290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Моя пятнадцатая сказка (СИ) » Текст книги (страница 12)
Моя пятнадцатая сказка (СИ)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 03:02

Текст книги "Моя пятнадцатая сказка (СИ)"


Автор книги: Елена Свительская






сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 48 страниц)

* * *

Говорят, что каждая встреча – начало разлуки. Да многое люди вообще говорят.

Не хотел верить старый шаман, что однажды его сказка закончится. Не хотел верить, что его первая любовь когда-нибудь закончится. Он ведь наконец-то нашел ее, свою любовь! Такую же ослепительную, как свет солнца. Такую же загадочную и нежную, как звездный свет. Хосиоби, «Звездное оби», как пояс из звезд протянулась на мрачном темном жестком полотне его жизни. Мерцание ее глаз на заре и в сгущающейся темноте, облако ее танцующих волос, когда она кружилась на горе у водопада, струи ее волос, стекающие по ней и по нему, когда придвинуты были рядом их изголовья… он обожал каждое мгновение рядом с ней, каждую частичку своей жены!

И нелюди задумчиво смотрели на эту семью. Она была проклята смерть принести своему супругу. Он – быть бессмертным. Какое проклятие победит?.. Или… победит любовь?..

Вэй Юан, расслышавший о сопернике и враге своем, с которым дар один, силу одну разделил на двоих, хмурился долго. Он не хотел, чтоб проклятье его помогло мерзкому человечишке. Тем более, что из-за мерзких людей погибла любимая Вэй Юана. Любовь его первая. Как можно простить любовь счастливую своему врагу?..

Часть историй кончается со смертью. Часть историй – со смертью не кончается, лишь замирает на время.

Но тем, кто видит одну только нить судьбы, тем, кто не видит дальше одной жизни, сложно это понять и принять.

Но как быть бессмертному, который видит чужое прошлое и будущее, но не способен увидеть свое?.. Как быть тому, кто, отвечая сухо на сколько-то сотен из тысяч любопытных вопросов, никак не мог ответить на вопрос самому себе?.. На один единственный вопрос?

– Ты снова обеспокоен чем-то?.. – нежно и грустно сказала Хосиоби, касаясь рукою нежною его лица.

– Я просто… боюсь, – неожиданно сознался он, на тысячный ее вопрос, – Я просто боюсь расстаться с тобою, любимая! – и пылко ее вдруг обнял, прижал к себе, пряча лицо в струях ее нежных волос, сегодня пахнущих сакурою. Лепестками которой он обсыпал ее, смеясь, когда она кружила в новом странном каком-то танце, когда игриво плыли за нею ее длинные пушистые хвосты, изящно уворачиваясь от снега лепестков.

– Разлуки – это часть жизни, – сказала жена, гладя его по седым волосам, длинным, до пояса спадавшим – он, на лисий манер, стал в последний год носить их распущенными.

Да и клан ее в этом году наконец-то принял его, человека, как ее супруга и своего представителя. Детей-то их приняли еще года три назад – сестры ее долго капризничали перед своими мужьями, что состояли в Главном совете. Мол, дети – это святое, дети – цветы и плоды родительской жизни, самое лучшие и, кстати, дети ни в чем не виноваты, пошто их заступничества рода лишать?.. Даже если отец их – человек, да еще и проклят. Даже если мать их проклята.

Но, опасаясь влияния проклятия или гнева врага его дракона, главы клана настояли, чтобы шаман сам вместе с ними настоял, чтобы боги силою клана и силою божественною создали оружие против него. Точнее, кинжал против бессмертного. Всего одного – боги бы большее им не позволили. Они и так-то на мольбы лис страшно ругались. Но… Мало ли чего? Вдруг он угрожать станет лисьему клану? Вот как им остановить его? Или врага его?.. Или, может, они хотели больше, чтобы смерть Хосиоби увидела его?.. Она была одной из клана того кицунэ, ее терять не хотели.

Но, чтобы детей их приняли в клан и опекали – на случай, особенно, если с кем-то из родителей что-то случится – муж Хосиоби согласился участвовать в создании того кинжала, легендарного. А еще, поскольку был он бессмертным, получил разрешение стать одним из удзигами рода, божеством рода. Хотя и живым. Обычно-то души умерших становились удзигами после своей смерти. И чудесный кинжал был создан. И возросла слава этого клана кицунэ. Бояться стали другие кланы кицунэ и нелюди другие его. И даже боги боялись впредь задевать их. Предпочитали их избегать. На всякий случай. Даже если кинжал может отобрать жизнь только у одного, кому хотелось становиться тем одним?! Но, увы, из клана был кто-то несколько тысячелетий назад, кто жизнь свою провел очень благородно и достойно – положено было заступничество богов их клану.

Хосиоби поцеловала супруга в губы, крепко, долго, отвлекая от тяжелых мыслей. Отвлекла надолго.

– Давай просто радоваться тому, что есть, любимый! – сказала она, нежно целуя его в лоб

– Давай, – потерянно сказал шаман, но в следующий миг, увидев губки ее обиженно надутые, сам поцеловал ее. Забыв насколько-то про страшные свои мысли.

И сладко, и горько любить, когда с начала любви надвисает над парой корявая сухая ветвь дерева разлук и смерти. Но, говорят, как они любят, не любит никто. Пока кто-то ругается, привыкая к спокойному течению жизни и изучив уже сколько-то друг друга – эти несчастные впитывают каждое мгновение любви своей и близости.

* * *

Шел уже восьмой год его счастливой жизни. Шел уже восьмой или девятый век его жизни – он точно не считал. Ему больше нравилось считать улыбки на ее устах. И рождать бесконечное море поцелуев и ласк.

Подрастал сын их. Милый, смелый мальчик, лицом хорош необычайно. И в танцах восхитительный, как мать его. Дочурка подрастала. Уже получила пару рыбок и сладостей от деревенских детей человеческих, случайно мельком увидевших ее. Да письмо от одного аристократа столичного в ссылке, что мельком увидел ее, бредущую у реки. Она в задумчивости руками двигала грациозно как в танце. Она, кокетка пятилетняя, письмо ему изящным почерком написала. Он до последних своих дней – года двадцать три в надежде прожил еще – письмо то бережно хранил и ночью прижимал к своей груди, вспоминая юную красотку, которую видел всего лишь раз в жизни.

* * *

Раз приснился кошмар ему. Та жизнь давняя, человечья. Когда он ждал, что вот-вот ворвется в поместье отца возвратившийся Гу Анг. В ту ночь он четко видел лицо его. Четко видел лицо отца. И тот день, когда еще ненавидел брата старшего и наследника настоящего, когда боялся возвращения его.

Но наконец-то увидел он его во сне! Увидел кусочек своего прошлого! Кусочек его родины, оставшейся далеко за морскими глубинами. И плакал, от счастья что ли или от горя.

И долго успокоить его не могли поцелуи и объятия нежные жены.

А на следующий день все было мирно и тихо. Кружилась в танце малышка. На берегу реки горной, хотя и подальше от людей. В платье, сшитом матерью, белом-белом. Да танцевал, расползаясь по ущелью, кружевной туман, шлейфом обвивая хрупкую изящную девочку. И мужчина смотрел на дочку свою, от восхищения онемевший. Надо же, бывает красота такая на свете! Ужели он мог сотворить ее?.. Вместе с ней… только вместе с ней!

Подул холодный ветер вдруг с моря. Развеял тумана шаль клочьями, одеяние сказочной красоты порвал. Остановилось растерянно малышка. А, нет, растерянно смотрела куда-то в даль – за его спиной.

Обернулся отец. И остановилось сердце.

Шел к нему, медленно ступая, его сын, в одежде окровавленный.

– Ты… что с тобой? – подскочил мужчина, – Что… с матерью что с твоей?..

Тот еще не ответил ничего, но уже онемело, заледенело что-то внутри.

– Матушка… – сын остановился потерянно.

– Что?! – отец кинулся к нему, – Что с ней?!

И дочь к ним кинулась, птицею напуганною, забыла хвостик пушистый спрятать свой от волнения и топорщил он напугано подол одеяния ее.

– Она… – сын потупился, потом глаза грустные поднял, – Она отдала мне кусок мяса, в ткань шелковую завернутый. И велела отнести человеку. Я… я сам не знаю зачем, – руки отца сжались на его плечах, он выдохнул растерянно, – Я сам не знаю зачем! Матушка была в одеждах нарядных, словно в них на охоту пошла. Но она сказала – и я пошел. Отнес.

– К какому человеку? – спросил шаман старый, задрожав. Он не видел сейчас ничего, как ни хотел, как ни молил небеса.

Где она?.. Что с ней?.. Зачем?..

– Ну, тот… в деревне у края леса, – сын смущенно отвечал, – Помните, юноша молодой? Меня отец его в капкан поймал. А он меня спас, выпустил меня. Приласкал напуганного. Матушка плакала от счастья в тот день, – глаза грустные поднял, – Но я не хотел расстраивать ее! Ни ее, ни вас! Я… я случайно поймался в тот день. Но я постараюсь больше никогда не попадаться сейчас!

– Не понимаю, – отец вздохнул.

– Ну, у него вроде сын заболел? – наморщилась малышка.

– Вроде очень тяжело, – вспомнил наконец и сын, – О том болтали вороны и тэнгу с нашего леса. Матушка, может, послала ему гостинец.

Потерянно опустился на землю, колени ударив больно, отец его. И душу ударив пребольно.

Человек. Спаситель сына. Он женился уже и сына воспитывал. Сын заболел его. А Хосиоби послала ему кусок мяса. Своего мяса! Она послала ему свою печень, потому что печень кицунэ излечивает от любых болезней.

– Глупый! – дочка догадалась первее его, – О глупый! Что же ты наделал! Это же была мамина печень!

– Что?! – подскочил сын.

– Матушка отдала свою жизнь, чтобы отблагодарить его за твое спасение! – крикнула дочка, расплакавшись, – Но ты… почему ты нам ничего не сказал?! Ты должен был сразу рассказать нам о ней! А ты… пошел туда! Что ты за сын?!

И задрожал сын, вдруг осознавший все. Но он не хотел быть таким! Он просто хотел быть послушным сыном и пошел туда, матушки просьбу исполняв.

– Где?.. Где она?! – вскочив, метнулся в дом отец.

Но дом его встретил пустой. И жутко холодный.

Метнулся на реку, дальше, где любили сидеть и смотреть на молочную дорогу из звезд в темноте. Но и там не нашел ее. Остановился, к дару взмолился, к проклятию взмолился своему. Но дар молчал. И новой раною украсило сердце его давнее проклятие разгневанного дракона.

Он не сразу понял. Вспомнил не сразу от ужаса и волнения.

Прибежал на поляну лесную, где первый раз увидел ее.

Она лежала неподвижно, сжимая в руке плеть оборванную цветущих вьюнков. В огромной луже крови. И платье ее, нежно-розовое как сакуровый цвет утром, сейчас стало красным как лепестки сливы кислой или колючие цветы роз.

– Ты! – ноги подкосились у него, – Хосиоби! Жена моя! Да что с тобою?!

И, не в силах идти уже, к ней подполз.

И, с опозданием, на поляну вбежали сын и дочь их – по запаху отца пришли. И сжались, обняв друг друга, вцепившись друг в друга в ужасе, мать увидев, лежащую в крови.

Дрогнули веки женщины-лисицы, медленно глаза открыла. Сил не было голову повернуть, но взгляд метнулся вбок, где знакомое дыхание слышалось так тяжело взволнованное. Он пересел поближе, колени утопив в ее подсыхающей крови, руку тонкую сжал обессилевшую.

– Ты… как ты могла?! Почему именно ты?!

– Прости… любимый… – тихое едва слышное сорвалось с губ ее, – Я не могла… спокойно жить… думая, что от меня… что из-за меня… умрешь ты… – с силами собравшись, все же подняла вторую руку, коснулась лица любимого – он руку подхватил ее, мешая ей упасть, – Пусть лучше я… принесу тебе… смерть свою… – и взгляд застыл ее на нем. И силы лишилась поднятая рука.

Ее проклятие сильнее вышло драконьего. Проклятие монаха мерзкого вышло сильнее проклятия сына господина реки и дождя! Но, вместе со смертью своей, Хосиоби убила и его. Убила своего супруга.

Он все забыл. Он топился в винном забытьи.

И напрасно родственники жены то звали его проводить ее в последний путь – он не мог этого вынести, он бессмертный, не мог вынести очередную смерть другого драгоценного сердца – и напрасно ходили к нему, целые посольства собирая, увещевать, что у него еще остались дети, ради которых стоит жить.

И даже лис один сказал, что уплывшая рыба кажется большой, что старый шаман бессмертный, успеет еще забыть свою жену и новых с десяток-другой найти – и страшно по морде он получил и более среди родственников не возникал, в посольстве очередном к безутешному вдовцу. Да, впрочем, и Старый шаман видеть его морду более не хотел.

Он пил и пил. Пил и пил. Он отчаянно старался забыть все. Но не мог забыть. Он, который видит чужое прошлое и чужое будущее. Он, который не может изменить ничего.

Он пил и пил. Пил и пил. Разве что женщины не касались больше руки его. Хотя кто-то из мерзких родственниц жены и пытался его соблазнить, чтобы отвлечь. Не ей нагадить. Просто, чтобы вывести из хмельного забытия и боли отчаяния. Чтобы он вспомнил своих детей. Но старый шаман не помнил ничего. Он не хотел ничего помнить.

– Да не ты во всем виноват! – вскричала тетушка его жены, нашедшая его меж людей и в гневе разбившая все бутыли с вином, что стояли на столике низком перед ним. И побила другое все вино. Стол соседний раскроила одним ударом нежной руки.

Люди: пьющие, слуги, хозяин сам заведения – все в ужасе разбегались подальше, забыв обо всем, вещи потерянные забыв, деньги забыв, лишь бы подальше от нее. От жуткой красавицы, ломавшей крепкое дерево. От женщины с шестью лисьими хвостами.

– Во всем виноват твой сын! Виноват, что пошел туда, но не подумал сразу ни о чем! – орала в гневе женщина-оборотень и лицо ее, сейчас человеческое, страшно исказилось.

Но он только тихо сидел, сгорбившись сидел, покуда она металась вокруг него.

– Да тьфу на него! – провыла она наконец, цепляясь за его руку, – А дочь?.. Дочь все еще тебя ждет! Ты подумал хотя бы о дочери своей?!

Он вдруг сжал ее рукав многослойный, глазами безумными посмотрел на гневавшуюся родственницу – и та вдруг в ужасе шарахнулась от него, а он не выпускал ее – и насквозь прорвал многослойный ее рукав.

– Мой сын ни при чем! – он выдохнул потерянно, выпустив наконец ее, – Я во всем виноват! Все началось с меня! Я был ужасный сын… непочтительный сын отца своего! – и с рыданием спрятал лицо меж сцепленных рук.

Глаза закрыл, чтобы не видеть свои переплетенные пальцы. Чтобы не видеть переплетенные судьбы. О, если бы он мог! Он и с глазами закрытыми, во сне даже продолжал видеть все. Кроме своего будущего. Кроме своего прошлого и лиц родных, его любящих. Он ничего не мог остановить. Ничего…

И долго рыдал, глухо рыдал. Ей страшно стало смотреть на него – и женщина ушла.

И долго рыдал, глухо рыдал мужчина. А потом поднялся, дрожащий, и на ногах заплетающихся отправился в другое заведение. Пить. Снова пить. Хвала людям, которые придумали вино! Даже бессмертные мечтали в нем утопить все.

* * *

Прошло несколько десятков лет. Его знали все. Нелюди все. И местные люди Нихон, что тоже норовили заснуть, вкушая рисовое вино. Старик в оборванном одеянии. Старый шаман. Он проклят был быть бессмертным. Но жена смогла убить и его. Тело его было живо спустя столетия. Но душа его уже умерла.

Он пил и пил. Пил и пил. Ударил двух добросердных женщин из людей, которые хотели отвлечь его. Он лисицу молодую какую-то убил, которая посмела дерзнуть отвлечь его, скинув при нем двенадцатислойные свои одежды, так похожие на ее.

И однажды, в тоскливый, дождливый осенний день, сидя в какой-то чайной, смотря на отчаянно обнажившееся чаши своей дно, он вдруг увидел рукав чей-то над ней и струю сакэ, вновь наполнившую ее.

Взгляд поднял помутневший и отчаянный.

Усталый и поседевший опустился рядом с ним Вэй Юан. Что явился пред ним как человек. Как путник в старых одеждах, хотя и заморских, дорогих. Всколыхнув в памяти шуршанье шелка и аромат Поднебесной.

– Выпьем? – спросил он.

Шаман сначала хотел чашу разбить об его лицо, лицо своего мучителя, но приметив шрамы на его руках давние, побелевшие, да снег в его волосах, да глаза – такие же усталые как и у него – вдруг выдохнул почему-то милосердно:

– Выпьем.

Медленно сидели напротив друг друга, рядом совсем за маленьким низким столиком, враги давнишние. И тоскливо смотрели на падавший первый снег, такой еще слабый… пушистый… красивый…

Но отравлял вкус вина вид на заметаемый снегом, пустотой сад. В саду вдруг словно отодвигался воздушный полог. И картины видели они. Каждый невольно видел картины о счастье и смерти своего врага. Как каждый долго, ужасно долго бродил по свету, преследуемый всеми, как долго, отчаянно мечтал вырваться. И как шанс вырваться был дарован ему. Всего лишь на миг. Горькая поздняя любовь. Первая любовь. Кисло-сладкая. Горько-сладкая. Та, ярче в жизни которой уже более не будет ничего.

Потери неожиданно примирили их.

– Ты… ты мог бы меня убить? – спросил наконец Старый шаман, с надеждой посмотрев на него.

– Прости, я не могу, – дракон вздохнул.

Человек, вздохнув, сам наполнил чашу ему.

Вэй Юан грустно отпил. Смотрел долго на кружащийся снег. Сказал наконец:

– И ты тоже не сможешь меня убить.

– Вечно живые и уже мертвы? – криво ухмыльнулся шаман.

– Бывает и так, – улыбкою усталою ответил ему дракон.

Так сидели мужчины и пили. Долго-долго. И заснули друг возле друга.

Хотя на рассвете проснулся первым Вэй Юан. И, смутившись, ушел первым. Более не появлялся возле него. Да и не искал его старый шаман.

* * *

Сколько дней прошло иль лет – то знают боги только. А ему было все равно. Он шатался по землям и горам Страны восходящего солнца. Он, в пьяном забытье, упал как-то с гор. Было больно. Дико больно. Так что он даже очнулся. Но кости срослись, тело выжило, проклятое это тело, жуткое! И он снова пошел вперед. Путь потерявший свой. Солнца свет потерявший свой.

* * *

Кажется, это было в Нихон. Сознание, вина пропитавшееся дурманом, все не могло понять город то какой. Да впрочем, ему вспоминать и не надо было.

Напротив пил молодой господин. Прекраснейший лицом юноша. Из знати особой. Да на коленях сидели красотки возле него. В кимоно ярких. За плечи он их обнимал, смеялся громко.

Приподнялся шаман недоуменно. Вгляделся. Не сразу понял, что его напрягло. А напрягло его несколько лисьих хвостов у молодого незнакомца. Которые кроме него никто не замечал. А еще картины, что внезапно увидел. Мерзкие картины чужой жизни. Трагедии, спешившей к юнцу. А ведь он потом себя тоже не простит!

– Послушай… – поднялся на ноги дрожащие старый шаман, – Иди к ней! Иди к ней сейчас! Иди к ней живей! Иначе ты больше никогда не сможешь смотреть на цветущие ветки глицинии!

Впервые он попытался – отчаянно хотел потому что – чего-нибудь попытаться изменить.

– Чего? – взгляд недоуменный поднял мужчина молодой на него.

Вдохнул невольно. Глаза пошире раскрыл: учуял запах кицунэ, что кружился близ странного незнакомца, нищего. Но в разных кланах кицунэ он его не видел никогда. И вроде бы женщины лисьи старались избегать стариков?.. Тем более, этот старый и ободранный. Взять-то с него нечего!

– Пока ты тут вкушаешь смех и объятия других женщин, она больная лежит. Прикрываясь одеянием нежно-сиреневым. Она сердцем просит тебя: «Вернись!». Она молит тебя: «Приходи!».

– Кто просит?! – хмыкнул лишь наглый самец молодой лисий.

– Та, которую ты любил.

– Я никого не люблю, – ухмыльнулся тот.

– Как так?.. – вскричала одна из его любовниц.

– А как же я, молодой господин?! – вскричала обиженно вторая.

– Ты! – старик качался, но твердо и мрачно смотрел на него, – Ты поздно поймешь! Ты слишком поздно поймешь все! – и вдруг расхохотался он жутко, – А, впрочем… беги не беги… ты все равно не успеешь увидеть ее! – расхохотался снова, жутко, – Мы начинаем ценить только когда потеряем все! Ха-ха! Вот мерзкая эта жизнь!!! – и вдруг упал как подкошенный.

Не двигался больше.

– Что… все? – сжалась напугано одна из девушек.

– Допился! – фыркнула вторая.

– Глициния… – отозвался старик вдруг глухо, дрогнула сморщенная рука, – Аромат глициний… их осыпающиеся лепестки…

И затих. Хотя и захрапел он через миг.

И вдруг подскочил, сорвался с места глупый юноша.

– Но господин! – вскочили любовницы его, – А как же мы, молодой господин?!

Сколько дней прошло, часов сколько – старый шаман не помнил. Ему было все равно. Догорал закат. Многие из выпивох уж по домам разбрелись. Если у кого-то был дом.

Он, невольно принюхавшись – как будто почудился легкий хвойный аромат – вбок посмотрел и увидел в саду, весною окутанном, стоявших рядом мужчину молодого и девушку. Они встревожено смотрели на него. Уныло безжизненно опустились хвосты лисьи у каждого за спиной. Поймав взгляд его, рванулась отчаянно к старику девушка. Да спутник за локоть перехватил ее. Она сердито посмотрела на него. Он качнул головой.

– Не надо! – шаман взмолился, – Не напоминайте мне ее! Уж слишком похожи ее и ее черты!

Задрожала девушка. Глаза слезами заволоклись.

А вдруг?.. Его дочь?.. И… сын?.. Ужели выросли так они? Да сколько же времени прошло?..

Приподнялся задрожавший старик. С трудом подняться смог на онемевших ногах. Да сад был уже пустой. Только он и закат. Он внимания не обратил, что в месте одном, кружась, падал цветочный снег, заметая на траве чьи-то следы, а на других травяных кустах много-много цветочного снега намело.

Вздохнул шаман и сел снова пить.

Неясно, то день был тот же или день иной?..

Но свет уходящего солнца вдруг кто-то ему преградил. И небо, кровью окрасившееся, спрятал совсем кто-то от него.

Поднял голову старый шаман. Лис молодой стоял напротив него. В облике человеческом пришел. В грязи дорожной заляпана была его роскошная одежда цвета весенней зелени.

– Она умерла! – сказал потерянно мужчина молодой, – Я не успел!

– Я же говорил! – и засмеялся вдруг старый шаман жутко.

Тот, который видел чужое прошлое и будущее. Но не видел ничего из своего. И ничего изменить не мог.

Ненависть сверкнула в глазах молодого кицунэ. Прищурился он.

А потом вдруг согнулся от боли внезапной старый шаман, ощутив в груди своей нож. Кровью закашлялся.

С улыбкою мстительной повернул лезвие в сердце его юноша.

– Да чтоб ты сдох! – сказал он, – Смеяться дерзнул, собачье дерьмо?! Смеяться дерзнул над ней?! – и пнул его в грудь ногой.

Захлебываясь кровью, упал на спину старик. Лезвие страшно жгло.

– То драгоценность рода моего! – сказал лис молодой насмешливо, – Подарок от удзигами нашего, который любого убьет!

И, посмеиваясь, ушел.

Лежал, захлебываясь кровью, старый шаман. Тело дергалось в агонии последней.

Тускнело небо и край кровли над ним. Слабело тело, большей части крови лишась.

Звуки новые вдруг различил. И шум борьбы.

– Да вы что?! – вопль молодой. Возмущенный, – Да отпустите же! – нет, испуганный.

А вроде он недавно сына видел пред собой?..

С трудом, задыхаясь, сесть сумел старик. Голову медленно в сторону шума повернул.

Люди уже разбежались от чайной далеко. А мужчины молодые – никому не знакомые – лиса избивали молодого, в одежде уже истерзанной, с частью волос ободранной или с корнями выдранной. Нет… не мужчины. Не люди. Лисы!

– За… за что?! – отчаянно выдохнул несчастный юнец, слезами уже захлебываясь.

– Ты нашего удзигами убил! – пнул его лис с прядями у висков седыми, – Мерзкий щенок!

Лис молодой задрожал, он приподнялся с трудом – сейчас не мешали ему – и посмотрел отчаянно в сторону едва сидящего едва живого уже старика. Глаза расширились в ужасе у молодого мужчины.

Старик вдруг руку дрожащую к ним протянул – и замерли испуганно и потерянно все лисьи самцы. Они его не узнали сразу. А тот его вообще не знал. Дети, значит. Его рода. Ее рода.

– Я… – выдохнул он вместе с кровью, закашлялся, – Я не хотел! Я хотел бы сохранить ее для тебя… если бы я мог!..

И словно нож воткнулся уже в сердце молодого.

А старик, закашлявшись снова, упал на живот. По самую рукоять вонзился в тело его кинжал. И наконец-то старый шаман сумел забыть все.

В свой час цветы расцветают –

От нас не зависит это.

В свой час цветы отцветают,

Сколько б ни сетовал ты…

Где он, о ком я тоскую

С рассвета и до рассвета,

Когда цветы расцветают

И отцветают цветы?

Сюэ Тао


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю