290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Моя пятнадцатая сказка (СИ) » Текст книги (страница 22)
Моя пятнадцатая сказка (СИ)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 03:02

Текст книги "Моя пятнадцатая сказка (СИ)"


Автор книги: Елена Свительская






сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 48 страниц)

Синдзиро на всякий случай упросил моего отца оставить меня у него. Мол, та самая страшная девочка. И пусть думает лучше, будто я живу в магазинчике сладостей, не знает моего настоящего адреса. И, мол, папа мой лучше пусть не показывается. Сидит дома и каждые десять минут строчит нам смс, что еще живой. Для пущего спокойствия Синдзиро пригласил к нам в гости Сатоси – и папе моему об этом сказал.

На этот раз наш полицейский не забыл притащить деньги за химчистку. И долго извинялся, что прежде забывал. Пока Синдзиро не попросил его уже заткнуться с этими объяснениями.

Мы всю ночь с четверга на пятницу провели, играя в карты на знание стихов. Ели сладости – Синдзиро щедро делился. И он же предусмотрительно нам приготовил овощи с мясом, когда у нас еще животы не успели заболеть от сладкого. Мы рассказывали всякие байки, из жизни и выдуманные. Сатоси-сан, как оказалось, в школе был одним из двух друзей главного янки. Надо же! Наш участковый и… хулиган в молодости?.. Прогуливал уроки, смотрел сверху вниз на других хулиганов и даже носил футболку с черепами под школьной формой, которую обнажал, едва выйдя на улицу, волосы выкрасил в красный цвет и ходил встрепанный! Хотя, как оказалось, хозяин магазина истории рассказывал намного увлекательнее. И иногда так серьезно, будто волшебный мир нелюдей был для него родным. Сложно было понять, врет ли он или правду говорит. Я так и не поняла.

В общем, очень мило время провели. Сатоси-сан ушел первым. Синдзиро мне шепнул, что не ожидал, что наш полицейский окажется нормальным человеком. Кажется, у продавца сладостей молодость была еще почище!

В школе все было как обычно. Разве что две девочки расплакались в обеденном перерыве, заранее прощаясь.

У школы меня поджидал Синдзиро, замаскированный в спортивный старый черный костюм – даже заштопанный на спине, причем, криво – в больших черных очках, волосы роскошные спрятал под выцветшую блекло-красную кепку. Почему-то я его узнала еще прежде, чем он снял очки, показывая мне лицо.

Мы гуляли в другом уже районе. Синдзиро как-то странно кивнул случайному прохожему – молодому красивому мужчине с волосами до плеч. Но больше ничего странного не происходило.

А потом мы увидели школьниц из средней школы другого района, зажавших в угол Хикари. Они требовали денег и пытались вырвать ее сумку из ее рук. А она робела им ответить.

Неожиданно откуда-то выскочил Каппа. Подкрался к девочкам-мучительницам, да как рявкнул в их спины! Они аж подпрыгнули. И напугано обернулись. А он зарычал, изображая злобного лохматого пса. И они с визгом разбежались. Хикари, заплакав, упала на колени и обняла Каппу за шею. Кажется, воинский дух она пока еще не обрела. Было жалко ее. Даже красивый Синдзиро не смог ее успокоить. Тот ради доброго дела снял очки, обнажая красивое лицо и приветливейшую из своих улыбок, кепку снял, выпуская из плена редкой длины и роскошности волосы, да выудил из рукава, будто фокусник, шоколадку в красивой обертке. Чуть погодя откуда-то выскочил запыхавшийся младший брат Аюму. И, минуту спустя, вообще не запыхавшийся Сатоси-сан с тяжелым мешком продуктов.

Теперь Хикари поняла, что спасена и как-то успокоилась. А, нет, смущенно поздоровалась с нашим участковым полицейским. Он сегодня без формы был, в обычных серых штанах и рубашке с короткими рукавами, в кроссовках. Но, выходит, они все-таки были знакомы.

Мы шли и болтали. Я, мальчик и Хикари хрупали шоколадкой – она подарок в одиночку уплетать смущалась и угостила нас.

Обычный пятничный вечер. Оживленный гомон детей и молодых. Розовеющее, потом краснеющее небо. Будто кровью наливалось. Будто кто-то из небесных богов упал, разбрызгивая по небу свою кровь.

Каппа вдруг остановился и как-то странно посмотрел на небо.

А из рук его хозяина выпал яркий мяч – новый мяч, который я в его руках еще не видела – и укатился на проезжую часть. Мальчик огляделся – машин не было – и торопливо помчался за мячом.

Каппа напрягся.

И вдруг помчался на проезжую часть за юным хозяином. Впилился носом ему между лопаток, отшвыривая носом в газон. Мяч улетел, подпрыгивая, мелькая яркими желто-синими боками. Мальчик поднялся, отплевываясь.

А пес отойти не успел.

Джип заслонил от нас собаку. Отчаянно закричали Хикари и какая-то женщина с другой стороны улицы. Противно захрустело под колесами.

Машина поехала дальше, а собака осталась лежать, захлебываясь кровью… в расползающемся красном пятне… две живых половинки… между ними широкая тонкая полоса – след от переехавшего Каппу колеса.

Отчаянно заорал маленький хозяин, увидев своего младшего друга в луже крови.

Сатоси-сан выронил мешок с продуктами – те рассыпались, раскатились по проезжей части – и зачем-то выхватил из кармана рубашки блокнот и ручку. Открыл.

Прозвучал выстрел. Второй. Взвизгнули пожилые женщины на нашей стороне улицы.

Джип, с двумя простреленными колесами вильнул, едва не наехав на стену.

Третий выстрел. Капот прострелил.

Он, шарахаясь туда-сюда, все-таки скрылся за поворотом улицы. Оттуда испуганные вопли донеслись.

Мы невольно оглянулись на другую сторону улицы. Кроме дрожащего от ужаса мальчика, смотрящего на две половины Каппы и кровь, выходящую из его пасти. Мороженное в форме цилиндра докатилось до Каппы и утонуло в его крови, словно притянутое духом умирающего пса.

Пистолет валялся на дороге. И было пусто.

Завопили опять за поворотом.

Сатоси-сан дернулся, перебежал улицу – схватил чужое оружие – и сам скрылся за поворотом, где творилось что-то жуткое. И где опять заорали. Где кричали женщины и ругались мужчины.

Хикару упала на колени, смотря на дернувшегося и затихшего пса.

Хозяин рванулся было на дорогу, к другу, словно серьезно верил, что что-то может спасти его присутствие.

Синдзиро наклонился, подобрал бутылку лимонада из распавшихся продуктов – и метнул в мальчишку. По лбу сильно припечатал – мальчик упал обратно на газон.

– Не лезь!!! – рявкнул мой друг на всю улицу, – Не лезь на дорогу, придурок!!!

А с другой улицы донеслись выстрелы и отчаянные женские вопли, детский плач.

– Ждите здесь! – рявкнул Синдзиро мне и Хикару.

И перескочил дорогу как раз перед чьей-то машиной, чудом сам под нее не попав. Удивляюсь его ловкости! Каскадером бы ему работать с таким везением и скоростью!

Орал маленький друг Каппы, рвущийся из рук Синдзиро на дорогу, к замершему лохматому другу. Ревела, стоя на коленях Хикару. Ревела я, обнимая ее за шею и уткнувшись лицом ей в затылок, боясь смотреть на кровавую лужу и две половинки от пса, только что еще живого. Моего доброго приятеля.

Следующие машины остановились, заметив умершего пса на дороге. Пощадили еще теплое, но уже неподвижное тело. И машины после них. И машины после тех машин.

Дальнейшее я помню смутно: мир смазался от моих слез, а звуки смазались от отчаянных воплей Рескэ, уволакиваемого Синдзиро…

Потом мы с Рескэ и Хикару сидели в магазинчике Синдзиро. Хозяин насильно заталкивал в нас кофе и сладости. Мы, разумеется, ревели на три голоса. И ругались на три голоса. Потом, позже, проревевшись и выплакав всю воду, какая была в нас, уже дослушали молодого мужчину.

Оказалось, что у джипа, едущего на большой скорости и не затормозившего даже после убийства собаки, хозяин был молодой якудза из какого-то влиятельного токийского клана. Жестокий или совсем даже бездушный парень. Ему что собака, что человек, кажется, были лишь муравьями под ногами. И, говорили, сколько-то смертей на его совести уже есть, хотя и не могли доказать. Слухи ходили, но деньги и скрытые связи подтирали все кровавые следы до того, как их увидит полиция. Или уже после того. Но на этот раз его поступок стал заметным. Кто-то отчаянный, увидевший спасение ребенка и гибель собаки, выхватил оружие и прострелил ему переднее и заднее колесо, да деталь какую-то в машине. А иначе бы убийца Каппы не остановился бы, уехал бы, так что и не нашли. Да, в общем-то, не успей пес вытолкнуть Рескэ на газон – мертвым бы на дороге остался сам Рескэ. Двумя половинами. И ведь даже не затормозил мерзавец, не пытался затормозить, хотя, быть может, и успел, когда еще мальчик выскочил на дорогу – расстояние какое-то между ними было. Кто знает, может, Каппа смог остаться живым, если водитель нажал на тормоза?.. А так… погиб только верный Каппа.

Но, вроде, оружие Сатоси-сан правильно подхватил?.. Молодой якудза был вынужден остановиться – двое женщин едва успели отскочить от виляющей из-за пробитых колес машины – и оружие достал, решив, что попался врагам из другого клана. Тут подбежал наш друг, пока в обычной одежде, но что-то из документов унего при себе было. И пистолет. Сатоси-сан требовал у водителя назвать имя и принести извинения хозяевам задавленного пса, а так же личного извинения перед мальчиком, которого едва не задавили, да штраф за погибшую собаку. Короче, много всего, чего делают добрые или хотя бы вежливые люди.

Но молодой наследник, разъяренный, что ему колесо попортили из-за какой-то собаки, а еще, что он сам едва в дерево не впилился и мог бы сам сегодня сдохнуть, просто достал оружие – и выстрелил в наглеца, вздумавшего читать ему нотации. Сатоси уклонился. И даже успел закрыть собой женщину, не успевшую убежать. И, переложив пистолет из простреленной правой руки в левую, попытался обезоружить якудзу.

Люди, крича, падали, уклоняясь от выстрелов молодого якудзы. Разбегались. Сатоси-сан целился только ему в руки, просто чтобы задержать, когда его противник выглядывал из-за машины, чтобы снова выстрелить. Хотя, если честно, наш полицейский понимал, что беспорядок они развязали оба.

Разошедшийся якудза едва не пристрелил какого-то ребенка и старика. Но его пистолеты выбили ему из рук старые каштаны, выпущенные из рогатки, издалека. Очередной каштан запулил ему в глаз. Парень взвыл и от боли на несколько секунд потерял возможность ориентироваться. Откуда-то выскочила смелая девочка в платье с рюшками. На бегу запилила ему в лоб четвертым каштаном – у нее что ни удар был – так честное попадание.

Пока якудза выл, милая меткая девочка сшибла его мощным пинком с ног, мордой об асфальт. Совершенно спокойно руки ему за спину заломила. И сдерживала, пока до них не добежал истекающий кровью Сатоси-сан с простреленной рукой. Вдвоем они сдерживали отчаянно рвущегося на свободу якудзу. Люди боялись приближаться к ним, так спокойно и метко целившимся в других. Но полицию все-таки вызвали. Новые полицейские надели наручники наследнику клана – и увезли. Чуть позже прибыла скорая. Но Сатоси-сан от них отбивался и умолял проверить сначала собаку за углом. Может, плохо рассмотрел состояние несчастного зверя?.. Или просто ради его юного хозяина умолял врачей сходить туда?..

По всем каналам крутили репортажи об этих событиях. В кадр даже попало тело Каппы. Его Сатоси-сан, видимо, сбежавший из больницы, с перевязанной рукой – на повязке кровь выступила – вместе с тихо плачущим Рескэ подняли и бережно завернули в черный мешок.

Что там крутили в субботу в передачах – не знаю. Мы с Синдзиро, Хикару, Аюму и ее семьей, Сатоси и еще двумя полицейскими, опасающимися его побега, а также с командой журналистов с двух телеканалов ездили за город, хоронили в лесу пса-спасителя, вовремя заметившего опасность и защитившего юного хозяина ценою своей жизни.

Сатоси, Синдзиро и Сайвай просили меня, Хикару и Морико отвернуться, даже пытались глаза нам закрыть. Ради природы пса все-таки развернули и хоронили без мешка. Но мы вывернулись и смотрели, как его кладут в могилу. Неподвижного, распавшегося на две половины, придерживаемые только тонкой полоской шкуры. С помутневшими глазами и потускневшей шерстью. Сатоси и Синдзиро вытащили из-за воротов пачки с уже растаявшим мороженным, раздали детям семьи Каппы и мне с Хикари. Плача, мы открывали пачки и поливали неподвижного пса его любимым мороженным. Чтобы он остался с ним хотя бы на чуть-чуть. И сами помогали забрасывать его землей. И вместе ревели над небольшим холмиком, гладя его и говоря слова прощания.

Еакэ ревела в объятиях мужа.

– Я плохо следила за ним! – говорила женщина сквозь слезы, – Я точно мало заботилась о нем! О, если бы он вернулся – я бы заботилась о нем намного лучше!

– Я понимаю, – грустно говорил муж и гладил ее по голове, сам с увлажнившимися глазами, – Он нам как друг семьи был. Один из нас. Только уже все.

В какой-то миг, глядя на них, я внезапно вспомнила одну из первых папиных историй. Про настоящего водяного вампира, полюбившего молодую гейшу по имени Еакэ. Вспомнила и застыла от ужаса.

Потому что этот пес со странным именем был еще живой, когда папа придумал свою историю. Хотя я папе и рассказала, что видела сенбернара, которого хозяева почему-то назвали Каппа. И имена родителей, упомянутые Аюму в разговоре с каким-то мальчишкой, запомнила – и тоже рассказала. Но Каппа тогда еще был живой. Вот только… в папиной сказке… он псом не был… тот каппа изначально был чудовищем.

Тот каппа в той истории через несколько веков дождался переродившуюся Еакэ и умер на дне своего пруда. И через сколько-то лет родился уже псом, где-то в трущобах. Единственный из выводка выжил, когда его маму застрелил какой-то пьяный якудза.

Дрожа, я поднялась. Подошла к родителям подруги, осторожно потянула ее папу за штанину.

– Каппа… как он пришел в вашу семью?..

И села на землю, когда женщина, всхлипнув, ответила:

– Мы просто его нашли. Маленького еще тогда. Щенка. Очень тощего и едва идущего. Голодного.

А она продолжала, жадно утонув в воспоминаниях:

– Точнее, это я тогда его нашла. Он у меня рос и жил, – с грустной улыбкой обернулась к мужу, погладила его по щеке: – Мы тогда еще встречались. Сайвай был на втором курсе Токийского университета, а я – в третьем классе старшей школы. Потом, после моего двадцатого дня рождения, мы поженились. И Каппа жил уже рядом с нами двумя. До сегодняшнего дня… – всхлипнула, уткнулась мужу в плечо, – Сайвай вместе с ним ходили к клинике, где я рожала детей, встречать каждого нового представителя нашей семьи.

Дальше говорить уже не могла, захлебываясь от слез.

А я сидела рядом. Одна сидела на земле. Потерянно смотря в пустоту.

Как мама подруги нашла Каппу, когда – этого мой папа знать не мог. Я не знала и не говорила ему. Разве что он где-то уже встречал родителей Аюму или где-то подслушал их историю. Только все равно все это было слишком странно. Он… говорил, что пес когда-то был водяным вампиром. Точнее, сначала был настоящим чудовищем. Потом собакой стал. И это видел в будущем Будда. Или… это предвидел мой папа?..

Но… в той истории… в той истории каппа через несколько лет снова вернется к своей Еакэ. За свою честную песью жизнь и преданность снова сможет родиться. Только… Только после всех своих мучений и добрых дел каппа придет в жизнь уже человеком. Придет самым младшим сыном Еакэ и Сайвай.

Может ли… может ли этот милый пес еще вернуться?..

Если мой папа предвидел его смерть под колесами машины, в отчаянной попытке спасти сына хозяев. Если это все-таки случилось…

Может ли добрый Каппа когда-нибудь вернуться опять?..

Только…

В этот раз…

Человеком?..

Только… если мой папа это смог предвидеть…

Мой папа…. Сам… человек?.. Или… нет?..

Кто он?..

Я думала, что знаю моего отца, но…

Я, выходит, вообще не знала о нем!

Уже к вечеру мы поехали обратно, на машине отца Аюму и на машине полиции. Синдзиро отправился с Сатоси, «чтоб навещать, если что». Хикари и один из полицейских, смущенный тем, что подозревал молодого коллегу в попытке бегства, а его подозрения не подтвердились, провожали до дома меня. Аюму вернулась домой со своей семьей.

Я угрюмо молчала, оставшись с папой наедине. И он не расспрашивал меня ни о чем. Поесть предложил – я отказалась. Он не настаивал. Разве что заикнулся, что в холодильнике есть мороженное – он сегодня купил, так что если я… Но я так сердито на него посмотрела, что он молча ушел в их с мамой комнату. И, кажется, несколько часов сидел, шурша фотоальбомом. Ему тоже было больно. Мне было больно. Но я просила оставить меня в покое. И папа доблестно сражался со своей тоской по моей маме в одиночку.

Я заснула на кухне, возле разложенной еды. Забылась страшным сном. Падением куда-то в яму… и без спасительных сновидений.

Утром проснулась от тихого шуршания. Тело мое затекло. Я все еще спала за кухонным столом. Папа с другого краю сидел на мамином стуле и робко шуршал газетой, стараясь издавать как можно меньше звуков. И сосиской заедал, выкусывая ее из упаковки, сырой.

Заплакав, кинулась его обнимать. Он отбросил газету, обнял меня. Спросил взволнованно:

– Что случилось, маленькая моя девочка? Та страшная девчонка снова угрожала тебе?

Я ревела. Но воды во мне осталось немного. А потом мой взгляд упал на газету. Папа как раз читал статью о том происшествии. Статья пестрила фотографиями, сделанными со стороны и издалека.

Сатоси-сан прицеливается… молодой якудза с лицом, перекошенным от ярости, нажимает на курок… Бежит куда-то девочка в легком красном платье, сжимающая рогатку… Правда, лица Кикуко не было. Была фотография расплывчатого ее силуэта и неба рядом с крышами домов. Кажется, пятый каштан попал в самого фотографа.

– И как только этот иностранец умудрился наделать столько толковых кадров во время перестрелки? – ухмыльнулся мой папа.

Но тут мой взгляд упал на нижнюю фотографию на левой странице. На пса, впечатанного в асфальт колесом. И мои руки упали с папиных плеч. И я отчаянно села на пол, ниже стола и папиных колен, только чтобы не видеть жуткой фотографии.

– Ты… там была? – запоздало сообразил папа.

Одинокая слезинка скатилась по левой щеке. Сил уже не было. Даже на слезы.

Но я не успела рассказать ничего.

Я даже не успела спросить, почему он несколько недель назад закончил историю доброй гейши и каппы именно так?.. Он… правда умел видеть будущее? Он точно знал, что мама еще вернется?.. Или папа сам еще не догадался о своих способностях?..

В дверь позвонили. Папа ушел открывать, пока я потерянно сидела на полу, обвалившись о ножку стола. Правда, газету сгреб и утащил за собой, уходя.

Пришли Рескэ, Аюму и Сатоси-сан. Просто «напоговорить». Папа кинулся готовить еду. Молодой полицейский попросился ему помогать, не взирая на перевязанную руку. Даже когда папа ему напомнил о ране.

– А, в молодости я часто дрался и часто раны получал, – улыбнулся молодой мужчина.

Аюму и Рескэ послушно поели. Хотя, кажется, они даже не чувствовали вкуса еды. Хотя мой папа явно старался с готовкой накануне, дожидаясь меня. Папа же не знал, что в моей жизни опять случилось что-то серьезное.

Я смотрела на притихшую подругу, впервые такую серьезную и печальную. Я прежде очень хотела, чтобы она зашла ко мне в гости. Но не при таких же обстоятельствах! Лучше бы она ко мне не приходила никогда! Лучше бы мы вообще не встречались! Вдруг… вдруг Каппа тогда был бы живой?..

– Сеоко говорила, что вы рассказываете интересные сказки, – вдруг подала голос девочка.

И я напугано притихла. Что папа может рассказать сейчас?

– А… да… – тот улыбнулся приветливо, оборачиваясь к нам вместе со сковородой, – Но я так… только начал. Рассказать?

А Аюму сказала прежде, чем я успела остановить ее:

– Расскажите, пожалуйста.

– Хорошо, мы сейчас доедим – и я что-нибудь придумаю для вас. Хм, наверное, лучше новое?.. – папа посмотрел на меня вопросительно.

Но я потерянно молчала. Я ведь не знала, что еще он способен рассказать.

Проблему решил или усугубил наш участковый, радостно предложивший:

– А давайте новое что-нибудь? Сеоко-то уже старые истории слышала. Ей, наверное, будет неинтересно слушать их второй раз.

Папа присел, дожевывая омлет. Покосился в сторону шкафчика с мусорным ведром куда, вернувшись на кухню, запихнул газету. Задумчиво бровь грязным пальцем поковырял.

И начал:

– Хм… назову эту историю «Синсэй»…

Глава 20 – Синсэй

Солнце, с трудом прорвавшись сквозь густые тучи, упало на кресты возле разрушенной крепости, на останки замка. Один из людей, прибитых к крестам за руки и ноги, вздрогнул, закашлялся. Однослойные веки дернулись, темно-карие глаза с мукой посмотрели на окружающий мир, на лица умирающих, висящих на крестах напротив него. Со лба, прикоснувшись к толстым черным жестким волосам, по выступающим скулам скатились капли пота. Открыв рот с потрескавшимися губами, он прошептал:

– Сумимасэн, Судзуки! Сумимасэн! Корэ ва… корэ ва дзэнбу ватаси-но сэй дэ…(1)

После этих слов, идущих из глубины его души, силы покинули его – и он опять лишился чувств.

– Опять дрыхнешь? – возмущенно взревел учитель, замахиваясь на спящего линейкой.

Мальчик вздрогнул, взглянул снизу вверх мужчину, грозно нависшего над ним. И… не испугался. На лице его темнели синяки от вечного недосыпа, в глазах змеей свилась усталость. Одноклассники, предвкушающие разборку, которая нарушит скучное течение урока, огорчились. Впрочем, всего лишь на мгновение: что-то дрогнуло в них от вида его сгорбленной спины, опущенных плеч. А те, кто сидели впереди и видели его лицо… те потрясенно замолкли. Кому-то из них ночью снились эти страшные пустые и измученные глаза. – Ты что, вагоны по ночам грузишь? Или что? – спросил математик уже мягко, с оттенком дружелюбия и заботы.

– Нет… – бесцветным голосом ответил Виталик.

– А что же? – учитель не отставал: его всерьез начало беспокоить вечно измученное лицо этого мальчишки.

– Просто… Я не могу уснуть… ночью…

– У тебя родители пьют? Они тебя бьют? Они кредитов набрали, а возвращать нечем? Кто-то сильно заболел из родственников? Или что? – взволнованно затараторил учитель, – В чем дело?

– Они… все в моей семье хорошие! – пылко ответил Виталик, – Никто не пьет! Даже не курят! Отец нормально зарабатывает… Всех нас научил жить по средствам… К счастью, все здоровы… Но… я часто не могу уснуть… лежу в темноте с открытыми глазами… и не могу уснуть… Или мне снится тот кошмар…

– Какой кошмар? – участливо спросил учитель.

И класс заинтересованно притих.

– Тот мужчина на кресте… – Виталик устало потер лоб. – Или это меня распяли?

– Распяли? Тебя? Ты, че, Иисус, что ли? – хмыкнул главный хулиган класса.

– Нет… – едва слышно ответил ему Виталик, – Я не настолько самонадеян, чтобы считать, будто мне снится именно он… чтобы считать себя им…

– Вообще, через ту же мучительную казнь прошел не только Иисус Христос, – мягко уточнил математик, – Эх, дети, дети! Что за хрень вы смотрите по вечерам?! Это ж надо, чтобы такое ночью снилось!

– Его слова… – тихо произнес ученик, не услышав его, – Его слова постоянно звучат у меня в голове… меня передергивает от этих слов… От них становится так больно!

– Какие слова? – учитель заглянул мальчику в глаза.

– Я… не понимаю их… Этот язык я… не знаю…

– Так ведь это ж сон! – преувеличенно бодро произнес взрослый, – Неудивительно, что язык непонятный!

Хлопнула дверь, впустив в класс невысокого худого мальчишку.

– Таак… Максим Петренко! – мрачно пророкотал математик, – Где тебя носило?! Уже третий урок у твоего класса, а ты только появился.

– Ну, мой отец… он опять… – Максим робко потупился, – Он опять заставил меня быть в церкви, на утренней службе! В своей любимой церкви в другом районе.

– Ах, вот оно что! – вздохнул математик.

Если вначале он и любовался Максимом и тем строгим и одновременно заботливым воспитанием, которым окружил того отец, рьяный христианин, то теперь методы Петренко-старшего начали его угнетать.

– Ну, давай, садись скорее! Что в дверях застрял?

Максим молча и робко заскользнул в класс, устроился на одной парте рядом с Виталиком. Тот взглянул на него задумчиво, но новоприбывший его и взглядом не пожаловал. Вот уже полгода, как Максима перевели в эту школу – в прошлой Петренко-старший пришел в ужас от друзей сына и насильно вырвал его из школы и из компании – и с тех самых пор эти двое, делившие одну парту, толком и не разговаривали. Как-то… так случилось.

Наверное, это была ненависть с первого взгляда. Возможно, что со стороны одного лишь Максима: его сосед иногда делал попытки завести разговор, на что получал молчание или, в особо выдающихся случаях, недовольный взор. Со всеми прочими одноклассниками набожный Петренко-младший общался вполне себе дружелюбно. Но вот в случае с соседом почему-то никак не мог себя пересилить. Сказать, что не было слухов в 543 школе – это нагло соврать, так как все кому не лень и даже самые отъявленные лодыри строили догадки. Популярная версия: Виталик и Максим уже давно были знакомы и крупно поцапались из-за какого-то неприятного случая.

Остаток третьего урока Виталик прозевал и проморгал. Уснул перед самой переменой – и благополучно ее проспал. Так же проспал и четвертый урок – сердобольная учительница рисования вечно жалела этого мальчишку с замученным лицом. Она же была самым яростным нападчиком на родительских собраниях – обрушивалась на родителей Виталика настоящей лавиной, метала гром и молнии… пока те еще ходили на собрания.

Вскоре после начала пятого урока Виталик проснулся. Видимо, полный ненависти сверлящий взгляд учительницы русского языка его вконец пробрал. Говорили, что Вера Алексеевна одним только взглядом могла поднимать мертвых на ноги. Пожалуй, стоило сдать сей занимательный субъект ученым или репортерам с телевиденья, жаль только никто из ее учеников так и не решился оказать посильную помощь развитию науки.

Проснувшись, Виталик широко зевнул и сладко потянулся. Руки, сцепленные в замок, сначала поднялись над его головой, потом бодро поползли вправо – смотрящие на него с трудом удержались от искушения повторить сей соблазнительный жест – и, наконец, влево. Опуская руки, он смахнул на пол карандаш Максима.

Дальнейшее одноклассники долго не могли забыть: тихий и добрый Максим среагировал мгновенно – резко развернувшись, он сильно ударил Виталика по лицу.

– Максим… за что? – Вера Алексеевна, всегда полная сил и энтузиазма сворачивать горы, вдруг начала запинаться.

– Я… – Максим посмотрел прямо в глаза побледневшему соседу, закрывшему ладонью краснеющую щеку, – Я его ненавижу.

И в его темно-карих глазах, окруженных густыми черными ресницами – тема многих восторженных девичьих охов и ахов – все разглядели глубокую и ужасающую ненависть.

– З-за что? – голос учительницы дрожал.

– Просто так. Ненавижу, – процедил Максим сквозь плотно сжатые зубы.

Еще несколько месяцев школа кипела и клокотала – учителя и родители бурно обсуждали Петренко-младшего и Петренко-старшего. Тут часто повторялись: «В тихом омуте черти водятся», «Яблочко от яблоньки недалеко падает» и «Ну, как у такого отца может быть ТАКОЙ сын?!».

Именно из-за того случая Сергей Петрович, сторонник доброго воспитания и вразумляющих разговоров, впервые поднял на своего сына руку. Мальчик устоял на ногах и поднял на отца свои пронзительные темно-карие глаза. Ни у кого в родне Петренко и его бывшей жены не было таких глаз – все щеголяли серыми и, особенно удачливые, голубыми. Да и русыми были, не то что Максим, с его темно-каштановыми волосами. Увидев в первый раз своего сына, Петренко помрачнел. А через семь лет развелся со своей набожной и кроткой женой. Он ничего никому не объяснил, но родственники поняли, почему. Да, Сергей Петрович люто ненавидел глаза сына. Правда, до сих пор это скрывал от него самого. Но сейчас, когда десятилетний Максим холодно посмотрел на него, что-то взорвалось внутри отца. Он проорал:

– Мерзавец! Весь в мать! В эту шлюху!

То, что жена была до замужества невинна, Петренко-старший помнил. То, что она не смотрела на мужчин в его присутствии, замечал неоднократно. Про свой добрачный опыт не высказывался, считая, что он поступал вполне себе нормально, по молодости и по глупости. Дядю, заикнувшегося было после развода родителей Максима о телегонии и былых подвигах племянника, едва не удушил на месте. Родственники и друзья, бывшие тогда в гостях, едва их разняли. При новом семейном собрании, по случаю чьей-то свадьбы, Сергею Петровичу мягко предложили помириться с дядей, на что тот ответил крайне грубо. Дядя, обидевшись, проорал: «Побойся Бога! Мариша не причем! Это все ты! Ты и твои «подвиги»!». Разумеется, с тех пор дядя и племенник ни разу не говорили, а на родственные собрания не ходили или же игнорировали друг друга. Допытать Марину, мать Максима, особо заинтересованным родственницам Петренко-старшего не удалось: после развода она предприняла неудачную попытку отравиться, потом, когда ее откачали, едва живая уехала в другой город. Куда – никто не знал. Девяностосемилетний дед, который всем в обширном клане Петренко кем-то приходился, как-то сказал, что «видел Маринку в монастыре, когда паломничал». Впрочем, дед этот был весьма чудной, поэтому ему никто не поверил.

– А ты сам-то святой? – с ненавистью спросил сын, глядя на отца ледяными темными, почти черными глазами.

– Ты… ты… – Петренко-старший сжимал и разжимал кулаки.

– Я могу тебе верить? – продолжил Максим, не отрывая этого мучительного взгляда от его глаз.

– Ты… я… Да как ты вообще посмел во мне усомниться?!

– Просто… я не верю тебе, – спокойно отчеканил мальчик острые слова, от которых защемило сердце, – Кричал, что никогда не посмеешь не то что ударить, даже обидеть словом своего дорогого ребенка. А теперь?! И так ли мама была виновата? Может, кто-то из наших предков был нерусским?

– У нас в роду были только русские! И православные! – прохрипел отец.

– Тогда что за странные знаки на ножнах старого кинжала, который лежит в верхнем ящике твоего комода?

– Просто царапины… Ты лазил в моих вещах?!

– С тех пор, как себя помню, меня манил верхний ящик твоего комода, – равнодушно продолжил сын, – Много лет я сдерживался, считая недопустимым смотреть туда. Три года назад, в тот же день, когда ты развелся с матерью, меня потянуло к верхнему ящику твоего комода. Страшно потянуло. Ты задержался в церкви в тот день. Я вошел в твою комнату. Остановился у комода. Не сразу открыл его. Увидел ровно сложенные носки и белье. Точно так же ровно, как и вещи в моей комнате. Но что-то было не то… что-то было не так… Я протянул руку – и нащупал что-то в левом углу ящика. Достал то полотенце, в которое было что-то завернуто. Не помню, как открыл его… И рисунок на ножнах кинжала приковал мой взгляд… Кажется, я его уже где-то видел. Я вытащил кинжал… Мне было нестерпимо больно смотреть на его острое лезвие… Я коснулся его пальцем. Капля крови скользнула по лезвию. Мне стало тошно, когда смотрел на кровь. Едва заставил себя обтереть кинжал… убрал на место… Закрыл комод. Вышел на улицу. Не помню, куда я шел… Казалось, что моя жизнь – как чистый лист бумаги. Нет ничего в прошлом. В будущем ничего нет. Я шел… Я вроде бы был живой… Но почему-то я ничего не чувствовал…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю