290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Моя пятнадцатая сказка (СИ) » Текст книги (страница 16)
Моя пятнадцатая сказка (СИ)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 03:02

Текст книги "Моя пятнадцатая сказка (СИ)"


Автор книги: Елена Свительская






сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 48 страниц)

Несколько лет прошло с той поры, как подобрал усталый от жизни воин хлипкую девчонку, да взялся заботиться о ней. А малявка неожиданно подросла, чуть вытянулась, пополнела, да расцвела. Красавицей оказалась. И вот вроде бы пристроить, отдать кому – пусть берегут, быть может, на след ее и не наткнутся никогда, коль в новом доме хорошенько спрячут. Да медлил Мацу. Все не решался. Она как цветок ему казалась. Нежный, хрупкий цветок и… драгоценный… что-то новое, теплое, нежное, вдруг зашуршало в его очерствелой душе. Растолстело, расползлось. Да заняло внаглую всю его душу, мысли все и мечты. Так же нагло, как и эта хрупкая малявка Кику вломилась в его жизнь, так же громко, нагло ворвалась в его жизнь любовь. Он вначале растерялся. Потом пытался задушить ее в себе за дерзость, но… Он этот поединок суровый позорно проиграл. Вот просто позорно. Как мальчишка.

Несколько лет прошло с той поры. И однажды он все-таки сумел. Победить его, своего самого страшного врага по имени жадность. И спросил у нее, как она мечтает жить дальше. Может, поискать ему ей достойного супруга, который будет честно беречь ее, лелеять. Смелого, щедрого. Ведь Мацу – воин, он даже во сне грезит поединками. Он от этой привычки драться отказаться не сможет. И если случится так, что он проиграет, то Кику останется одна. Сказал – и проклял в душе себя за глупость. Кику ответила задумчивым молчанием и странной загадочной и легкой улыбкой.

В тот вечер – а им посчастливилось остановиться в какой-то гостинице на очередной из станций дороги Кисотокайдо – она вдруг подняла свое изголовье, стоящее в противоположном от него углу комнаты – и вдруг поставила свое изголовье рядом с его изголовьем. И робкого вдруг взглянула на него, на помрачневшего от ее долгого молчания Мацу – тот за день уже успел надумать много всего, одно другого страшней. И вдруг он увидел ее деревянное изголовье рядом со своим. И робко она взглянула на него. И радость опьянила воина крепче самого щедрого рисового вина.

На следующий вечер трижды выпили они сакэ из чарок друг у друга. С тех пор оба изголовья всегда были рядом, а они перестали говорить людям, что брат и сестра…

Несколько лет прошло с той поры. Нелегких, сумрачных, смутных лет. Вот и вышло вдруг, что отец Кику – все еще державшийся – у какого-то горного перехода спас одного из младших сыновей сегуна, попавшего в беду. Чуть оправившись от тех событий, объединив два войска – мятежное, потрепанное верными слугами сегуна, было побольше – и сына сегунского войско, совсем уже крохотное, поредевшее от сражений. Объединили два войска, да пошли бить соседнего дайме, к делу вроде не причастного, но когда-то чем-то оскорбившего сегунского сына или кого-то из его слуг. Так как-то вдруг получилось, что недавний непокорный мятежник вдруг принес клятву верности сегунскому сыну. Стал одним из близких слуг его семьи. Была непокорность полузабыта, отец Кику вновь завел в Эдо новый дом. Да пока жил в нем один – всех его родственников перебили за тот его мятеж. Всех, кроме Кику, да только он этого не знал. А Мацу знал.

Пришел Мацу к своему драгоценному цветку, скрипя зубами. Мол, так и так. Выжил твой достопочтенный отец и снова впал в доверие в воинской столице. И если ты вернешься к нему, то станешь ему единственной наследницей. И холить тебя там будут, и лелеять. А твой верный Мацу сможет спокойно сдохнуть в каком-нибудь поединке. Твой Мацу сможет тебя спокойно отпустить. Молча и без каких-либо упреков.

Взглянула девушка в глаза любимому, серьезно и твердо вдруг взглянула, как настоящая дочь самурая:

– Знай, любимый, что я давно уже решила и слова своего не отменю – я твоя жена. Не чья-нибудь, а твоя.

– Я – воин и, быть может, до старости с тобой не доживу, – ответил горько тот, – А что ты будешь делать одна? Уж лучше бы сейчас вернулась к отцу. Все-таки, ты – его родня. Если не из родственной любви, то хоть из чувства вины он должен позаботиться о своей кровинке.

Горько усмехнулась Кику:

– Отец недолго горевать будет. Дадут ему какую-нибудь дочь сегунской родни или слуг – и преспокойно женится. Будет у него новая семья и новые наследники. Прежних-то он не больно-то и берег. А твои слова – я знаю, сказал ты их, скрепя сердце, лишь только подтверждают, как я тебе дорога.

И с год еще были они вместе, два одиноких странника на узких дорогах в дальних провинциях. Два одиноких нищих странника, но таких счастливых!..

Но время играет в свою долгую игру, передвигая черные и белые шашки. Время не щадит никого. По крайней мере, к одним оно бывает долго благосклонно, а кому-то в привычку жить несчастливо.

И раз в провинции, где остановились Мацу и Кику, сошлись два войска застарелых и непримиримых противников. Взвыли крестьяне, ожидая разрухи. А кто-то из войска одного некстати, а может нарочно – и то была злая усмешка судьбы – пришел выпить сакэ да собрать местные слухи. Едва взглянул воин с рассеченным шрамом лицом в лицо Мацу, как осклабился – признал. И оказалось, что одно из двух войск – то войско давнего друга Мацу и войско его бывшего господина. И вновь забурлила ожившая кровь в венах воина. Они и не говорили ничего, так только, молча выпили по нескольку чарок сакэ.

Вернулся Мацу к жене серьезный и молчаливый. Молча обедали они. А потом молча, изящно, пили чай. Взглянула лишь коротко Кику на своего любимого мужчину, размешивая зеленый чайный порошок в чаше венчиком из бамбука. Погрустнела на миг, губу закусила, а он, погруженный в думы, и не заметил ничего. И молча, с непередаваемым изяществом, налила в чашу с зеленой смесью почти закипевшей воды и с поклоном воину своему смелому и молчаливому подала. Принял он чашу из драгоценных и тонких рук, чуть приподнявшись на коленях. Вернулся в прежнее положение, неторопливо чашу развернул узором к себе, чуть полюбовался на косую трещину с позолотой на сером, нарочно состаренным глазурью боку. Чая отпил. Чашу повернул. И неторопливо передал любимой своей супруге. Изящно и молча чашу приняла самурайская жена. Неторопливо, грациозным движением перевернула чашу рисунком к себе. И долго не отрывала взгляда от этой пробежавшей по чаше трещины, выполненной умелой гончарской рукой. И лишь потом спокойно и красиво пригубила горький-горький напиток. Медленно чашу развернула. Опять с поклоном супругу передала. Да стих сказала какой-то красивый. Он слов не разобрал в задумчивости своей, но улыбнулся ей, ее уменье красоту в словах и действиях творить, своей улыбкой награждая. Спокойный и тихий был тот вечер. Вечер накануне войны.

Он утром еще дольше, еще спокойнее одевался и еще суровей чем обычно свою катану сжал, прикрепляя. Сказал лишь:

– Я постараюсь вернуться, но ничего не обещаю.

– Хранят пусть тебя молитвы мои, – с улыбкой отвечала ему его жена, – Я верю, что мой воин будет сражаться красиво.

И проводила его спокойно. Лишь потом, когда затихли его шаги вдали, сжалась калачиком, плача и время от времени гладя свой живот. Не дело отвлекать любимого житейскими заботами. А с ней по-любому останется его душа. Их Мацукику сосною крепкой станет, долговечной или прекрасной нежной хризантемой расцветет…

Расположились два войска друг напротив друга. И несколько дней на подготовку прошли. И вот наступила последняя, такая звездная осенняя ночь. Стоял Мацу, на звезды глядя. Мечтал Мацу, чтобы не только на поле битвы успел оставить свой след. Но тут уж как боги рассудят, как боги решат. И вдруг, напрягшись, сжал рукоять верного своего меча.

– Давно гадаю, узнал ли ты меня? – сказал воин с лицом, рассеченным шрамом, к нему неспешно подходя.

– Да, помню, было какое-то дело у меня и одного болтливого сопляка, – криво усмехнулся Мацу.

– А коли помнишь, так давай и про дело вспомним того дня, – неторопливо враг извлек свою катану, – И пусть кто прав, а кто неправ из нас рассудят два клинка!

– Я рад, что сопляк научился сам вступаться за себя и решать свои дела, – расхохотался Мацу, но резко смех его затих, катану обнажая.

На песнь мечей сошлись другие самураи. И вражеские, и свои. И молча следили в тусклом свете звезд и костров, как сошлись два непримиримых врага. Да, битва будет поутру, но есть у воинов неотложные дела. Почетней вызвать на поединок давнего врага, чем в спину бить своего союзника в пылу сражения или после.

И потому, когда победитель спокойно вытер свой меч об одежду поверженного врага, ему никто не сказал ничего. И молча разошлись многие из свидетелей. А немногие оставшиеся запалили первый прощальный костер грядущего сражения.

Слабее хрупкой хризантемы оказалась коряжистая стойкая сосна…

* * *

Тэцу едва нашел сил, чтобы подняться на четвереньки. С трудом вспомнил свое имя и как сердился, когда отец звал его по имени и трепал по волосам.

Тэцу… «железо»… Дурацкое имя, за которое его дразнили и в детском саду, и в школе. А отец, когда маленький Тэцу жаловался, смеялся и говорил, мол, железо – это основа. Из нее можно сделать достойную лопату, чтобы возделывать красивый и плодородный сад или острый меч, который не согнется ни перед кем, будет слабых защищать. Да, железо – это просто металл, но зато оно – основа для чего-то большего. А кем он станет – уж сам пусть разберет. Отец ему свои мечты и интересы навязывать не будет.

Тэцу простонал, сжимая голову. Еще бы чуть-чуть… А тут еще и это странное, пронзительное и такое яркое виденье. И еще он вспомнил улыбку того мальчишки снизу. Тот всегда здоровался с Тэцу и всегда ему улыбался. А случись что – и рванет здание все. И тот дружелюбный мальчишка заодно. Нет, надо как-то не так. Надо по-честному сводить счеты с жизнью, никого в свои дела не впутывая.

И из последних сил поднялся молодой мужчина, судорожно цепляясь пальцами за подоконник. Как будто огромный валун поднял старый, скрипящий, расшатанный стул, едва замахнулся… и откуда только силы взялись?! И вышиб накрепко обклеенное скотчем окно. С минуту стоял, судорожно вдыхая живительный и такой вкусный свежий воздух, влетающий через ощерившееся стекло. Едва дошел до крохотной кухни, заметая следы.

«А может, не надо? – дерзко спросила едва очухавшаяся надежда, – Может, как-нибудь… оно… и пройдет?..»

– Тьфу на тебя, зараза! – уже вслух проорал Тэцу – и вдруг различил, как затихла брань с верхнего этажа.

Он ободрал скотч, проветрил скудно обставленную квартиру. Паспорт запихнул в карман штанов, чтоб потом не искали долго, чей он. Пересчитал деньги. Денег хватало примерно на дорогу до ближайшего леса, на моток синтетической веревки для вещей и пару порций лапши быстрого приготовления.

«Веревка для вещей. Вот паршивая жизнь, теперь даже на веревке придется экономить! Или сэкономить на лапше? Нет, пожрать надо. Чем воду буду греть в лесу? Да так, просто сгрызу. Желудку будет все равно. Да, в лесу хотя бы красиво. Полюбуюсь, отдохну, поем – и все» – так думал Тэцу, собирая свой старый рюкзак, память о добрых школьных днях, подарок отца. Подарков от отца больше не будет – Тэцу единственный выжил в тот день, когда под большие колеса грузовика попалась легковая машина.

После магазина шел мимо старого храма со старой-старой скрюченной годами и ветрами сосной. Под сосной стоял пузатый глиняный горшок, а в нем росла хризантема. Вот сейчас она сияла на фоне земли и ствола белизной своего единственного цветка. Небо было голубое-голубое. Его любимое. Короче, красота…

До леса добрался без происшествий. Что с одной стороны насторожило, а с другой – обрадовало. Спокойно шел в свой последний путь, грыз предпоследнюю плитку сухой лапши для быстрого приготовления. И вот казалось, еще немного – и все точно кончится. На этот раз точно все. В лесу было тихо, настоящая благодать: ветер шумел в листьях, пели птицы. Еще немного – и точно все. Жаль, никто из близких не проводит его в последний путь. Зато в лесу красота. Может, и вид с дерева интересным будет.

«Ну и ерунда же ж в голову пришла! Вид интересный» – Тэцу усмехнулся.

Тут неожиданно где-то спереди зазвучали вскрики, брань и выстрелы. Много воплей. Много брани. Много выстрелов. Казалось, что там кто-то решил расстрелять с сотню-другую человек. Вот у мафии или полиции разборки, а человеку сдохнуть спокойно не дают!

Тут пуля сбила ветку – и та упала к ногам Тэцу. А тот, перепуганный, полез на ближайшую сосну. На сосне он вдруг обнаружил, что он тут, оказывается, не один. На соседней ветке сидела маленькая девочка с прической из трех хвостиков – по бокам головы и наверху. В платьице. С окровавленным плечом. Не успел и слова сказать, как девочка спокойно достала из какой-то коробки в кармане пистолет – судя по виду, очень похожий на натуральный – и невозмутимо направила на него, скользнув пальцем на курок.

– Ты из чьего клана? – сурово спросило дитя.

Тэцу онемел. А издалека, и вскоре, неподалеку, сыпались брань и выстрелы…

Так и сидели с полчаса, пока не стихли последние звуки страшной битвы…

Наконец, схлопотав на себя очередной задумчивый взгляд, Тэцу кратко объяснил, что друг его предал, заметая следы – и Тэцу с позором выгнали с работы. Все отвернулись от него, кто был.

– А, так ты из простых, – спокойно сказала девочка, убирая палец с курка и пряча пистолет обратно в коробку в кармане, – Наши парни бы не стали вешаться из-за такой ерунды! Вообще, мой папаша говорил, что многое исправимо, пока не сдохнешь. Но некогда мне с тобой лясы точить. Я пойду.

– Да ты сюда сама, небось, от страха влезла! – возмутился молодой мужчина.

– Просто папаша учил трезво оценивать обстановку. Если шансов выстоять нет, надо залечь – и копить силы, – невозмутимо отвечала девочка, – Кстати, если совсем запарило жить, то проще прямо с ветки спрыгнуть. Может, шею свернешь. Время сэкономишь. Но если неудачно приземлишься – на год загремишь в больницу с переломом позвоночника, – она ловко спустилась вниз, а Тэцу все еще в нерешительности медлил.

– Слышь, тюфяк! – тихо сказало снизу дитя, – Может, ты меня до ближайшего города доведешь? И если таки передумаешь дохнуть, я, быть может, тебе в будущем чем-то помогу. Мы помощи не забываем.

И в итоге приехавший вешаться Тэцу шел по лесу, грызя последний кусок лапши. А странная девочка спокойно шла рядом, догрызая предпоследний. Вроде как нехорошо бросать в лесу ребенка одного, но грызли душу Тэцу смутные подозрения, что, быть может, прыгнуть с сосны было намного проще.

Через несколько дней, исцарапанные и усталые дошли они до маленького городка. Впрочем, не голодные. Девчонка сломанную ветку ножом заточила – и сделанным гарпуном наловила рыбы из ручья. Совершенно спокойно отрезала рыбам головы, выпотрошила, деловито нарезала мясо тонкими ломтями. Так и ели.

А в маленьком городке запаслись лапшой на деньги, которые нашлись у нее. Она сказала, что денег немного и надо экономить. И мимо полок со сластями, с игрушками прошла без слез и истерик, совершенно спокойно.

«Вот уж кто настоящий самурай!» – со вздохом подумал Тэцу.

А тут в маленьком телевизоре напротив кассы, который смотрел продавец, пошел выпуск новостей. Что полиция наконец опознала трупы, найденные в лесу: тела мужчин, женщин и детей из известной мафиозной группировки. И, похоже, тела их противников, из другой. У убитого главы было тридцать три ранения, пулевых и от лезвий, а вокруг него нашли тела девятерых и, судя по следам вокруг, еще несколько раненных сбежало.

Продавец испуганно прикусил губу, узрев в новостях знакомые пейзажи.

А Кикуко лишь поморщилась, услышав имя убитого главаря. Ни слез, ни истерики. Должно быть, внутри нее бушевала буря. Тэцу робко обнял ее за плечи – и наткнулся на недоуменный взгляд.

– Вообще, наших девок не лапают, – серьезно сказала девочка, когда они вышли из магазина, – За это можно получить ножик в шею. Но тебе, так уж и быть, на первый раз прощаю.

Девчонка, которая спокойно относилась к дракам и смерти, но как-то будто оробела от неожиданной нежности. В какой-то миг ему стало жаль этого ребенка, лишенного обычного человеческого детства. И еще Тэцу вдруг задумался, что не дело ему, молодому мужчине, быть слабее и трусливее какой-то сопливой девчонки. С той поры они зарядку делали вместе. Кикуко – помногу, Тэцу – по чуть-чуть, набирая выносливость.

Так и остались вместе, деля тяготы пополам, деля успех от новых идей на двоих. Она, эта странная девчонка, почему-то верила в него. Мол, раз мужик, значит, справишься. И жить Тэцу стало отчего-то легче и интереснее. Когда ты не один, то приходится больше напрягаться, но в чем-то становится проще жить. Так и хурму из чужого сада воровали вместе, и работали переводчиками вместе: Тэцу брал на свое имя тексты, а девчонка, «сносно знавшая пять языков», переводила. И вообще, практические идеи шли из нее как из фонтана вода. А ему нравилось что-то руками мастерить.

И года не прошло, как отправил Тэцу бывшей домохозяйке конверт с деньгами «от сбежавшего жильца».

А в это время, в тайном логове якудза клана Сирояма глава пускал дротики в крупную фотографию убитого врага. И ржал.

Мол, ну что, съел, Мацунока?! Моя взяла! Я тебя одолел! И где ваша хваленая удача, которая якобы три или четыре века охраняла твою семью?!

– Мацунока… – задумчиво повторил преступник, – Клан Мацунока… «Цветок сосны»… Какая глупая фамилия! Неудивительно, что они проиграли!

Глава 17 – Что касается меня 9

После новой сказки отца я пару дней ходила и никак не могла успокоиться. Он вроде спал крепко, когда стреляли над ним. И нам с Синдзиро, и полиции так сказал. Но… Девочку-убийцу ее добродушный молодой спутник назвал Кику. Имя это могло записываться иероглифом «хризантема». А девочку из рассказа отца, дочь главы уничтоженного клана якудз Мацунока, звали Кикуко. Что можно было записать иероглифами «ребенок» и «хризантема», «дитя хризантемы». И вообще, клан Мацунока, «Цветок сосны». Как из папиной сказки. Которая, кстати, называлась «Сосна и хризантема».

Вот откуда у папы такие подробности про девочку-убийцу и ее добродушного спутника, ненавидящего убивать? Разве мог он знать их историю?! Тем более, что в его сказке были отношения мужчины и женщины, протянувшиеся и в новой жизни. Хотя и с интересным перевертышем. Был бодрый драчливый самурай Мацу и трусливая дочь дайме, которую спаситель начал звать Кику. И встретились они, когда он ее увидел влезшей на сосну и с трудом оттуда снял. А в новой жизни была бодрая ловкая драчливая дочь клана якудз Мацунока, да неудачливый самоубийца Тэцу, трусливый, но волею случая или стремления защитить несчастную девочку оказавшийся ее спутником по жизни. И встретились они, когда Тэцу в ужасе влез на сосну, где Кикуко пряталась.

Нет, конечно, можно все списать на роскошную фантазию моего папы. Что он подхватывал какие-то детали из реальности, в том числе, и из моих рассказов о событиях прошедшей недели, потом любопытно и пышно оформлял их при помощи своей фантазии – и выдавал мне уже в виде сказок.

Но…

Куда тогда отнести то, что папа и Синдзиро были давно знакомы и не ладили? А папа в своей сказке «Грустное золото» рассказал про нелюдей и юного хакера-человека. Там был лис Синдзиро, который пришел того хакера убивать. Которого защитила Кими. Которая была кицунэ наполовину. И которую вдруг потряс характер юного хакера, который приготовился спокойно встречать жуткую смерть от лап, когтей и клыков нелюдей. Да еще и мечтал лишь, чтобы его маме не рассказали о гибели сына. Кстати, у него по сказке был младший брат, Тора, который умер из-за тяжелой болезни, когда у семьи не хватило денег на лечение. И, как и в сказке, у моего папы тоже был брат, тоже Тора, который умер еще в детстве, тоже потому что не хватило денег на операцию. Я уж молчу, что Кин из сказки был отличным хакером, а мой реальный папа – в реальности был хорошим программистом и знатоком компьютеров, вот ведь, мастером в большой фирме работал.

Но, все-таки… но не верить же, что и мой друг Синдзиро, и моя пропавшая мама оба были нелюдями, лисами-оборотнями?!

Но, впрочем… Кажется, я не сказала отцу имя хозяина и продавца нового магазинчика сладостей, когда еще только узнала о нем? А в папиной сказке той же недели был сэмпай Кими, также обучавшийся в тайной академии оборотней. Такой же лис, как и она. И… и его звали Синдзиро. Отец придумал свою сказку о юном хакере, его родных, полукровке Кими и самце-лисе, которого тоже завали Синдзиро, еще до того, как я упомянула о том, как зовут продавца сладостей. И тот Синдзиро кицунэ тоже был хорош в очаровании женщин. Также безукоризненно красив.

Так… так сказки ли мне рассказывает папа?.. Или это… настоящая жизнь? Тот мир, к которому я тоже причастна, родившись ребенком лисы и простого человека?..

Но… если тот мир – также и мой…

Этот мир чужой мне. Непривычный. И там должно быть много разных существ, настоящих ками и настоящих чудовищ. А я… если я – всего лишь маленький лисенок, то выживу ли я там?.. Или мне суждено прожить за гранью второго мира, который наполовину является и моим?..

В ту ночь мне приснился странный сон.

Заснеженная дорога под моими ногами. Плотный, холодный, пушистый снег под моими босыми ступнями. И мир вокруг, укутанный снегом. Снега было так много! Непривычно много. Так много я видела только на Хоккайдо.

Путь был просторный и широкий. Клочки желтоватой травы кое-где по бокам. За ними заросли кустов. И разные деревья. Я некоторых из них прежде не видела. Белые как снег, с редкими черными метками, будто звериными носами, высматривающими что-то и вынюхивающими из-под прохладного пушистого белого одеяла. Серые и шершавые. Черные. Ровные толстые стволы. Тонкие молодые. Раздвоенные или разтроенные. Вон от того, слева, отходило сразу шесть стволов.

Тихо, медленно падал снег. Одинокими и изящными снежинками, превращающимися в капельки от прикосновения моих ладоней или дыханья. Пушистыми комками… на каких-то кустах с темно-бордовыми ветками пушистые клочки снега застыли, словно пушистые цветы, словно россыпь мелких-мелких цветов. Словно соцветия звезд, заблудившихся и затерявшихся в темных путах. Я, подняв руки к небу, такому же белому, как и покрывало земли под моими ногами, ловила эти пушистые снежинки. Изящные, словно маленькие бриллиантовые драгоценные украшения. Но такие хрупкие… такие неуловимые… Я вглядывалась в них – а у меня на это было только мгновение – и сердце мое замирало от восхищения этой мимолетной красотой. Снег этого мира был воистину волшебным!

Откуда-то из лесу доносился тихий гул. И звонкие птичьи трели. Странная, чарующая музыка. Музыка, которой я никогда не слышала прежде. И никогда больше не услышу.

Снег словно крохотные звездочки падал с небес и сливался с землей вокруг меня. Небо спешило навстречу земле. Небесное и земное соприкасались. И где-то позади и впереди меня становились единым целым.

Я одна, охваченная миром природы. Он и я. Или мы вдвоем?.. Если мир и я соприкоснутся, то я больше не буду одной?..

Я все шла и шла… и кружилась порою. И ловила на мгновение пушистые звезды в свои ладони.

Я все шла и шла… шла и шла…

Дерево над землей выступило на моем пути неожиданно. Кажется, его вырыли вместе с корнями и завалили на бок, но оно нашло в себе силы, чтобы пойти в сторону – и снова устремилось к небу, раскрывая ему объятия своих ветвей. Взобравшись по корням и останкам земли, присыпанным снежным покрывалом, я стала уже немного выше дороги. Осмотрелась.

Стал виден узор деревьев, уже других каких-то деревьев, где-то впереди моего пути, на краю его бесконечной линии. Проступил лес справа от меня, когда я обернулась назад. И река слева, за кустами и росчерками высохшей желтоватой травы. Нет, море. Море, застеленное пушистым одеялом из снега. И… город, выраставший из моря, возвышавшийся над ним. Небольшие дома. Сначала линия домом этажей в пять или семь с россыпью не горящих фонарей меж них. Затем стена из домов покрупнее, массивных и повыше, зубьями тянущихся к небу. Но чем-то похожих на дома человеческих городов.

Я стояла и смотрела на дома, выступавшие из моря, на их спутников-фонарей. Снег все падал и падал, пушистый-пушистый, а лес справа от меня мерно гудел и изредка звенел тонкими птичьими голосами.

И мое темно-коричневое тусклое кимоно цвета горького шоколада, с ярко выступившим из-под рукавов и ворота нарядом сочного оттенка смешения рыжевато-коричневого, медленно становилось затканным снежными звездами, так ярко выделявшимися на темном фоне. И мой тусклый наряд в снежной вышивке становился каким-то волшебным, покрывался диковинными узорами … звездными узорами…

Снежные звезды лежали под моими ногами и на моих босых ступнях. Снежные звезды заткали всю землю густыми небесными узорами. Снежные звезд замели путь, по которому я пришла, и путь, которого для меня еще не было, который только ожидал меня спереди. Воздух был залит искрами кружащихся и падающих шуршащих звездных россыпей… звездных искр… А небо все сыпало и сыпало на мир своими чистыми хрупкими искристыми звездами. Сыпало и сыпало. И звезды на небе, белом-белом, все не кончались и не кончались.

А потом посмотрела куда-то в бок – лес был тот же самый. И, нет, взгляд мой потянулся куда-то вперед, по еще не пройденному ногами пути.

Там стоял босыми ногами на земле Синдзиро, закутанный в несколько слоев белоснежных кимоно, длинных и будто сливающихся со снежной дорогой. Или даже он просто вырос вдруг из этого чистого пушистого снега?.. Он стоял далеко, и его бледное лицо почти сливалось с белой пушистой дорогой. Но черные как бездна глаза его смотрели на меня с его лица. И развевались пышным огромным живым облаком его длинные-длинные волосы, черными изящными линиями выделявшиеся на белой-белой земле и темных разноцветных стволах деревьев и кустов за ним.

Он будто вырос из другого мира. Мира, в который я только-только попала. Или… мира, по которому я шла уже целую вечность?.. Мира, с которым он был единым целым. Мира, продолжением которого он был.

Сев на маленький холм поверх корней и останков земли, присыпанный скользким снежком, я соскользнула вниз. Боясь упасть. Но смогла просто соскользнуть. Смогла быстро подняться. И, погладив на прощанье ствол дерева, показавшего мне границу миров, я приподняла полы моей одежды и побежала к Синдзиро. Он вроде стоял далеко… И я вроде быстро бежала. Но казалось, что расстояние между нами не сокращалось.

Я грустно остановилась. И он грустно посмотрел на меня. Я будто застряла между двух миров.

А снег все падал и падал. Вокруг нас. Меж нами. А лес размеренно гудел. И звенящими искорками птичьих песен отзывался откуда-то издалека.

Не поймешь, то ли день, то ли ночь.

Звезды тихо, шурша, танцуя падали с бесконечного и бездонного неба…

Небо тянулось над нами, далеко вокруг. Лес и море тянулись далеко вокруг.

Но где-то за нами и где-то впереди нас небо и земля, небо и море сливались воедино и тянулись одной белой-белой линией куда-то в бесконечность.

Хрупкий миг на границе разных миров. Завораживающий и тихий. В нем можно было потеряться. В нем хотелось остаться насовсем. Не в моем родном, не в привычном мне, а в этом чуждом и незнакомом мне мире, за границей реальности и сна. Там мне хотелось остаться насовсем.

И пусть вечно падают с неба снежные звезды, шуршат и кружатся, будто танцуя вокруг нас изящный медленный вальс. И пусть вечно смотрят на меня черные как бездна глаза. Вальс небесных звезд. Бездна черных глаз. Такие манящие… такие красивые…

Я хочу остаться насовсем на границе разных миров!

Синдзиро вдруг повернулся и пошел куда-то вперед, вглубь неизведанного мною мира.

И, чуть помедлив – и сердце мое тоже испуганно вдруг замерло, на миг всего лишь – я устремилась в объятия чужого мира, между падающих небесных звезд… танцующих чарующий вальс…

Я затерялась в сердце чужого мира. Непривычного… другого… и завораживающе красивого.

И растаял, будто залитый белой-белой краской, путь назад. И исчез путь, по которому я пришла сюда. И манили, и шли сбоку от меня росчерки туши, изгибы и узоры причудливых деревьев, таких знакомых и таких чужих одновременно… становившихся моими родными.

Я шла и шла…

А снег все падал и падал… вокруг нас… меж нами…

Звезды тихо, шурша, танцуя падали с бесконечного и бездонного неба…

Путь назад растаял.

Пути вперед не было.

Осталась только середина.

Только он и я в сердце чужого мира.

Синдзиро вдруг остановился и обернулся назад. И улыбнулся мне.

И чужой мир вдруг стал моим. Я пошла к нему, улыбаясь.

Я шла и шла…

А снег все падал и падал… вокруг нас… меж нами…

Но расстояние между нас двоих сокращалось с каждым моим шагом. А он стоял, дожидаясь меня.

Я шла и шла…

А снег все падал и падал…

Мы остались вдвоем в сердце другого мира.

А снег все падал и падал…

Он и я, затерявшиеся в танце небесных звезд.

Он и я, утонувшие в небесных искрах.

А снег все падал и падал…

Звезды тихо, шурша, танцуя падали с бесконечного и бездонного неба…

Только он и я…

А в кружащихся звездах утонул весь мир.

Белый-белый.

У вечности не было цвета.

Только белая снежная равнина.

Только росчерки черных глаз и длинных черных волос на ней, хрупкие как мгновения…

Сменили свои направления ветры, омывающие острова Нихон. Холодные зимние ветры с материка ослабевали и сменялись восточными ветрами с океана, мягкими, ласковыми, дарящими тепло. Рыбаки ругались на последние зимние ветры нараи, приносящие неожиданные, гадкие, хотя и быстротечные штормы, вырывающие из объятий моря-матери руки-стебли, пальцы-листья водорослей нори.

Но ничто в этой жизни не вечно – и коварные нараи постепенно сменялись легким стабильным ветром с востока, харуитибан. И, радуясь восточному ветру, рыбаки готовились выходить в море, ведь уже не первый год харуитибан звал рыбаков в море, и выходить в море после харуитибан было уже спокойнее.

В прикосновениях теплых восточных ветров согрелись темные стебли слив-умэ. И начали вдруг расцветать цветами. Будто россыпи снега изящного легли по стволам деревьев. А улицы, освященные присутствием сливовых деревьев, затянулись светлым сладким ароматом.

Погода была еще переменчивая и прохладная. Но деревья и сердца уже начинали расцветать. Прежде всего сливовым ароматом затянулась префектура Сидзуока с побережья Тихого океана…

Я все еще подрабатывала в магазинчике сладостей у Синдзиро. И отец почему-то вдруг решился доверить меня ему, хотя и не сразу на темных стволах его сомнений расцвели белоснежные цветы доверия знакомому незнакомцу.

Я приходила в магазинчик через день, вечером и рано утром, прибиралась. Вначале приходилось вставать слишком рано, чтобы все успеть – хоть магазинчик и был не слишком большой, в нем так много было шкафов и полочек с пестрыми и нежными цветниками упаковок, с кадками настоящих цветов, в основном, кадками гибискуса и маленьких белых роз. А потом наловчилась и начала быстрее успевать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю