих пор сердце болит при воспоминании об этом. Но что я мог поделать? Камомэ умерла. Она умерла еще до нашей встречи. И поэтому наша с ней встреча ничего изменить не могла. Нет, моя-то жизнь изменилась – и я смог изменить много жизней других – хотя бы на мгновение подарить им шанс еще больше сделать важного и еще хотя бы каплю познать счастливого, но вот жизнь моей маленькой подруги…

– Папа! Ну, пап! Ты чего молчишь? Ты меня совсем не слушаешь! – Юмэ дернула меня за рукав.

– Со мной все нормально, – как обычно соврал я.

Если они могут спокойно шутить и даже вредничать, не подозревая о моей боли, то моя боль – не слишком уж и тяжелая жертва.

– Нет! Неправда! Совсем не нормально! – упрямица обиженно надула губы, – Я хочу, чтобы ты выслушал меня!

Вздохнул.

– Так… о чем же ты хотела мне сказать?

Она серьезно заглянула мне в глаза. Подлизывается. Видимо, все-таки концерт. Может статься, даже в другом городе. И она непременно хочет, чтобы мы съездили туда втроем.

– Папа всегда выполняет свои обещания, правда?

Эти слова раскаленным ножом резанули по сердцу.

– Я целый год была примерным ребенком, хорошо училась, стала лучшей на пении и музыке! Поэтому ты обязан исполнить свое обещание! – Юмэ расплакалась, – Я хочу съездить в путешествие вместе с тобой!

– Но мы достаточно путешествуем! Насколько в моих силах…

– Но я хочу взлететь в небо словно птица! – глаза девочки мечтательно засверкали, она сжала тонкие пальчики в кулачки. – Я так хочу взлететь в небо, летать словно птица! Но у меня нету крыльев… – она вздохнула. – Поэтому я хочу взлететь хотя бы на самолете!

Ворчу:

– А я ненавижу самолеты!

– Но почему? – дочка растерянно распахнула глаза. – Разве неинтересно летать на самолете?

Я сбежал от нее в туалет. Закрыв за собой дверь, в очередной раз вздохнул.

Эта упрямая девчонка постоянно напоминает мне о том обещании, которое я не смог выполнить! О, как же это больно!

* * *

Когда гроза закончилась, то и песня ее закончилась. И она, словно ослабев, присела на скалу близко от обрыва. Но хотя бы не стремилась туда спрыгнуть! Хотя я все равно беспокоился за нее.

Хотя, если она сказала правду, то лезть к ней с какими-то советами бессмысленно: ее болезнь будет медленно точить ее силы или всегда следовать за ней, отравляя ее жизнь. Тем более, у меня сегодня появилась какая-то надежда на спасение и возвращение к нормальной жизни, а у нее, похоже, такой надежды не было. А была бы – она не стала бы так расстраиваться. Да и к чему ей говорить о моей надежде, пусть даже шанс мой совсем призрачный? Только душу ей растревожу!

И я просто присел на камень возле нее.

Мы сидели у обрыва и молчали. Вода делала скалу мокрой и холодной, струи воды стекали мимо нас, впадая в море. Эта большая, великая жизнь будет продолжаться вне зависимости от того, где находится одна какая-то капля. Будет или нет жить она, буду или нет жить я – в этой жизни ничего не изменится. Это были невыносимо пугающие мысли.

И еще меня раздражало, что эта девочка так спокойно играет со смертью, стоя у обрыва над бушующим морем.

Хотя на что надеялся я сам, убежав из дома в бурю?.. Чего я хотел?.. Просто упасть каплею в море – и обрести свободу? Или найти выход, вырвавшись из своей тесной клетки, в которую превратился мой дом с моими добрыми близкими, или… просто… моя жизнь стала моею клеткой? Так чего я хотел? Или я где-то внутри себя надеялся что-то найти, вдохнув посвежевший воздух после дождя?

Воздух после дождя становится невыносимо сладким и дарит ощущение торжества и свободы. Мне даже захотелось улыбнуться на миг, но я не посмел, вспомнив о ней. Ведь у меня еще был шанс. А она сказала, что у нее не было ничего. Сколько ей осталось?.. Эта девочка умолчала о том. Хотя, наверное, думы об этом не могли ее тревожить. Но я не знал, что ей сказать. Не знал, как ее утешить. Мне прежде не попадалось таких людей как она. Я был первым, кто влип как я на моих глазах. Я совсем не представлял, что мне делать.

Нет, мне не нравилось, как она играет со смертью и с бурей, но я не стал ей ничего говорить. И она больше ничего мне не сказала. Просто молчала. Грустно смотрела куда-то на море, раскинувшееся за обрывом, темное, все еще волнующееся. Она нахмурилась на миг, а потом, шумно выдохнув, перестала хмуриться. Смирилась?.. Сколько ей осталось? Но я не хотел расковыривать ее рану сильней, если об этом спрошу. Она молчала, и я тоже молчал. Так и сидели, молча, рядом друг с другом.

Где-то впереди нас темное, бушующее море сливалось со светлеющим небом. Вода и воздух становились едиными. Ветер постепенно раскидал прочь обрывки темных облаков – и небо стало уже светлое. Красивое, чистое небо. Чистый воздух. Покой…

Мы с этой девочкой почти ничего не знали друг о друге, но рядом с ней было так спокойно! Я даже на какое-то время забыл, что я болен и что у меня появился выбор, забыл о тех годах, когда жил со своей болезнью, смирившись с тем, что буду постепенно угасать. Забыл злые мысли о том, что каждый год на Обон мои сестры и их дети будут вешать фонарики и резать фигурки из овощей, чтобы встретить и пригласить в дом души предков и мою среди них, а я буду робко заходить за другими, давно ушедшими, взрослыми и сильными, хотя и невидимыми, тихий, мелкий, щуплый.

Но потом я задумался, что она не из моей деревни – лицо совсем незнакомое. Да и в школе, куда собирались дети с нескольких деревень, я тоже никогда не видел ее. И нас ведь было не так и много в школе, чтоб я не мог запомнить ее! Откуда она взялась?.. Да, наверное, ее привезли в одну из соседних деревень к местным родственникам из города. Может, в надежде, что жизнь на природе сможет улучшить ее состояние. Или… просто чтоб проводить? Но она до сих пор ничего не сказала о том. Она выглядела немного грустной, но, кажется, уже смирилась. Мне стало совестно, что у меня есть маленький шанс, что я смогу вылечиться и жить.

И я просто сидел рядом с ней. Молча.

Грустно сидеть рядом с больным человеком и думать, что ты-то совсем не бог. Что я вообще не могу творить чудеса. Хотя мне очень хотелось что-то сделать для нее. Хотя бы подарить ей конфету. Но у меня конфет при себе не было. А она так ничего и не рассказала больше о себе, так что я совсем не представлял, что ее сможет порадовать. От усталости – тело напомнило мне внезапный и долгий забег – и от холода голова моя не очень хорошо соображала. Но что же делать?

Но мы просто сидели рядом, и я просто молчал.

Я хотя бы просто могу составить ей компанию. Хотя, наверное, это не слишком-то и большое утешение.

Но почему родственники отпустили ее гулять одну у моря в грозу?! Или она убежала как и я?..

Мы долгое-долгое время ничего друг другу не говорили. Она о чем-то думала, смотрела на море. Я притворялся, что тоже задумался, хотя иногда продолжал смотреть на нее.

Небо прояснилось, робко выглянуло на нас солнце. Хотя мы не смогли высохнуть и быстро согреться под его скупыми лучами в остуженном бурей воздухе.

Было мокро сидеть, да и камень был до омерзения холодный. Эдак я простужусь!

Но девочка все еще сидела и смотрела на море, задумавшись. Печальная. И я продолжал быть рядом. Просто быть рядом. Вдруг ей и правда хочется, чтобы кто-то сейчас сидел рядом с ней? Вдруг она хотела посидеть и просто помолчать рядом со мной? Хотя я не был в этом уверен. Я ведь ничего не мог знать о ней наверняка. Это сложно. И я снова почувствовал себя слабым и беспомощным. Но, что еще хуже, бесполезным.

Она первая разрушила наше молчание:

– Зачем ты в бурю сбежал из дома?

Почему-то честно признался:

– Кое-что плохое случилось.

За первым словом из меня вылезло второе, потом еще одно…

Она слушала внимательно и серьезно, смотря на меня.

И, слово за слово, я выложил ей все. Потом вспомнил, что не собирался ей говорить про мой призрачный шанс на обретение здоровья. Просто… кажется, это и правда меня волновало. И меня волновало, что она так хорошо умеет слушать.

– Это такой тяжелый выбор! – пожаловался я наконец и тяжело вздохнул.

– Но у тебя хотя бы есть выбор, – устало улыбнулась она.

И мне снова стало совестно, что выбор этот у меня есть. Хоть и мелкий. Хоть и совсем ненадежный.

– А у меня выбора не было… – она посмотрела море.

Да, у меня жизнь сложная, но, по сравнению с ее жизнью, у меня все еще терпимо. Вот, я даже смог пробежать сколько-то – и не упал после этого замертво. Так почему-то немного начинаешь ценить свою жизнь, если встречаешь того, кому еще хуже. Вдруг вспоминаешь, что такие еще существуют. Что мне, оказывается, в чем-то еще повезло. И местами становится немного совестно. Мне же в чем-то еще повезло.

– Значит, у тебя совсем нету выбора? – грустно спросил я.

Зачем-то спросил. Вот дурак! Вот зачем ей напомнил и ковырнул ее рану своими грязными ногтями?!

– У меня выбора не было, – ответила она спокойно, смотря куда-то вперед на море.

Туда, где оно вливается в океан.

Девочка подняла голову и посмотрела на небо.

– Я люблю небо и песни, – неожиданно призналась она. – Если бы можно было родиться заново, то я стала бы птицей. Так я тогда думала… Так ведь я смогла бы летать в небе, ощущая себя свободной, идти, то есть, полететь туда, куда хочу, а еще – петь песни в небе! Правда… – она вдруг вздохнула и сжала подол мокрого белого платья, – Правда летать в небе одной одиноко…

– А другие мечты у тебя есть? – уточнил я, надеясь услышать что-нибудь попроще.

Что-то такое, где бы и я мог ей пригодиться.

– Другие… – она огляделась, потом снова повернулась ко мне, красиво улыбнувшись, – Знаешь, я мечтала увидеть весь мир! Когда к нам приходили моряки, я слышала об их путешествиях… я любила книги с картинками об домах и одеждах других народах… все такое другое у них! Все совсем необычное! – вздохнув, опустила голову, разглядывая мокрую холодную скалу, до сих пор не прогретую слабым солнцем.

Как будто самим заболевшим после грозы или обессилевшим, сражаясь с бурей, заслонившей от него землю.

Да нет! Амэтарасу – сильная богиня! Вот уже сколько-то тысячелетий охраняют наш народ потомки ее внука!

– Просто… я боюсь уехать далеко от своей деревни! – внезапно горестно выдохнула она, не смотря в глаза мне.

Просто… наверное, вы слишком бедны, чтобы твои родственники могли позволить себе путешествие, хотя бы чтоб порадовать тебя, хотя бы напоследок. Просто к кому-то в деревню из города привезли. Как бы путешествие. Как бы.

Но она не стала об этом говорить. И я промолчал. Пусть делает вид, что ей просто страшно покинуть деревню.

– Если б боги услышали меня, я бы попросил, чтобы они исполнили твою мечту! – внезапно пылко признался я, но под взглядом растерянным ее голову опустил, глаза опустил к холодной скале, – Прости, я не очень уверен, что они существуют. Я же просил, что бы я стал здоровым! А они… ничего не сделали.

– Но этот врач… – начала она и запнулась.

– А из-за этого врача я могу умереть. Прямо на операционном столе.

Она вздохнула. И промолчала. Снова подняла голову к любимому небу, такому далекому от нас.

По небу как раз плыл самолет. Светлый, упрямый, он своим существованием отрицал былые законы мирозданья, в которых люди не способны летать.

Точно, самолет!

– Самолет!!! – радостно закричал я, вскочив.

Я схватил ее за руку и заставил подняться. Она лишь удивленно посмотрела на меня, когда сжал ее худую бледную руку, но подчинилась.

– Видишь, самолет?.. – я указал туда, где он отрицал законы мироздания и былые человеческие убеждения.

То есть, туда, где он только что был. Там остался след, две воздушных белых полосы, словно из облаков. Или и правда из облаков?.. Я и правда об этом не знал. Я вообще мало знал про самолеты, но если я научусь…

– Слушай… – я не знал ее имени, но я хотел говорить, потрясенный до глубины души моей внезапной идеей, – Знаешь… а давай я попробую?.. Я схожу к тому врачу. И, если я выживу, я пойду учиться. Я научусь делать самолеты! И однажды я построю красивый и быстрый самолет для тебя! И на нем мы поднимемся в небо! Тогда ты поймешь, каково это, летать в небе! И тогда ты сможешь исполнить свою мечту в этом небе запеть!

Она изумленно хлопнула ресницами. И как-то странно мне улыбнулась. Но она улыбнулась! Наконец-то!

– Красиво, да.

И я застыл, потрясенный ее доверием. И этой внезапной неожиданной мечтой. Я… и смогу делать самолеты?.. Я… смогу исполнить чью-то мечту подняться в небо?.. О, это чудесно! Это просто восхитительно!

Только… она печально молчала, смотря на меня. Она пыталась улыбаться, но что-то ее тревожило.

Скажи, а я… я успею сделать для тебя самолет?.. Сколько тебе осталось?.. Твоя болезнь та, что быстро отбирает жизнь, или долго идет жестокой спутницей, отравляя ее?.. Я… смогу?..

– Да, это было бы здорово! – внезапно еще шире улыбнулась она.

Или и правда обрадовалась, или просто не хотела меня расстраивать, раз уж я сказал, что что-то хочу сделать для нее. Но я правда хотел что-то сделать для нее! Для всех! Сейчас, когда я увидел тот самолет и ее усталые, но довольные глаза, я снова захотел жить. Я был даже готов пойти и отдаться в руки того молодого хирурга! Хотя бы… хотя бы просто попробовать! Просто ужасно просто жить и медленно угасать, не надеясь ни на что.

Но эта девочка подарила мне надежду. Она подарила мне красивую мечту.

– Тогда… – я запнулся, глядя в ее черные, усталые глаза, – Тогда я пойду бороться с моей болезнью! Я, конечно, не бог, но… но люди умеют делать самолеты! Люди уже научились делать себе искусственные крылья! И я тоже научусь! Ряди тебя.

Я осторожно взял ее тонкие бледные руки, сжал ее ладони в своих.

– Я обязательно стану сильным! Я постараюсь! И однажды мы с тобою вместе сможем взлететь над землей! Я обещаю! То есть, я не бог, но… но я обещаю сделать все, что в моих силах, чтобы ты и я смогли однажды подняться над землей! Я постараюсь выжить. Я буду лучше учиться, я пойду учиться туда, где учат на инженеров, делающих самолеты…

Она молчала и улыбалась, внимательно глядя на меня. Рук своих не отняла. Так я успею?.. У меня есть шанс успеть?..

Но она так и не сказала об этом. Но, видно, что ее хоть немного согрело мое желание что-то для нее сделать.

– Но… только… – я запнулся, заметив на себе ее внимательный взгляд, потом все-таки сказал, но не то, что вначале хотел спросить: – Но ты так и не сказала мне свое имя.

– В моем имени нет ничего особенно, – девочка нахмурилась.

Но руки не забрала.

Я сжал еще крепче ее тонкие пальцы, словно надеялся, что этим смогу задержать.

– Нет, это важно. Очень важно имя девочки, ради которой я буду делать самолет.

Она мило улыбнулась. И, молчанием своим меня изведя, наконец-то призналась:

– Если тебя так волнует, как меня зовут – зови меня Камомэ.

– Чайкой?.. – удивленно поднял брови.

– Да, иероглифом «чайка» пишется мое имя.

И она как-то странно улыбнулась, внимательно смотря на меня.

– Чайка… – повторил я, смакуя звучание ее имени.

Имени, которое она решилась доверить мне.

Хотя я не слышал, чтоб у кого-то в нашей или ближайших деревнях было имя Камомэ. И у родственников знакомых вроде тоже не было такого имени. Тем более, никто не говорил, что из города привезли девочку с таким именем, лечиться или умирать вдали от городской суеты.

Грустно сказал:

– Наверное, на самом деле тебя зовут вовсе не Камомэ.

Было неприятно, что она мне не очень верит.

– Но я – чайка, – она грустно улыбнулась.

И вдернула свои тонкие пальцы из моих. Отступила, сжимая белый подол, пряча обгрызенные ногти, под которыми набились полоски земли.

Впрочем, она совсем от меня не ушла. Она хоть немного мне поверила. И я по-прежнему хотел ее поддержать.

– Тогда жди меня, Камомэ! Я пойду к тому врачу. Я стану инженером. И свой первый самолет я назову «Чайкой». И приеду, позову тебя полетать на нем. Я буду очень стараться и много учиться, чтобы я смог вернуться к тебе поскорей.

Я ведь не узнаю, дождешься ли ты меня!

Она подхватила мою правую руку, сжала в своих тонких холодных пальцах, так и не потеплевших, хотя я ее руку долго держал.

– Если ты сделаешь для меня самолет, то я приду с тобою взлететь. И когда мы поднимемся над землей, тогда я спою для тебя мою самую красивую песню! Обещаю! – как-то странно вдруг улыбнулась, как-то пугающе грустно, – Тогда ты будешь учиться делать самолеты, а я – буду учиться петь.

– Но ты уже умеешь петь! – возразил я, – Я же слышал!

– Я спою для тебя мою самую красивую песню! – она легонько похлопала по моим пальцам своими бледными и холодными, заставив невольно вздрогнуть от ощущения холода, вдруг торопливо отдернула свои руки, грустно посмотрела на меня, – Только… – и запнулась.

– Только? – спросил я встревожено.

Я… не смогу?.. Ты… хотела сказать «я не дождусь»?..

– Только вдруг уже есть у кого-то самолет с именем «Чайка»? – смущенно улыбнулась она.

– Тогда назовем его «Чайкина мечта» или «Песня чайки».

– Да, так лучше! – она широко улыбнулась. Довольная.

Ну, я хотя бы тебя подбодрил. Но я постараюсь успеть!

– Тогда… – запнулся, вновь заметив на себе ее черные, внимательные глаза.

Ветер, подув, тронул мои подсохшие волосы, короткие. А ее, мокрые, черным драным покрывалом стекали по ее плечам и худенькой пока груди.

– Тогда я пойду. Я сегодня же позвоню тому врачу. И скажу, что я решил. Что я готов. Тогда, если я выживу, я уже скоро начну учиться. И так я скорее сделаю свой самолет.

– Хорошо, – грустно улыбнулась она, – Иди.

И я, развернувшись, пошел прочь.

– Твой дом в той стороне! – полетело мне вслед.

– А ты знаешь, где я живу? – растерянно повернулся к ней.

– Но ты пришел с той стороны, – девочка смущенно указала рукой.

– А, да, – сам смущенно улыбнулся.

Мы какое-то время смотрели друг другу в глаза, а потом, сделав усилие, я отвернулся и пошел домой. Точнее, пошел к тому врачу, который хотел попытаться сделать для меня чудо. Хотя бы попробовать.

– Постой! – отчаянно прокричала она.

– Что? – я снова к ней повернулся.

– Это… знаешь… – и она смущенно запнулась, опустив голову.

Не хотела мне говорить, где она живет? У нее такие злые родители? Или… она не хотела расстраивать меня, признавшись, что не дождется? Вдруг она была уже уверена?

– Ты… – девочка робко посмотрела на меня, потом, оживившись, выдохнула: – Ты ведь не сказал свое имя! Когда ты вырастешь… а люди меняются, вырастая… как я узнаю тебя, если не знаю твоего имени?..

Или ты просто подумала, что даже если я выздоровею, то я изменюсь и больше не приду?!

Обидно стало. До боли в сердце обидно! Так и сжалось от горечи что-то внутри!

На она смотрела на меня с надеждой. Эта девочка, подарившая мне мечту. И я уже обещал ей, что я вернусь. Что я постараюсь ее мечту исполнить. И она заметно обрадовалась моему желанию помочь. Даже если сейчас мы расстанемся насовсем. Даже если я не вернусь… или я просто не успею вернуться. Она как будто знала чего-то такое, чего не знал я.

Но она мне верила.

И я притворился, что поверил, что она мне верит. И, заставив себя улыбнуться, сказал ей:

– Я – Такэси. Такэси сделает самолет. Такэси назовет его «Песней чайки» или «Чайкиной мечтой».

– Хорошо, – Камомэ счастливо мне улыбнулась, – Я буду ждать, когда ты вернешься, Такэси.

Только грусть мелькнула в ее темных глазах.

Я заставил себя отвернуться и ушел.

То есть, я сделал несколько шагов и обернулся.

Она стояла на том же месте, зябко обнимая худые плечи.

– Дождись меня, Камомэ! – прокричал я, – Такэси сделает тот самолет!

Даже если Камомэ никогда не сможет подняться на нем.

– Я верю тебе! Иди! – грустно улыбнулась она, – Тебе нельзя еще больше заболеть.

– И ты не смей болеть! – сердито проорал я, – Иди погреться домой!

Как будто это могло что-то изменить!

– Я приду погреться домой, – тихо сказала она.

Кажется, именно это сказала она.

А я отвернулся, чтобы она не видела моих слез.

Я же обещал ее поддерживать. Но я не мог не плакать, думая, что ее здесь не будет, когда я вернусь. Впрочем, на моей спине глаз не было, а я старался ровно идти, и голову подняв. Закусил до крови губу.

Я же обещал. Я же обещал ей, что вернусь!

Пусть она верит.

Хотя бы последние свои дни и часы пусть она верит, что я однажды вернусь. И в небо однажды взлетит наш самолет.

Я…

Мне безумно больно, но я должен стать смелым.

Я должен уйти, будто я смелый сейчас.

Нет, не так.

Я должен сейчас уйти, чтобы исполнить ее мечту.

Я же…

Я ей обещал!

* * *

– Папа! Папуля! Ты в порядке или нет? Мне скорую вызвать?

Сдать врача скорой? Придумает же!

Но голос моей малышки вырвал меня из тех мрачных воспоминаний.

– Тогда я побежала скорую вызывать! – припечатала она.

– Что?! – вскочил я с закрытого унитаза.

– Ну, тебе же плохо. Сидишь там долго и молчишь. Вообще меня не слышишь!

Я… ее не слышал? Совсем задумался! Но, впрочем, у меня остался еще кто-то, кого я могу защищать. Хотя б от лишних волнений.

– Погоди же! – я все же в тесный коридор вышел, – В порядке я! В полном порядке я!

И столкнулся с укоризненным взглядом моей малышки.

– Это хорошо, что с тобой все хорошо, – серьезно произнесла она, внимательно смотря на меня.

– Ох уж упрямый ребенок! – сорвалось с моих губ

Сам смутился, что внезапно обругал ее.

– Но я же твоя любимая дочь? – коварно улыбнулась девочка.

– Разумеется, – улыбнулся ей.

Юмэ счастливо рассмеялась.

– Значит, мы полетим на самолете в путешествие?

Остатки моего самообладания улетучились. И я кинулся бегом из дома. Подхватил мой велосипед. Уехал, куда глаза глядят.

От дочки подальше. От жутких ее просьб. Туда, где самолеты не летают. Я не взлечу на самолете ни за что! Я же обещал Камомэ, что в небо мы поднимемся вдвоем! Я только ей обещал. И ничего сделать не смог.

Отъехав далеко от дома, за чертой города остановился. Поднял глаза к небу. Небо сегодня было чистым. Только над этим местом, над этим городом чайки не летали. И к лучшему. Я и ту, умершую, забыть не смог. И я никогда не смогу забыть Камомэ.

Я люблю мою дочь, но я правда не смогу подняться с нею в небо на самолете! Я не хочу с нею взлетать!

– Знаешь, Камомэ… – сказал я тихо, смотря небо, – Иногда мне тоскливо до жути. Ты больше не можешь умереть. Ты уже умерла. Может быть, там ты уже не чувствуешь боли. А я вот все еще живой. Мне до сих пор приходится жить. Но вспоминать о тебе, встречать всплывающие эти воспоминания так больно!

Вздохнул.

Машин пока не было, и я мог спокойно стоять и говорить с ней. Не знаю, зачем я говорил это вслух. Но молчать уже не мог.

– Знаешь, Камомэ… В тот день, когда я вернулся, я стоял и кричал. Я звал тебя. Два часа как дурак стоял у обрыва и звал тебя! В это время ты могла летать надо мною, но сделала вид, что не слышала меня. Или это была не ты?..

Небо молчало. Лишенное белых птичьих крыльев.

– Знаешь, Камомэ… – продолжил я, – Иногда, оставшись в одиночестве, я плачу. Я спрашиваю у судьбы: «Почему?!», раз за разом задаю небу этот бессмысленный вопрос, как будто там кто-то может еще услышать меня. Но, если честно… кажется, я понимаю причину твоего молчания. Ведь ты умерла. Ты уже умерла. Ты уже могла петь в небе, но побоялась признаться в этом живому человеку.

Из груди моей вырвался новый вздох.

– Знаешь, Камомэ… я иногда задаюсь вопросом… а ты меня до сих пор помнишь?.. Помнишь тот один день нашей короткой юной дружбы? Ты уже успела облететь вокруг света, как и хотела? Все-все успела уже увидеть? Или так и не решилась отойти далеко от своей родной деревни?.. Может, ты все еще где-то там, но все еще боишься?..

Я оставил велосипед и устало сел на край дороги. Устало взглянул на небо.

– Знаешь, Камомэ… я все еще хочу вернуться на берег моря, к тому обрыву. Я мечтаю еще хоть раз услышать твою песню. Я до сих пор не смог ее забыть. Только… я теперь боюсь. Я до сих пор боюсь, что ты не ответишь мне, если я еще один раз приду к обрыву и снова буду звать тебя, – сжал рубашку на груди. – Боюсь, мое сердце во второй раз не сможет этого перенести. Хотя… знаешь, Камомэ?.. Благодаря тебе и твоей вере в меня я стал сильным. Я смог стать сильным! Жаль… мне очень жаль… я так и не смог сделать ничего для тебя. Я не выполнил моего обещания, Камомэ. Мне очень жаль, что я не сдержал его.

Ладонями лицо закрыл. Даже шум машины вдалеке, приближающейся ко мне, меня не пугал. Да и в стороне я сижу. И просто… не пугал.

Снова заговорил, словно она могла меня расслышать:

– И, знаешь, Камомэ… у эскимосов есть странное поверье: они уверены, что душа умершего превращается в чайку. То есть, если они правы, то у людей после смерти все-таки появляются свои крылья. Может, когда-нибудь мы вдвоем уже сможем подняться в небо? И я смогу сказать тебе: «Прости, я не исполнил твою мечту!». Но, может… если я смогу… если все после смерти смогут стать чайками, то вдруг и я смогу подняться в небо с тобою вместе?.. Я не жду твоей песни. Не надо мне петь, Камомэ. Я этого, правда, не стою. Я только лишь хочу извиниться.

Под моими ладонями потекли полоски горячие.

Прогудела, проезжая машина. Нет, остановилась.

– Вам помочь? – голос молодой, ладонь чья-то плечо робко тронула. – Может, я скорую позову?..

– Нет, – смущенно улыбнулся молодому мужчине. – Все в порядке. Со мной, правда, все в порядке. Я просто вспомнил одну девочку. Подругу моего детства.

Он с грустной улыбкою кивнул: сам тоже кого-то уже провожал. И попросив меня быть осторожным, все же вернулся в машину к своей юной спутнице и уехал. Хотя бы они уезжали вдвоем. Хотя они тоже не умели летать.

* * *

Прошло около года с того злосчастного дня, когда Юмэ пристала ко мне с той жестокой просьбой.

Я стал иногда ездить с женой и дочерью на осэн к другим городам Нихон. Но был непреклонен: никаких путешествий на самолетах. Я не хочу и все. Точка.

Юмэ мрачнела, кусала губу, но быстро сдавалась, непривычная к моему упорству.

Работы было как обычно. Еще и меня помощником главного врача выбрали. Стал лекций много для студентов читать. Показывать молодым, как надо себя вести на операциях, опыт отдавать. Не все же время мне тут быть. Надо опыт мой, песню жизни моей, передать после себя другим.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю