290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Моя пятнадцатая сказка (СИ) » Текст книги (страница 18)
Моя пятнадцатая сказка (СИ)
  • Текст добавлен: 24 ноября 2019, 03:02

Текст книги "Моя пятнадцатая сказка (СИ)"


Автор книги: Елена Свительская






сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 48 страниц)

Глава 18 – Черный сфинкс

Журналисты бурно напирали друг на друга, стремясь пролезть поближе к стеклянной перегородке, наперебой сыпали вопросами и комментариями. Человек по другую сторону стекла устало сидел на жестком стуле. Он просто молчал. Долго молчал. Руки в наручниках лежали на его коленях, неподвижно, словно чугунные. Бледный, невыспавшийся, заросший щетиной. Грубая одежда почти скрывала бугорки на его теле, множество утолщений и бугорков. Он как будто смотрел сквозь них: сквозь это толстое стекло с мелкими дырками и сквозь журналистов куда-то вдаль. По его сторону стояло несколько полицейских, а еще коренастый толстяк в окружении десятка телохранителей. Правда, взгляд, которым он буравил спину заключенного по мощности ненависти и ярости мог примерно сравниться с орущей массой за стеклом, хищно щерившийся вспышками фотокамер. В какой-то момент заключенный вдруг резко поднялся. И рухнул бы, не поддержи его ближайший полицейский, грустный молодой парень, отрастивший короткую, но густую бородку для солидности.

– Офицер, можно я пойду? – тихо спросил мужчина.

На его тускло-серой одежде расплывались яркие кровавые пятна. Их обилие, скорость, с которой они расцветали на ткани, заставили орущую толпу притихнуть.

– Как вы можете молчать после такого?! – взвился толстяк. Лицо его стремительно багровело от гнева, – Неужели же, вам не совестно? По вашей вине сгорело три залы музея! Уничтожена солидная часть национального достояния и культурного наследия! И мумия жены фараона…

Заключенный нагло перебил его. Хриплый голос оглушил любопытно затихнувшее многорукое и многоглазое чудовище за стеклом, жадно мерцавшее вспышками:

– Вы считаете, что культура – это строить большие дома, выставлять в них чьи-то трупы и потом толпами ходить на них смотреть? Лучше бы вы позаботились о беспризорниках и сиротах!

– По вашей милости погибла мумия, который было несколько тысяч лет! – яростно заорал толстяк, сжимая кулаки, – Погибла зала Египта и две соседних…

Журналисты хищно прицелились в мэра города и рьяно защелкали фотокамерами, кто-то бережно сжал пальцы на видеокамерах – их в толпе искателей наживы было по минимуму. Мэр обладал взрывным характером, причем, был в курсе многих своих особенностей, потому почти всех журналюг, страстно мечтавших снять шедевральное сенсационное мегавидео нагло обчистили при входе или же попросту не пропустили за ворота тюрьмы.

Назревала очень неприятная сцена с истерикой, грозившая толпе охотников за грязными сокровищами воплощением самых заветных мечтаний о сцене с рукоприкладством. Да, они тоже были в курсе огненного нрава главы города. Вот только события резко развернулись, в аккурат на сто восемьдесят градусов: молодому полицейскому стало страшно смотреть на окрасившуюся в алый цвет одежду арестанта. Он попросил двух своих коллег увести преступника, уже не ожидая ни извинений, ни признания.

– У него было тридцать два ножевых ранения. Он едва не скончался от потери крови. Главврач уже махнул рукой на его спасение. Врачи совершили чудо. И недавно только его выпустили из реанимации, – затараторил нежданный заступник.

Хищная орава за стеклом резко притихла в ожидании сытной наживы. Один только щелкнул по кнопке своего оружия. Все остальные уже отсняли несколько впечатляющих кадров об одежде заключенного, быстро сменившей цвет, крупным планом и в нескольких экземплярах запечатлели его бледное лицо и мрачные серые глаза.

– Так… – голос преступника звучал глухо, – Кто ж меня с того света вытащил?

– Несколько молодых врачей и студентов, – серьезно объяснил его защитник и, столкнувшись с недоуменным взором, уточнил, – Я ответственен за изучение вашей истории.

– И кто их допустил? Этих молодых? – хрипло прибавил заключенный.

– Ну, главврач сказал, что все бессмысленно. А молодые не хотели сдаваться…

– Им просто нужно было тело для тренировки, – язвительно сощурился плод их невообразимой победы.

– Ну… – полицейский как-то смутился и уже робко закончил объяснять, – Да…

– Короче, мне несказанно повезло, – оскал.

И что-то такое очень зловещее вдруг прорезалось в серых глазах преступника, в выражении его лица. Кто-то в первом ряду за стеклом хотел было отшатнуться, но коллеги не пропустили и еще наградили с дюжиной тычков.

– Какое «повезло»? – вновь завопил мэр, – По вашей неимоверной тупости сгорело три залы нашего музея! Одна упавшая сигарета и… И вы еще смеете говорить «повезло»?!

– Однако именно после побега из музея ночной сторож спас жизнь человека. Своим телом заслонил, – сурово произнес молодой полицейский с бородкой, – После чего его едва смогли откачать.

В копошении журналистов наметилась новая пауза. Любопытством загорелись несколько десятков глаз.

– Это чего это такого особенного этот… – презрительный взгляд на заключенного, – Этот совершил?

– Вырвал девушку у банды молодых гопников, да еще и заслонил ее собой, приняв на себя лезвия их ножей, – стало очевидно, что молодой офицер очень симпатизирует главному злодею главных статей всех самых пламенных газет их страны, вышедших в ближайшие недели.

– А можно… я пойду? – слабо выдохнул нежданный герой, – Все как-то странно расплывается…

– Да-да, конечно, – засуетился полицейский, требовательно взглянул на младших по рангу коллег, – Помогите ему. И врача позовите.

– И каким таким образом наш герой уничтожения музея умудрился вдруг еще и девушку спасти?

– Просто не прошел мимо, – тон у офицера был вежливый, но вот что-то в отблеске глаз было очень такое… Явно мэру он не симпатизировал.

В это время преступник пошатнулся и обвис в крепких руках защитника порядка…

Поле битвы было усеяно трупами. Изредка где-то стонали тяжелораненые. Где-то близко к центру сидели двое, с трудом поддерживая друг друга. На лицах их читалась довольная усталость: что смогли сделали, а больше сил нет. Кровь, оросившая землю, уже потемнела. Солнце все больше желало испепелить своим огнем. Откуда-то взялись мухи. Они противно, надсадно жужжали, облепляя раны неподвижных людей. Еще живые сначала пытались их согнать, а потом уже и на это сил не хватило. Полдень принес с собой жуткий жар, в котором догорело еще много из чьих-то оставшихся мучений.

Женщина в белых одеждах пришла в сопровождении слуг, когда уже заиграл легкий ветер, и солнце неохотно поползло к закату. И беспомощно застыла. Дрожащая рука поднялась к сердцу, позже пальцы сжались в кулак где-то у ее горла. Казалось, что золотая птица, обхватившая ее голову, была охвачена огнем. Черные глаза, щедро обведенные краской, смотрели отчаянием ночи.

Отчего-то один из сидящих воинов обернулся, вздрогнул, впился взглядом в ее лицо: с его места он не видел ее лица, но заметил ее жест. На вспотевшем и грязном лице дрогнула улыбка. Всего на миг его глаза осветились каким-то внутренним светом.

– Пришла шестая жена фараона, – торжественно произнес он единственному из оставшихся своих спутников, – Пойдем: надо поприветствовать госпожу и поведать ей радостную весть.

– Слушаюсь, воевода, – прохрипел второй воин.

И они медленно пошли к ней навстречу, поддерживая друг друга, стараясь переступать через трупы и умирающих, иногда спотыкаясь о них. Где-то через десять или двенадцать шагов простой воин опять споткнулся и растянулся сверху трех тел: двоих его соратников и одного врага. И больше не поднялся. Воевода дальше шел один, медленно, из последних сил стараясь держать спину ровно, а голову поднятой. Как и подобает победителю, главному из всех воинов. И плевать ему было, что отряд его был небольшой, что в жесточайшей схватке полегли все его верные воины. И забыл он сейчас, что не побеждать врагов отправили ссыльного воеводу, а умирать в схватке с ними. Все это стало неважно. Во внутреннем огне сгорали чувства и память. Жар бога солнца сжигал все. Прошлое, жизнь, планы, гордость и надежды. Долгий путь по загроможденной трупами дороге. Путь через раскаленный воздух. Путь длиною в вечность. Заслуги уже не важны, честолюбивых планов не осталось. Просто дойти. Дойти и сказать.

И он дошел и сказал:

– Мы победили, моя госпожа! Мы бились яростно, как могли. И среди убежавших врагов осталось слишком мало людей. Они уже не посмеют посягать на наши земли.

Он дошел и сказал. И хотел было поклониться, но упал…

Глаза бога Ра смотрели на него испепеляющим огнем. Но руки, подхватившие его, были столь нежны! Он слышал шелест ее белого платья, почуял запах каких-то душистых масел, идущий от ее теплой груди, ощутил как бешено бьется ее сердце. И больше не осталось ничего. Все сгорело в пламени солнца. Вся жизнь. Все победы и поражения. Все. Все сгорело. Но последнее, что почувствовал он, было нежное прикосновение ее рук. Рук чужой жены. Жены самого фараона.

Таких теплых и нежных, что не страшно было уже умереть. Он уже не почувствовал горячих слез, упавших на него из ее глаз. В этот жаркий полдень сгорело все. И что-то неуловимое сгорело в черных глазах, жирно обведенных черной краской. И никто ничего не заметил. Никто ничего не заметил кроме жаркого солнца. Жестокого жаркого солнца, из-за которого сгорело все.

Вечная ночь, за которой не было рассвета. Вечная ночь, укрывшая ее слезы и его сгоревшие надежды. Сгорело все…

Его трясли и что-то кричали. Мир плавился.

Одна сигарета, упавшая на пол, не вызвала бы пожар. Ничего бы, быть может и не сгорело бы. Но только сторож вскочил. Испуганно обернулся. Взгляд его упал на открытый саркофаг за стеклом, на темное тело, слегка и небрежно закрытое белой одеждой, чтобы хоть немного защитить тонкую женскую фигуру от докучливых въедливых глаз. И отчего-то ему стало жаль ее. Что вот так лежит она, а люди ходят и смотрют. Что вот так не дают ей умереть до конца. Что изрезали ее, выпотрошили, смазали непойми чем. Что не дали так просто уйти из этого мира. Что засунули в каменную коробку, а потом расколупали последнее убежище, вытащили на свет. И поставили под жадные взгляды жестоких людей.

Ничего быть может и не сгорело бы. Но сторож выронил газету и судорожно смял рубашку над сердцем.

Последние дни царила страшная жара. Днем плавился асфальт на недавно доделанной дороге у музея. Ночью жара все еще не желала выпускать из своих страстных объятий измученных людей. Все накалилось, все стало горячее.

Газета упала на догорающую сигарету, вспыхнула. В противопожарной системе еще днем что-то сгорело, расплавилось и переклинило. Поэтому вместо брызг воды вниз посыпались искры. Неподалеку стояло много информационных стендов. Бумажных и пластиковых, щедро наставленных, чтобы поведать об истории давней страны и ее полузабытых обычаях. Стенды очень хорошо горели, а уж вспыхивали в одно мгновение… Все как-то руки не доходили у администрации музея позаботится о некоторых залах…

Пламя поползло вокруг растерянно замершего человека… И ему показалось что весь мир вокруг сгорел. В одно мгновение. Прошлые успехи и неудачи, злость на предавшего клеветника-коллегу, позорное увольнение с прошлой работы, мытарства по собеседованиям, презрение в глазах девушки, которая бросила его, когда он остался без работы и денег… Сгорело все… И даже пластиковый стул, на котором ночной сторож, бывало, коротал бессонные страшные ночи в окружении предметов из давно ушедших народов, полузабытых стран… Сгорело все…

Люди бежали на него и кричали. Хищно ощерилось их оружие. Сверкали вспотевшие тела, шуршали набедренные повязки. Их было много. В десяток раз больше чем их. И, кажется, кто-то за его спиной вздрогнул и слегка отступил назад. Солнце едва только поднималось над землей. Такое юное, но такое жаркое… В свете этого солнца сгорало все…

Он равнодушно смотрел на бегущих врагов. Спина ровная, голова гордо поднята. Сколько их и что они мечтают сделать с ним, ему не важно. Важно только то, что осталось позади. Где-то там позади. На чужом ложе в объятиях легкой белой и шуршащей одежды и в сплетении чьих-то рук…

– Среди них Черный сфинкс! – вскрикнул кто-то среди приближающихся врагов.

Он хищно ухмыльнулся и приветственно поднял свое оружие.

Зной все увеличивался и увеличивался. Солнце гордо всплыло на небо. И в жаре его света сгорело все. Все. Все сгорело…

Проблеск сознания заставил мужчину отшатнуться от хищно распахнутых объятий пламени. Он наткнулся на стеклянную витрину. Или, если быть точнее, с размаху налетел на нее…

Вражеские воины все ближе и ближе… И от того, как спокойно он поджидал их, некоторые лица ощутимо побледнели и начали искажаться от неуверенности и страха. Ну и что ж. Без разницы сколько их. Ведь выдержал же ж он пламя гнева советников и неодобрение жрецов. Пламя, в котором сгорели его немногочисленные планы и все его честолюбие. Ну и что ж. Самая главная надежда сгорела еще не успев родиться. Все сгорело. Все. И если что-то где-то внутри него еще осталось, то после этого дня сгорит все. Солнце сегодня уж очень жаркое. Словно напоследок показывает ему свою силу. А может просто приветствует отчаянного воина. Ну и что ж. Все сгорело еще давно, а если и не сгорело что-то прежде, то сегодня сгорит все…

Треск стекла, брызнувшие во все стороны осколки, резкая боль в распоротом плече…

Молодые лица вокруг него. Усталый и сердитый мужской голос. Взволнованные лица парней, полуистеричный гомон какой-то девчонки, огонь интереса в чьих-то глазах… Что-то стекает с него… Лежать как-то мокро… Что-то теплое и мокрое…

Лезвия ножей, разрезающие плоть… Первые ранения ощутимы и болезненны, а потом уже все равно… Дрожащее и мягкое тело за ним, испуганные светлые глаза… Когда сил уже почти не осталось, он отступил назад. Чтобы просто упасть на нее… Чтобы заслонить ее собой от тяжелых подошв на чьих-то сапогах… Чьи-то белые кроссовки в красных пятнах над его головой. Жар внутри него… Огонь, в котором сгорело все… Все сгорело… Во мраке, который почему-то последовал за огнем, растаял чей-то вскрик издалека…

Он упал бы на лежащий догорающий плакат, не прислонись к чему-то твердому и холодному. Ему показалось, будто кто-то подхватил его. Обернулся, чтобы сказать спасибо. И увидел вблизи страшное темное мертвое лицо… В памяти вспыхнуло, что когда-то это была молодая женщина, возможно, очень красивая, но смерть забрала всю ее красоту с собой. А осталась лишь темная жуткая оболочка. На которую глазеют все, кому не лень…

Он смотрел откуда-то со стороны на непонятный большой окровавленный и встрепанный комок, который рьяно избивали ногами какие-то нетрезвые парни в кожаной одежде с крестами и черепами на многочисленных подвесках. Недоуменно смотрел на белое мягкое тело и растрепанные длинные русые волосы под этим страшным комком или свертком. На любопытные лица в окнах ближайшего дома. На какого-то старика, отвесившего подзатыльник девушке с догорающей сигаретой – вышла покурить на балкон и забыла. Недоуменно смотрел, как старик рванулся куда-то внутрь смешного жилища из множества мелких коробков… появился у окон с какой-то мелкой плоской штукой и долго на нее орал…

Странные завывания каких-то движущихся коробков на колесах… Парни было бросились в рассыпную, но алкоголь и пережитая и недогоревшая ярость, видимо, слишком затуманили им мозги… Их схватили какие-то непонятные люди…

Тот странный комок в изодранной ткани, темно-красного цвета, подняли с каким-то трепетом люди в белой одежде. В только что бывшей белой одежде, расцветившейся красными пятнами. Девушка под этим непонятным кулем как-то съежилась и замерла, будто боясь потревожить. Что это за непонятный истрепанный куль одежды и мяса? Неужели, человек? Ну и вид у него! Так, куда-то бережно несут и увозят в движущемся коробке, который едет без животных…

Что это вообще за странное место? Что за скопище непонятных домов из мелких коробков, нагроможденных так высоко друг на друга? Что это за солнце, такое знакомое и незнакомое одновременно? И почему его вдруг так тряхнуло и потянуло за тем телом в самодвижущейся повозке?..

Он схватил за шест ближайший из плакатов, только-только вспыхнувший. И отшвырнул. Чтоб укрыл это усталое и страшное темное лицо… Пламя распространялось по залу, вгрызаясь в многочисленные информационные плакаты… В этом пламени сгорало все. Все сгорит. И даже он.

Сероглазый мужчина дернулся и рванулся меж столпов пламени, тщетно пытаясь найти выход из огненного лабиринта.

Воздух накалялся неимоверно. Взревела где-то поблизости сирена, что-то хрипло вякнула и затихла…

Девушка в белой одежде, черноволосая, с темными-темными глазами, темными как ночь, и густо обведенными черной краской, с тяжелым массивным ожерельем из золота и бирюзы и обнявшей голову огненно-золотистой, ослепительно сиявшей птицей, улыбнулась ему. И поманила за собой. Откуда она взялась в зале музея он так и не понял. Но почему-то доверчиво пошел за ней. Кажется, вечность они шли сквозь огненный коридор. Он задыхался от зноя, а она легко ступала босыми ногами и оборачиваясь, вновь и вновь улыбалась и манила его за собой…

Его трясли. Недолго. Пока не послышался резкий мужской крик. Молодой голос и сердитый. И трясти его перестали. Мир, потонувший во мраке, вздрогнул и медленно куда-то поплыл, покачиваясь…

Ночь и редкие отблески круглых фонарей – в этом захолустье их было немного – приветливо распахнули ему свои объятия. Он судорожно вдохнул ночной воздух. Он чувствовал, что наконец-то выбрался из этого огненного ада и теперь начинает жить. И где-то внутри стало вдруг неожиданно легко и спокойно. Мужчина вдруг вспомнил о девушке в странной одежде и обернулся. Из-за проема черного выхода полыхнуло жаром и огнем. Сторож было отшатнулся, но опять вспомнил о ней. Ведь они только что шли вдвоем. Нельзя бросать ее там! Нельзя бросать ее одну! Она такая худая и хрупкая. Такая… красивая и молодая…

Мужчина рванулся было обратно, но тонкая фигура в белой одежде преградила ему путь. Черные глаза, смотревшие необыкновенно пронзительно, каким-то до жути ярким взглядом из-за черной краски, были ласковы, но строги. Девушка покачала головой. И ему причудилось, словно с неподвижных губ сорвалось молящее «уходи!». А потом она пропала, подарив ему нежную и светлую улыбку на прощание. Пламя и жар опять вырвались в темную ночь из дверного проема. И мужчина так и не понял, была или не была рядом с ним эта девушка. Но новый всплеск сознаний и дикий древний страх огня потребовали уходить. Немедленно уходить. А иначе сгорит все. И он сгорит.

И мужчина побежал прочь, через застывшие скрюченные фигуры старых деревьев парка. Он не сгорел. Он убегал. Но было такое ощущение, словно все уже сгорело. Вся тяжесть на душе сгорела. Все камни с плеч упали. Где-то внутри стало легко-легко…

– Все пропало, – сказал молодой голос.

– Ну, пожалуйста! – взмолился еще один, тоже молодой. – Он не может так уйти! Я обещал, что…

– Спасите его! Пожалуйста, спасите! – девичий отчаянный крик разорвал почти все шумы и звуки, кружащиеся вокруг него.

– Кто пустил сюда постороннего?!

Какое-то затишье вокруг. И другой голос, молодой, мужской и немного надменный:

– Я!

– Опять вы? – вскричал кто-то, – Да уйметесь ли вы когда-нибудь наконец?! Еще раз переступите порог моей больницы – и я вас собственными же руками задушу!

А потом все звуки и голоса слились в единый гул. Снова стало очень темно и спокойно. Жар внутри потух. В этом пламени сгорело все… все сгорело… все сгорело… все…

Потолок над ним был каким-то серым. Свет приглушенным. Хотел было потянуться как обычно, но едва не задохнулся от боли. Что-то мокрое и теплое потекло по груди…

Откуда-то из-за стены послышался шум. Кто-то звал на помощь. Какая-то девушка. Ругался какой-то парень. Кто-то вопил, что здесь не место посторонним. А потом был долгий покой, перемежавшийся видениями унылой комнаты с мягким светом и серым потолком…

Врачи, приходившие к нему, и полицейские, следившие за ним, все как один утверждали, что ему дико повезло. Что его, можно сказать, с того света вернули. Мужчина недоуменно слушал их, с трудом ел жидкую невкусную еду, с трудом двигался, чтобы не потревожить лишний раз измученное тело. Иногда еда становилась непривычно вкусной. Полицейский, приносивший ее, долго говорил о чьей-то благодарности и приятных формах, о каком-то докучливом молодом журналисте…

Постепенно жизнь и молодость брали свое. Тело стало чуть сильнее, боли притупились, заключенный даже начал сам справлять нужду. Когда-то это дело казалось ему обыденным и не стоящим особого внимания, но тут он был несказанно рад, когда впервые сам, сам, доковылял до унитаза…

Однажды он приподнял одежду. И когда увидел свое тело, то ему стало не по себе. Он-то помнил, каким стройным, мускулистым был – не зря ж столько парился в тренажерном зале, особенно, после случайного знакомства с той симпатичной сексапильной блондинкой… А тут… Он просто представить не мог, что надо было сделать с этим здоровым молодым телом, чтоб оно было похоже на одну почти сплошную едва начавшую заживать рану?! Смутно как-то всплыло воспоминание о белых кроссовках в красных пятнах, взлетевших над ним, да отблеск на лезвии складного ножа… Больше он ничего не помнил. Совсем ничего. Казалось, что все прошлое сгорело дотла. Ни единого воспоминания. Он даже забыл собственное имя. Кто он? Что он делал раньше? Что случилось с этим телом, отчего у него такой жуткий вид? Ему ничего не говорили, а он почему-то боялся спросить.

Какое-то время заключенный угрюмо молчал. Лежал, отвернувшись к мрачной серой стене. Или ел, когда приносили еду. Еда была обычно невкусная, но иногда у нее был совершенно иной вкус. Охранник в те дни ухмылялся и говорил о какой-то девчонке, принесшей еду, что, мол, у девчонки такая фигурка, ммм… Мужчина как-то вздрогнул и уточнил, не блондинка ли? На что получил ответ: у носившей ему еду были русые волосы.

– Эта фифа такая гордая и неприступная! – возмутился охранник, – Как ты ее подцепил, ума ни приложу! Я раз попробовал приобнять ее за плечи. Так на меня посмотрела! До сих пор жутко! Ваще, такой жуткий затравленный взгляд, словно я стою над ней с занесенной окровавленной бензопилой. А потом вместе с ней стал таскаться тот журналист. Сволочь! – парень не сдержался и мрачно сплюнул на пол, – Он грозился, что засудит меня за сексуальные домогательства. Я-то только девку приобнял! Только познакомиться хотел! – усталый вздох, – Вот работа осточертелая! Каждый день вижу пресные мужские физиономии. И ни одной бабы в штате. Ни одной! Все бабы-полицейские лезут в расследования и перестрелки, то грязь на дорогах разбирают, то за бандитами бегают. Ну, никакой жизни! Ты че вылупился на меня? Жри, давай! Мне еще пол этажа с народом некормленым. И все сами жрут, нормально, а с тобой, гадом замороженным, постоянно возиться надо.

– Ты за что это? – недоуменно спросил мужчина.

– А что, мне цацкаться с тобой, что ли? – проворчал охранник, – Раз сюда загремел, значит, за дело. И цацкаться с тобой никто не будет. Тем более, – он наклонился, чтобы забрать наполовину опустошенную тарелку с ложкой, и быстро отступил, – Что тут не рады, что ты выжил. Говорят, сам мэр на тебя окрысился. Еще пуще, чем на своих конкурентов. Чем ты его так допек, не пойму? Ну, че вылупился на меня? Че вылупился? Блин, я рехнусь из-за тебя когда-нибудь! Только и делаешь, что смотришь на меня своими пустыми глазами. У тебя там в голове осталось что-нибудь? Ты хоть иногда думаешь? А то так смотришь, что мне порой не по себе. Вроде ты тут сидишь, но еще и не тут.

– Слушай… – тихо произнес заключенный.

– Слушаю, – мрачно сказал охранник. Чуть погодя, сердито добавил: – Ну, че тебе?

– А как меня зовут?

Парень отшатнулся от него. И ушел. Молча. Словно он был каким-то грязным или заразным. Мужчина долго смотрел на стену своими серыми глазами. Потом как-то опустил взгляд из-за резкой боли в ноге. И заметил на полу какой-то длинный и узкий предмет. Со стоном спустился с кровати, наклонился, поднял. Еле-еле сумел распрямиться. До вечера сидел, крутил непонятный предмет в руках и пытался вспомнить, что это такое. Голова гудела.

Утром, проснувшись, вспомнил-таки наконец: это была ручка! Шариковая ручка или гелевая… он не мог вспомнить, в чем различие между ними. Но смутно вспомнил, для чего эти вещи используют. После скудного завтрака решился. И долго, упорно, рисовал на стене. Рука то и дело уставала, отзывалась зудящей болью. Заключенный тогда отдыхал немного. И опять рисовал.

Просто было очень сложно сидеть и молчать, ничего не думать. Одному в пустой комнате. Пожалуй, даже хамоватый охранник не раздражал его, а даже развлекал. И сам тот развлекался, выпуская злость в резких словах на того, кто не мог ответить.

Мужчина долго думал, почему он оказался в этой комнате и почему с ним так разговаривают, почему никто кроме этого парня к нему не приходит? Может, и в правду, заслужил? Но что он сделал? Когда пытался вспомнить, то голова гудела. Или ему вспоминался окруживший его огонь. Огонь, который сжег все. Что именно пропало, так и не смог вспомнить. Сначала это не напрягало, а потом стало уже как-то не по себе.

А тут эта ручка. И он увлеченно рисовал. На силуэт черной жидкости хватило. А вот полностью закрасить фигуру не удалось. Это был какой-то странный зверь. Кажется, лев. С человеческой головой. Головой женщины в каком-то странном головном уборе. Зверя почему-то хотелось закрасить черным. Но черная жидкость в ручке слишком быстро закончилась. Однако комната преобразилась. Стала как-то уютнее, что ли. Он немного полежал на боку, разглядывая свой труд. Потом пришел охранник с обедом. Присвистнул.

– Нехило так, – сказал, – Но, скорее всего, его смоют. Не по правилам. Откуда ты вообще взял краску? А, стой, ты спер мою ручку?! Я все никак кроссворд не могу разгадать, а там за разгадку деньги можно получить!

– Она упала. Сама, – огрызнулся слабо заключенный.

– Сама-а-а?.. – ядовито протянул парень, – Да ты…

В какой-то миг мужчине привиделась толпа странно одетых людей, бегущих на него. Кажется, они хотели его убить. Но он просто стоял и смотрел на них. Просто смотрел, а они испугались. Он вдруг ярко ощутил это злое и усталое спокойствие, упрямство внутри себя. Как-то так посмотрел на охранника, что тот отшатнулся.

– Я из-за тебя не то что ручку, но штаны или рассудок потеряю! – проворчал полицейский и поспешно ушел.

Про ручку забыл. И обед отдать забыл. Заключенный какое-то время молча сидел, смотря на пустую стену. Потом поднял ручку и стал крутить ее между пальцев. Стало как-то веселее, что ли. Хоть какое-то развлечение. А потом придумал потыкать кончиком стержня в краску. И позже с увлечением скрипел, царапая стену. Зверь, правда, должен был быть черным – откуда-то пришла такая твердая уверенность, но, в принципе, так стало красивее, когда таинственный зверь получил шерсть, а женское лицо отчетливо выступило на стене. Есть хотелось. Сильно. И ужин так и не получил. Устало заснул и забылся, закрутился в ярком сне.

Он стоял на пороге. Из-за приоткрытой двери лился нежный свет. Но уходить в неизведанное и заманчивое одному не хотелось. Обернулся. Девушка в белой одежде грустно улыбалась. Тускло мерцало тяжелое широкое ожерелье из золота и каких-то голубых камней с черными прожилками. И, казалось, огнем пылала золотая птица, обхватившая ее голову. Длинные черные волосы были заплетены в множество тонких косичек.

– Пойдем вдвоем? – спросил и улыбнулся ей.

– Я не могу, – сказала она.

Губы ее задрожали и лицо исказилось. Казалось, вот-вот расплачется. Ему внутри стало как-то холодно и больно. Но девушка не заплакала. Просто здесь не плачут. Здесь нет ни слез, ни каких-либо особых действий, которыми богат мир там, за порогом. Чувств тоже почти нет. Только самые яркие и самые важные. Все остальные все оставляют на пороге. И там же, за порогом, получают обратно. Те, кто только вернулся, говорят, что там хорошо, интересно. Но как-то много шума и суеты. Иногда туда уходят вместе с кем-то, иногда вместе возвращаются.

Он хотел быть там, но пришлось уйти. Почему-то. Почему не помнил. Здесь как-то стирается память о многом, случившемся там. Немного ждал. Ее. Только ее. Все остальные были не важны. И вот вскоре она пришла. Сразу нашла его. Они вместе гуляли во мраке, среди звезд. Держась за руки. Всегда рядом. Вместе пытались заглянуть за дверь, в неведомое, но их отшвырнуло обратно. Еще не время. А вот теперь страж сказал, что он может вернуться. Так хотелось пуститься в путешествие в тот мир вдвоем, с ней. Все остальные были неважны. Но она сказала, что не сможет. Что-то сжалось внутри, болезненно. Он понял, что придется уйти одному. Ушел. На пороге обернулся. Она смотрела ему вслед и улыбалась. Он запомнил ее взгляд и улыбку и вечно искал его там, в океане жизни. Вечно искал и не находил. И это было страшно. Вечно искал и не находил. Вечно искал и не находил. Так обрадовался, когда смог вернуться в ночную пустоту! Сжал ее руку. И они опять гуляли между звезд и долго говорили. Он рассказывал, что было с ним там, за порогом. Рассказывал, пока помнил. Она с интересом слушала его.

А потом ему опять сказали, что он должен вернуться в тот мир. Снова один. Ледяное предчувствие сжало что-то внутри него. Он вдруг понял, что будет вечно уходить в тот мир, вечно искать там ее и не находить. Так и случилось. Он каждый раз искал ее взгляд и улыбку в женских лицах. Вечно искал и не находил. Вечно искал. А потом возвращался обратно и гулял с ней во мраке между звезд. С ней было хорошо. Но так хотелось показать ей тот мир! Тот мир был такой шумный и разный! Тот мир постоянно менялся! Только люди не менялись, так же суетились, так же сгибались под вихрем разных чувств и желаний, потрясений и радостей. Ему так хотелось показать ей тот мир, показать ей все краски того мира! Она уже начала забывать, как там. Но раз за разом он получил приказ уйти туда, в океан жизни. Один. Бывало, от тоски он искал там спутников-друзей, спутниц-женщин. Но все было не то. Он чувствовал, что всегда и везде ищет ее взгляд и ее улыбку. Он вечно ее искал там и не находил. Вечно искал и не находил. Вечно искал…

Заключенный проснулся в поту. Почувствовал, как что-то теплое стекает по его лицу. Вот докатилось до его губ. Попробовал. Соленое… Кажется, это называется слезы. Да, слезы. Люди плачут, когда им грустно. Когда душа болит. Он понял, что его душа болит, но не знал, что сделать с этой болью.

Он был замурован в эти две комнаты с серыми стенами: ту, в которой спал, и ту, в которой справлял нужду. Четыре серых стены в большой комнате. Четыре серых стены в другой комнате. В большой комнате было окно, которое выходило на серую стену. Где-то внизу – он однажды додумался придвинуть кровать к окну и выглянуть – был большой ящик с мусором. И гора всякого хлама. Хлам иногда увозили. Появлялся новый. Мусора в ящике то прибывало, то убывало. Иногда в мусоре копались две толстые вороны. Вот и все. Даже небо было не видно. Он стал забывать, какое оно, это небо. Только смутно помнил, что оно постоянно меняется. А в его жизни все было неизменно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю