290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Моя пятнадцатая сказка (СИ) » Текст книги (страница 24)
Моя пятнадцатая сказка (СИ)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 03:02

Текст книги "Моя пятнадцатая сказка (СИ)"


Автор книги: Елена Свительская






сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 48 страниц)

Виталий же, выйдя из дома бывшего одноклассника, долго смотрел на чистое голубое небо, потом побрел куда-то, не разбирая дороги.

Впервые за всю его жизнь, с того самого дня, когда ему начал сниться распятый азиат, у Виталия стало спокойно на душе. Он уже не помнил ни усталости, ни душевных мук умирающего. Забыл, как был взволнован, услышав из планшета одноклассника знакомое слово из кошмара. Тогда оказалось, что одноклассник на перемене смотрел японское анимэ. И, судя по субтитрам, то слово было мольбой о прощении. Значит, распятый азиат из кошмаров умолял кого-то его простить.

Еще до окончания школы Виталий начал изучать японский, накачав из интернета учебников. И, как оказалось, тот человек из снов говорил именно на японском языке! Он чувствовал себя виноватым перед каким-то Судзуки… Потом было углубленное изучение японской истории: Виталий отчего-то был уверен, что отгадку можно найти именно там. Однажды он наткнулся на сведения о симабарском восстании. Симабара… Это название болью отозвалось в его душе… Потом поступление на отделение японистики, новые исследования…

После того как Максим Петренко внезапно ушел из школы, Виталию начали сниться новые сны. И однажды эти сны как кусочки мозаики сложились в историю о разбитой дружбе троих друзей: Судзуки, Нобору и Кэйскэ. Нобору увлекся христианством, сам общался с христианами – и друга втянул.

Во время симабарского восстания оба были в замке Хара. А Кэйскэ оказался по другую сторону баррикад – его хозяева приказали ему расправиться с восставшими. Нобору, отказавшегося наступить на икону, распяли, как и несколько других вольнодумцев, не успевших покончить с собой. Судзуки, упавший в море во время нападения голландского судна, каким-то чудом выжил, а потом его занесло в далекую снежную страну.

– Ты был прав, Кэйскэ, – тихо сказал Виталий, смотря на пролетающую над ним чайку, – Самое нелепое и яркое приключение – это наша жизнь.

Чайка взмыла в небо, потом рванулась вниз, к земле, пролетела почти над самой головой у юноши – и опять взметнулась в голубое небо, чтобы разрезать его своими острыми белыми крыльями.

– Вот только жаль, что ты все забыл, друг Кэйскэ, – продолжил Виталий еще грустнее, – И помнит ли Судзуки? Кажется, нет. Он просто затаил на меня обиду за то, что я втянул его в тот водоворот из чужих желаний и чужого боя, где жизни, вера и преданность обычных людей не волновали никого. Просто ненавидит, но уже забыл, за что. Мне печально, что ты, Судзуки, и ты, Кэйскэ, все забыли, но… Может это и к лучшему?.. Когда я вспоминаю, что Кэйскэ был среди тех, кто расправлялся с восставшими, мне становится не по себе. Это ужасно! К счастью, я сейчас смотрю на это как будто со стороны – и мне легче думать обо всем этом. Так со временем и Судзуки забудет, за что ненавидит меня. И, возможно, мы снова встретимся. Может быть, однажды мы будем шутить и смеяться так, словно ничего не случилось. Да, время лечит раны. А память… порою ее не жалко потерять. Главное, встретиться бы снова с тем, кто дорог. Чтобы опять влипнуть втроем в какую-нибудь переделку, которая нас сплотит. И идти плечом к плечу навстречу всему, что преподнесет нам жизнь…

Был полдень. На маленькой улице никого не было кроме них двоих: парня и внимательно слушающей его чайки, бесстрашно и дерзко рассекающей небо над его головой. Небо… сегодня оно не казалось далеким и недостижим. Казалось, что стоит поднять руку – и дотронешься до него рукой.

Ночью Виталию приснился здоровый и счастливый Судзуки. Он улыбнулся ему и сказал по-японски:

– Благодарю, Нобору!

И с тех пор Виталию больше никогда не снились кошмары…

Судзуки не помнил, куда шел… Ему казалось, что его жизнь – как чистый лист бумаги. Нет ничего в прошлом. В будущем ничего нет. Он шел… Он вроде бы был живой… Но почему-то Судзуки ничего не чувствовал… Сердце было выжжено…

Его выловили рыбаки. Каким-то чудом не успел утонуть. Но от ударов обломков сильно пострадал. Когда оклемался, то восстание в Симабара было подавлено. И остатки христиан разыскивали и убивали. Бакуфу не понравилось, что иноземные миссионеры рьяно лезли в их политику. Да еще и это крупное восстание… От христиан было решено избавиться. Раз и навсегда.

Хикари, так и не дождавшаяся мужа, тайно приняла «его» веру, носила крест. Она хотела что-то сделать ради него. Когда ее схватили и потребовали отказаться от ее религии, наступить на икону, она воспротивилась. За что была обезглавлена и сожжена вместе с деревней, где жила – другим в назиданье.

У Судзуки не осталось ничего кроме мести. Он собрался затаиться среди рыбаков, а потом напасть на врагов. Он узнал, что среди подавлявших восстание был и Кэйскэ. Только боги распорядились иначе: буря напала на вышедших в море рыбаков – и унесла их судно в далекую страну. Судзуки был единственным, кто выжил. Очнувшись на чужом берегу, не знал, как ему вернуться домой. Туда, где прежде был его дом… и два верных друга, с которыми они много пережили вместе… два бывших друга…

Судзуки не помнил, куда шел… Ему казалось, что его жизнь – как чистый лист бумаги. Нет ничего в прошлом. В будущем ничего нет. Он шел… Он вроде бы был живой… Но почему-то Судзуки ничего не чувствовал… Сердце было выжжено…

Позже он выцарапал на своем коротком мече, единственном напоминании о прошлом, иероглифы «Синсэй», что означало «новую жизнь». Он надеялся, что хотя бы в следующей жизни сможет вернуться – и расплатиться по счетам. Ему надо было хоть на что-то надеяться, иначе бы он свихнулся в этой ледяной стране среди чужих пугающих лиц и жуткого непонятного языка…

Максим Петренко, репортер политических и спортивных новостей, скрывавшийся под псевдонимом Синсэй, брел по земле главного из японских островов. На этой неделе он впервые приехал в город Киото. Он не знал, что такого особого случилось сегодня – все было, как и прежде, в течение года, с тех пор как Максим приехал работать в Японию. Просто какая-то тяжесть, временами ощутимо сдавливающая душу, неожиданно исчезла. И стало на душе легко и спокойно.

Он не помнил, куда шел… Ему казалось, что его жизнь – как чистый лист бумаги. Нет ничего в прошлом. В будущем ничего нет. Но в его силах записать на этом чистом листе новую историю, такую, какую он захочет…

Брань на японском и чей-то жалкий умоляющий лепет привлекли его внимание. Парень развернулся.

Шесть штук малолеток, кажись, учениц средней школы, прижали худенькую девчонку, судя по школьной форме, одноклассницу или просто одношкольницу, к стене. И теперь, матеря ее, отбирали карманные деньги, а заодно и всячески высмеивали «уродку». Внешности перепуганная малявка была самой обыкновенной. Она дрожала от ужаса, отчего ее волосы, собранные в два тощих «хвоста», подрагивали.

– Заткнитесь!!! – заорал Максим по-японски.

Нападать на взрослого, да еще и иностранца, пигалицы побоялись – и шустро слиняли. Осталась только жертва, бледная и испуганно моргавшая.

Спустя некоторое время или же под воздействием дружелюбной родной речи девочка успокоилась. И поведала о своей печальной жизни. Собственно, ее вины не было, ну, разве что только в том, что родители одноклассниц все время пропадали на работе или терроризировали своих отпрысков учебой. Максим был наслышан о том, как здешние дети измываются над морально слабыми сверстниками, срывая на них всю горечь и злобу. Ему было тошно от этого, но не мог же он уследить за всеми! Впрочем, он решил, что Хикари в обиду никому не даст. К счастью, она жила в том же районе, где и решил временно поселиться он. Просто… она так доверчиво на него смотрела…

И когда Максим называл ее по имени, то ее глаза, казалось, лучились от света, такого же света, как и в ее имени. И когда он звал ее по имени, то на душе у него как-то теплело… Словно он наконец-то нашел что-то важное, что, казалось, когда-то насовсем потерял… Они шли по улице, почти вплотную друг к другу, болтали о всяких глупостях и много смеялись…

Молодые парень и девушка, судя по броской одежде, шипастым сережкам и красным прядям в волосах, студенты, наслаждавшиеся последними днями вольной молодости, увидев их, примолки, а чуть погодя стали с жаром обсуждать. Парень проворчал, мол, малявка якшается с иностранцем. Его девушка возразила, что те двое так здорово ладят, словно уже много лет вместе, и вообще, из них такая сладкая, ну просто конфетная парочка! На что парень обозвал ее дурой, у которой голову снесло от моды на европейцев и иностранной киношной бредятины. Подруга, ухмыляясь, сказала, что иностранцы не в ее вкусе. А вот есть один знакомый парень, так тот вообще просто неотразим. Помрачнев, молодой японец уточнил, от кого ей снесло голову на этот раз. Получив тщательное описание собственной внешности и привычек, вначале впал в ступор, потом смягчился. И даже невнятно пробурчал, что подруга так, в общем, вполне себе ничего. За что получил слабый удар по голове. И впервые в жизни узнал, что вообще-то его девушка – это королева красоты.

Максим и Хикару, подслушавшие их разговор, расхохотались.

Ярко светило солнце. Жара шла на убыль. Небо было голубое-голубое и необыкновенно чистое…

Примечания:

(1) – Сумимасэн, Судзуки! Сумимасэн! Корэ ва… корэ ва дзэнбу ватаси-но сэй дэ… – Прости меня, Судзуки! Умоляю, прости! Все это… я во всем виноват… (яп.)

(2) – Коомоодзин!!! – Голландцы! (яп.)

(3) – Судзуки!!! Нэмуранайдэ! – Судзуки, спать не смей! (яп.)

(4) – Тэки!!! – Враги!!! (яп.)

(5) Эдо – нынешний Токио

(6) – Маттэ, Кэйскэ! – Кэйскэ, подожди! (яп.)

(7) – Маттэ, Кэйскэ! Маттэ… кудасай… – Кэйскэ, подожди! Постой… Остановитесь, умоляю вас! (яп.)

(8) – Судзуки о мита но? – Ты видел Судзуки? (яп.)

(9) – Айцу о минакатта дзо – Этого парня я не видел (яп.)

(10) – Иэсу – Иисус Христос

(11) – История Японии. Т.1. С древнейших времен до 1968 г. М., – стр. 584-585

Глава 21 – Что касается меня 11

В истории, рассказанной отцом, мне будто бы привиделся фотограф-иностранец и Хикари, с которой я была знакома. И… отец, еще не услышав о моем знакомстве с ними, уже рассказал мне историю про них! Про их прошлое и даже… будущее?.. Так… Синсэй приехал, чтобы найти и защищать нашу Хикари? Или просто был привлечен какой-то смутной тоской по былой родине, где в прошлой жизни жил, а жизнь снова соединила тропы его и девушки, которую он когда-то любил, но с которой расстался по воле несчастных обстоятельств?.. Но… как мог отец узнать об этом?!

– Мне почему-то вспомнился тот фотограф-иностранец, – Аюму наконец-то смогла улыбнуться.

Тихо призналась:

– И мне тоже.

Но… могла ли эта история быть про моего знакомого, ну, едва знакомого, иностранца, представившегося мне как Синсэй, и Хикари, которую я знала?..

После еды Аюму пробовала проявить интерес ко мне – насколько могла, старалась отвлечься от своих переживаний ради меня – и расспрашивала меня про мою маму, какая она. Папа принес наш семейный фотоальбом. Раньше это была просто вещь, одна из общих семейных наших вещей. Но после того как исчезла мама, эта простая прежде вещь стала нашей святыней, как уже единственный след запечатленного маминого лица.

– Сеоко очень похожа на маму, – улыбнулась моя подруга после третьей страницы, когда пошли мои фотографии с прошлого года.

И сердца моего печаль коснулось. Ведь мало фотографий было в нашем семейном фотоальбоме. Мы как-то редко фотографировались. И прошлый год я прожила беззаботно, ни о чем особо не думая и печалясь только, когда папа не мог сразу дать мне денег на покупку нового томика одной из любимых историй манги, когда тот только что вышел. Да расстраивалась, что дети в школе не хотят со мной дружить. Вздыхала на уроках математики, потому что счет ненавидела. Но… какими же мелкими были мои проблемы тогда! Я… стыдно признаться, я даже иногда ворчала на маму, что сегодня мне хотелось поесть какой-нибудь другой еды, не той, которую она приготовила. А потом… мама ушла и не вернулась. И все прежние проблемы вдруг показались какими-то пустяковыми и лишними. Все-таки… все-таки, грустно, когда кто-то уходит от нас!

Хотя… если уж говорить честно… А я не хочу вам врать, если честно. Я же решилась рассказать вам мою историю. А что вы о ней подумаете… Поверите ли мне?.. Это уже на ваш выбор. Договорились?..

В общем, если честно. Если совсем честно.

Прошло около двух месяцев, как мама куда-то исчезла. И почему-то я отчасти уже стала привыкать, что дома только я и отец. И к пустоте, которая осталась дома и обычно первой встречает меня, когда я прихожу, я уже тоже понемногу начала привыкать. Хотя тоска по ушедшей все еще жила в моем сердце. Пожалуй, совсем кого-то забыть невозможно.

Но вроде бы мертвых женщин еще не находили?.. Таких как мама точно. Сатоси-сан бы сказал. Он ведь мог бы мне сказать?.. Или хотя бы папе сказать. Но папа бы мне рассказал. Но папа мне ничего такого не говорил. Выходит, моя мама могла быть еще живой.

А вот добрый Каппа уже умер. Его уже точно не вернуть. А мама моя вернуться еще может. Поэтому, наверное, мне было немного легче, чем сейчас Аюму.

Подруга неожиданно расплакалась. Рескэ молча сел рядом с ней и осторожно обнял. Мальчик сегодня был непривычно молчаливый. И пугающе серьезный. Не носился по дому, не прыгал. Говорил тихо. Сейчас, кажется, он отчаянно пытался изображать из себя взрослого мужчину, на которого старшая сестра могла бы положиться. И в чьих объятиях могла бы выплакаться. Она плакала, а он молчал. Хотя его глаза тоже увлажнились. Но дальше плакать он не стал. Он старательно пытался поддерживать ее.

– Простите меня! – растерянно сказала Аюму, – Я просто вспомнила нашего Каппа. Нашего пса. Он недавно умер.

Папа вздрогнул и посмотрел на нее как-то внимательно. Может, он вспомнил ту историю о чудовище, которое прошло через много трудностей и смерть, чтобы в новой жизни родиться уже собакой, а потом прожил еще лучше и еще честней возле женщины, которую когда-то любил и пощадил, чтобы потом, мученически погибнув, в третьей жизни подняться уже до уровня человека? Ведь вряд ли папа забыл свою историю, когда рассказал? Месяца полтора прошло. Хотя бы основное он должен был помнить?

Но… знал ли он? Знал ли мой отец, что рассказал историю, которая начала сбываться?! И что рассказал историю о псе, который, быть может, жил уже не раз и даже был чудовищем в прошлом?..

– Я… читал газету. Вчера и сегодня, – робко сказал мой отец и осторожно погладил гостью по волосам.

Ауму долго плакала и все извинялась, что никак не может успокоиться.

– Так бывает, – сказал мой отец наконец, – Люди плачут, когда им больно. А тебе больно, Аюму.

Он назвал ее по имени. И вдруг ладонь его, которой гладил девочку по волосам, остановилась. Аюму… Может, папа вспомнил, что в другой его истории была девочка по имени Аюму?

Но…

Постойте-ка!

Девочка по имени Аюму была героиней другой его истории! Та, которая подружилась с кицунэ Амэноко.

Только… только в этой жизни не было лисы-оборотня по имени Амэноко. Аюму дружила только со мной. Нет, еще с тремя девочками. Хотя… Думаю, с четырьмя: хотя Хикари держалась обособленно, однако же на День девочек она к ней в гости заходила. И Дон Ми. Дон Ми, девочка, чья мама была из Кореи. Девочка, которая умела играть на хэгым. И… девочка, которая одела материнский ханбок и играла на хэгым у окна, заворожив своей игрой японского полицейского.

Только…

В той поэтичной пронзительной истории о колдовстве музыки над человеческими сердцами была не только девушка, играющая на том же инструменте, но и глава стражи, кореец, служащий корейского императора, который был заворожен музыкой, которую внезапно услышал.

А в нашей жизни был японский полицейский Сатоси-сан.

Так… Папа, какие же истории ты рассказываешь?.. Ты умеешь видеть будущее? Ты спокойно видишь жизненные тропы людей в прошлом и настоящем, и будущем?.. Или… ты бог, который сам ткет чьи-то судьбы, сочиняя про них истории?..

Покосилась на нашего доброго участкового. Взгляд того как раз скользнул за окно. Сам собой. Хотя до того он только на Аюму смотрел, долго.

Но сейчас полицейский посмотрел в окно, на улицу. На мгновение. А по улице как раз топала, припрыгивая, Дон Ми с небольшими пакетами из магазина.

Дон Ми вдруг отчего-то остановилась. Хотя прежде не смотрела по сторонам, а только вперед. А тут вдруг обернулась. Вдруг посмотрела. Прямо в сторону нашего окна.

Сатоси-сан вопросительно поднял брови. Девочка на улице повесила второй пакет на вторую руку и освободившимися пальцами сложила знак окэй. Мол, все отлично. Полицейский улыбнулся и кивнул. Девочка помахала ему рукой, опять распределила пакеты по обеим рукам и также бодро потопала дальше. Нет, может, пакеты были и тяжелые – она много всего купила – просто у нее сегодня было отличное настроение.

– Ох, простите, я отвлекся, – смущенно сказал молодой мужчина, возвращаясь телом, взглядом и мыслями к нам, – Знакомую увидел. У нее маму внезапно увезли в больницу из-за обострения болезни. Но сегодня у девочки хорошее настроение. И она жестом показала мне, что все в порядке. Значит, мама ее идет на поправку. Я этому рад.

– Ох, не Дон Ми ли проходила? – вскочила Аюму и бросилась к окну.

Но девочка, родившаяся сразу и дочерью Страны восходящего солнца, и дочерью Страны утренней свежести, уже была далеко. Она домой спешила. И нас уже не слышала. И вообще, мысли ее и душа были уже далеко от нас. Еще бы! Ведь мама ее начала поправляться! А она так переживала, когда мать заболела, когда внезапно упала дома и кричала от боли. Но теперь сердце Дон Ми было совершенно спокойно.

– Может даже, ее мать выписали сегодня? – предположил наш участковый.

– Или она хочет принести маме обед или ужин сегодня, – не смотря на собственное горе, Аюму все-таки улыбнулась думая о внезапном счастье своей знакомой или даже подруги.

– Да, и так может быть, – серьезно кивнула я.

Потом мы вспомнили уже об Аюму. Тем более, что полоски слез еще не просохли на ее щеках. Тем более, что Рескэ вдруг проворчал:

– У нас Каппа умер, а она себе прыгает! Даже не спросила, как наши дела, хотя нас увидела!

Сатоси-сан опустился на колени возле своего юного друга. Ну, не даром же у них было столько больших и страшных секретов, о которых они по-мужски, как два взрослых серьезных мужчины, поклялись не говорить никому!

Молодой мужчина обнял своего юного приятеля, встрепал ему волосы. И грустно сказал:

– Такова жизнь, мальчик. В нашем мире множество людей. Несколько миллиардов даже. Эти люди и мы – как море и несколько капель. Или даже как океан и капли. И каждое мгновение в этом мире кто-то страдает, а кто-то – радуется. Кто-то болеет. Кто-то выздоравливает. Кто-то умирает. Кто-то опять падает. А кто-то встает на ноги. Когда я плачу от боли, кто-то радуется чему-то хорошему. Когда я буду радоваться, кто-то в те же мгновения будет кричать от боли. Или даже умирать от боли. Наша жизнь – сложный узор из контрастных нитей. Темных и светлых.

– Значит… – Аюму подняла на Сатоси грустные глаза, – Когда я сейчас плачу, в этом мире тоже кто-то плачет?

– Тысяча человек, наверное, плачет. Или несколько тысяч.

– Или миллионы, – серьезно сказал Рескэ и опустил голову.

Какое-то время мы все грустно молчали. Что могут сделать несколько капель воды против всего моря? Ведь мы часть его. Мы часть всеобщей радости. Мы часть всеобщего горя. Такие разные. И такие похожие одновременно! Где бы мы ни жили, в каких бы богов не верили, в какую бы одежду не одевали тела, на каких бы языках и какими бы разными звуками ни говорили, однако же… мы похожи! Нам всем бывает порою радостно, а порою – очень больно. Почему же люди иногда ругают людей, не похожих на них? Почему кого-то обижают за инаковость? Мы все одинаковы! Просто потому, что мы все – люди.

– Я иногда думаю, что все люди – как клетки одного большого тела, имя которому – человечество, – вдруг добавил наш полицейский, – Ведь в каком бы месте не сковырни ножом – кровь потечет красная. Одна кровь на все тело. И больно от раны в любых местах, если ковырять ножом.

– Я понял, – серьезно кивнул мальчик, – Если я опять встречу Дон Ми, а она не спросит меня ни о чем, но начнет опять прыгать или говорить о своей радости, я не буду ее бить. Потому что когда она в следующий раз будет плакать, то я, возможно, уже буду радоваться. Даже если она о том знать не будет.

– Но иногда мы плачем с другими, – грустно заметил мой отец, вздохнул, – Хотя бывает, что чья-то радость становится и нашей радостью… – вдруг тепло улыбнулся, смотря на молодого полицейского, – А все-таки, какое у вас большое сердце, Сатоси-сан! Вы все про всех знаете, со всеми радуетесь их радостям, со всеми печалитесь ихнему горю!

– Нет, что вы! – смущенно замахал руками молодой мужчина, – По сути, я со многими знаком очень поверхностно, а так чтоб серьезно знать… я знаю немногих. Вы зря меня хвалите. Я… я, наверное, просто больше реагирую на тех, кто рядом. А вот когда слушаю новости о чем-то, случившемся в другой стране… признаюсь, мне не всегда становится грустно, когда там у кого-то в другой части мира случилась какая-нибудь гадость. Не переоценивайте, пожалуйста, меня.

– Но все-таки вы довольно много знаете о людях нашего района, – отец мой с улыбкой покачал головой.

– Но только о людях нашего района, – Сатоси-сан вздохнул, – И, признаюсь, в полицию я пошел не ради помощи другим. Я еще в детстве грезил о жутких драках с бандитами, об захватывающих погонях, об трудных расследованиях. Я с оживлением смотрел взрослые фильмы о борьбе преступников и полицейских. И даже… – взгляд смущенно потупил, – Даже любопытно смотрел на сцены из детективов, про расследование в моргах. Я не чувствовал боли убитых, не сопереживал их близким. Меня только драки привлекали и волновали. Погони. Опасность. Смерть и боль. Ведь все это являлось следствием чьей-то боли и к чьей-то боли в дальнейшем вело. Но я тогда не задумывался об этом. Я… можно сказать, что я даже хотел быть причастным к чьей-то боли! Я даже хотел стрелять в плохих людей. Мне казалось тогда, что это правильно, чтоб все злые люди были уничтожены, а добрые люди после жили спокойно и счастливо. Мне тогда казалось, что этого будет достаточно – просто победить плохих людей или даже их уничтожить. Это потом, намного позже, я понял, что в душах людей живут и зло, и добро. И, в большинстве случаев – они вместе всю жизнь в их душе проходят, вместе следы оставляют в их поступках и в жизни, их жизни и жизни соприкасающихся с ними людей.

Мы какое-то время молчали. Я даже ощутила какую-то толику разочарования в этом мужчине, которого прежде считала благородным героем. Ну, почти. До того, как он рассказал мне и Синдзиро, что в детстве и юности был отчаянным хулиганом.

– Но, кажется, что-то изменило ваше мнение? – вдруг серьезно спросила Аюму.

– Да, – молодой полицейский расплылся в улыбке, – Я встретил то, что изменило мой взгляд на жизнь.

– И что же это? – заинтересованно подались к нему я, Аюму и Рескэ.

– Картина, – признался молодой мужчина чуть погодя.

– Картина?! – наши лица вытянулись.

– Разве может одна картина изменить чью-то жизнь? – проворчал брат моей подруги.

– Иногда может, – улыбнулся Сатоси-сан.

И мы стали его расспрашивать, что же та за картина, которая так изменила его жизнь?

Оказалось, в Осака недавно появился новый художник, Сусуму Такахаси, придумавший себе творческий псевдоним Реку Бео. Что записывается иероглифами «зеленый, цвет молодой зелени» и «кот». Собственно, он и стал известным благодаря первой своей картине Мидори Нэко, «Зеленый кот», или, как ее иногда еще называют, «Кот цвета молодой зелени». Картина та не может оставить равнодушным никого из тех, кто на нее смотрел. Люди или злятся, увидев ее – и уйти спешат. Или мечтательно ее разглядывают, некоторые останавливаются возле нее надолго. Она будит много чувств в душах людей.

– Сусуму-сан не сразу решился показать ее людям. Как признался в недавнем своем интервью – я слежу за ним – он еще в детстве обожал рисовать. Но выбрал совсем другой вуз, технический, – молодой полицейский вдруг моему отцу подмигнул, – Тоже компьютерщик, кстати, по профессии. Но недавно давняя страсть вернулась. И он сначала нарисовал своего необыкновенного Мидори Нэко, потом решился нарисовать что-то еще. Я видел его самую первую картину, когда еще жил в Осака. Она мне потом иногда даже снилась. Но потом забыл ее. Но случайно увидел его интервью в газете, посвященное его очередной картине. И тут у меня что-то в душе перевернулось и заискрилось. Там был воин, защищающий собой раненного мальчика. Мальчик плакал. А где-то на горизонте, из облаков, за ними подглядывал любимец художника, Мидори Нэко. И когда я увидел ту картину, я не смог…

В глазах молодого полицейского появились слезы. Он не сразу продолжил говорить, но когда заговорил, его голос дрожал:

– Я не смог ее забыть. Я тогда впервые задумался, зачем нужна людям сила? Зачем нужна сила воину? Я тогда уже учился на полицейского. И страшно злился, что меня еще не зовут охотиться за жестокими преступниками. Я ведь так старался! Учился драться, психологию изучал, криминалистику. Я собирался стать хорошим воином. Но на той картине сильный воин защищал слабого напуганного мальчика. И все во мне тогда перевернулось! Я вдруг подумал, что сила и оружие могут служить как разбою и устрашению невинных и слабых, как кровавым поединкам двух сильных воинов, так и защите слабых и обиженных. И в тот день я вдруг понял, что защищать других я хочу намного больше, – Сатоси-сан положил руку над сердцем, – Что именно защита людей в моем сердце. А не драки с перестрелками. Не погони. Все это я хотел делать, чтобы помогать другим людям. Защита других, защита слабых, возвращение справедливости – вот что было моею мечтой и целью в основе своей. Хотя я и не сразу решился. Но я все же решился, что буду стараться именно заботиться о людях. Да, моя работа порою скучна, – грустная улыбка тронула его губы, – Ведь якудза и просто мошенники, большие и маленькие, творят беспредел и пакости не ежеминутно, а время от времени, а часть своих жизней они просто живут, как и все люди, тоже отчего-то плачут, тоже отчего-то радуются. Словом, таких чтоб выдающихся событий случается не каждый день и даже не каждую неделю. Но зато я могу помогать людям, – он широко улыбнулся, – И мне нравится помогать людям, – чуть помолчав, в пол глядя, добавил, – Помогать другим мне нравится больше, чем стрелять в преступников.

– Какой интересный художник! – подпрыгнул Рескэ, – Интересно, если я увижу его картины, что станет со мной?.. Кем я стану, увидев их?..

Так… мой отец не один такой?.. Есть еще люди, как-то влияющие на судьбы других?..

– Кто же те люди, что влияют на судьбы других? – почему-то добавила я вслух.

– Это особые люди, – улыбнулся мне Сатоси-сан, – Быть может, это люди, которые говорят из сердца. В чьих речах слова рождаются не из ума, а из души. И, когда душа говорит, она может говорить с другими душами напрямую. Быть может, нас волнуют только слова, которые мы слышим от другой души? А слова ума… как много слов пустых мы говорим! Каждый день слова, слова… обсуждаем много пустого. Из ума… Цепляем других словами из ума, когда что-то сердито или слишком гордо говорим. А у души слова другие. Добрые. Они чувства будят. Они будят другие души. Они играют на струнах других душ какие-то особые, необычайно красивые мелодии.

Мы еще о чем-то говорили в тот день, но все остальные словами были пусты. Вежливости, глупые обсуждения каких-то будничных мелочей. Разве что слова, обращенные к Аюму, были искренними, сказанными в попытке как-то ее поддержать. А так-то… Кроме слов поддержки для несчастного, кроме слов о выборе жизненного пути, внезапного откровения кого-то из знакомых, после ставшего более открытого нам и близкого, разве есть слова, важнее и глубже их? Разве что слова любви?.. Или слова дружбы, которая проходит через испытания?.. Или слова искусства, в котором поет чья-то душа и даже заставляет петь души других?.. Так-то в мире не столь уж и много ценных слов. И не так уж и много глубоких разговоров, о сокровенном, о накипевшем, о волнующем.

Я потом думала. Думала и думала. Я могу найти такие слова, чтобы мама к нам вернулась? Если когда-нибудь встречу ее?..

Я вообще… я смогу когда-нибудь сказать кому-нибудь слова, которые пробудят душу или останутся ценным следом в чьей-то душе?..

Я много слов говорю. Я говорю каждый день. Но если так подумать… как много лишних слов мы говорим! Изо дня в день, изо дня в день…

Учитель в школе дал нам задание, одно из последних: попробовать самим написать какую-нибудь историю, все равно какую и как угодно нам. Хоть добрую, хоть злую. В любом жанре. О чем угодно. Просто мы заканчиваем младшую школу и скоро пойдем в среднюю. Просто мы еще очень мало знаем про нас самих, что нам нравится, что мы делаем лучше других. Но в будущей взрослой жизни, которая приближается, нам надо кем-то становиться. Выбрать профессию. Выбрать дальнейший путь. Мы еще дети, но хорошо бы нам хоть раз хоть ненадолго об этом задуматься. Может быть, написать историю, какими мы бы хотели стать в будущем?..

Но мне не хотелось думать о будущем. Я, пожалуй, и о себе-то почти ничего не знала сейчас. И уж тем более, никогда не задумывалась, какую мне выбрать профессию! Казалось, это еще так далеко. Ведь еще надо закончить младшую школу, пойти в среднюю, закончить среднюю, пойти в старшую, закончить старшую, а там… Ну, вроде бы считалось престижным после школы пойти в какой-нибудь университет. Там как бы больше по специальности. Потом уже после выпуска где-то работать. А так-то… Ну, откуда мне знать, куда я пойду и чего хочу?!

Но учитель очень просил нас рассказать какую-нибудь историю. Какую угодно. И учитель он, в общем-то, был хорошим. Нас не мучил. Добрый, отзывчивый. И раз ему очень хотелось получить хотя бы пару историй от нас, то кому-то надо было эти истории сделать. Хотя бы одну принесу я! Чтоб хотя бы один человек написал свою историю для него. А остальные пусть сами думают. Даже если они не смогут, то хотя бы я исполню желание нашего милого учителя.

Правда, я не знала, каким будет мое будущее. Я боялась думать, что мама так и не вернется. И я боялась проболтаться, что она ушла. Даже если она ушла к другому мужчине, изменив моему папе. Даже если она останется у чужого мужчины навсегда. Я не хотела предавать ее – и рассказывать другим об ее внезапном исчезновении, о том, что ее нету дома. Поэтому я всех, кого знала: и Синдзиро, и Рескэ, и Аюму, и Сатоси-сан просила никому не говорить об этом. Ну, кроме полицейских, коллег Сатоси-сан, которым тот немного рассказал и которые до сих пор пытались своими способами найти какую-то информацию о моей пропавшей маме. Наш участковый полицейский очень их об этом просил и они вроде как согласились, хотя бы, чтоб я знала, что моя мама жива, хотя и не рядом, и меньше волновалась за нее. Даже если взрослые ругаются… даже если взрослые много ругаются! Ведь семья – это что-то важное, правда? Важные же все узы, которые протянулись между нами оттого, что мама и папа встретились, слились в любовном порыве и родили меня, частичку их двоих и человека, в котором слились две их семьи.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю