Текст книги "Первозданный Крови и Костей (ЛП)"

Автор книги: Дженнифер Арментроут

сообщить о нарушении

Текущая страница: 40 (всего у книги 57 страниц)

На его губах мелькнула слабая улыбка, не доходящая до глаз.

– Ты видела сон, – Серафена откинула прядь за ухо. – Но он был там.

Воздух медленно покинул мои лёгкие, хотя я уже догадывалась об этом.

– Я почувствовала его, – эфир блеснул в её глазах. – Учувствовала запах.

– Затхлые лиловые, – прошептала я, потирая ладонь о бедро, вспоминая слова грула. Как сииран не причинил мне вреда. Вспомнила кошмар – прикосновение, предшествующее видению, где он ломает мне шею. Потому что это был он. Его прикосновение.

Кожа внезапно стала липкой, грязной. Как тогда, когда я пила кровь Тирмана или он брал мою. Хотелось смыть это ощущение до последней капли.

В груди вскипали хаотичные чувства. Я вскочила, прижимая стакан к груди, и обошла кресло. Кастил развернулся, его взгляд искал меня.

– Я не могу сидеть.

Он молча скрестил руки на груди.

Я сделала глоток, но горло оставалось сухим.

– Когда я слышала его в стазисе, до сна… я чувствовала…

– Что? – тихо спросил Кастил.

Я сглотнула.

– Жалость.

– Пенеллафа, – голос Серафены стал резким.

– Поппи, – поправила я.

В её глазах что-то мелькнуло, но тут же исчезло.

– Он жалок как существо. Не смей его жалеть.

– Это было не всё, – добавила я. – Я ещё чувствовала кипящую ненависть и… – Страх. Я ощущала удушающий страх. Он всё ещё цеплялся за мою кожу.

Я подняла глаза и встретилась с Кастилом взглядом. Его прекрасное лицо оставалось бесстрастным, щиты – подняты. Я не улавливала от него ничего. Но и не нужно было.

Я знала, что он чувствует.

И знала, что он слышит то, что я не сказала вслух.

Он, наверное, «вкусил» страх, исходящий от меня.

Сдерживая бурлящую во мне эссенцию, я отступила и подошла к стене.

– Ты сказала, он чувствует Соторию. Он проснулся… или стал осознавать себя, когда я родилась.

– Так и есть, – подтвердила Серафена.

Я повернулась к окну. Солнце давно поднялось. Вдох – медленный выдох. И вдруг вспомнились слова Серафены, сказанные раньше.

– Постой… я что, в родстве с Каллумом?

– Ага-а, – протянула Серафена. – Вряд ли у нас когда-нибудь будет семейная встреча. По очевидным причинам.

Что за хрень, черт возьми? Я уставилась на деревья, но на самом деле их не видела. Каллум? Мой… мой брат? Да ни за что. Он мне никто. Пусть я и могла быть Соторией, самой ею я не была. Не была.

– А я-то думал, что уж Малик-то сделает семейные ужины неловкими, – проворчал Кастиэл.

Его реплика сняла часть нарастающего внутри напряжения, и из меня вырвался смешок.

– У тебя…

Меня осенило, и я резко обернулась.

– Я выгляжу как Стория. Если только у Каллума не совсем уж плохая память, это значит, что он знает, кто я – или кто была.

– Знал бы, – откликнулась Серафена.

Ошарашенная, я медленно покачала головой.

– Он был рядом со мной.

– И ничего не сказал? – спросила она. – Ни намёка?

– Нет. Ну… по крайней мере, я так не думаю. Мы не вели долгих разговоров.

Я ломала голову, пытаясь вспомнить хоть какие-то признаки, которые он мог мне подать, но так ничего и не нашла. Возможно, потому что моя голова уже не в силах была выдержать ещё хоть крупицу информации.

– Он всегда… дружелюбно ко мне относился.

– Он умеет доводить до бешенства, оставаясь при этом подчеркнуто вежливым, – фыркнул Кастиэл.

– Верно. – Я помедлила. – Я вообще-то однажды убила его за то, что он меня раздражал.

Серафена рассмеялась.

– Сердце у меня прямо радуется это слышать.

Это было, мягко говоря, тревожно. Но и то, что её слова заставили меня улыбнуться, тоже тревожило.

Я снова уставилась в окно, вспоминая последний раз, когда видела Каллума. Это было в Костяном Храме, и мне показалось тогда, что он удивился, когда Исбет как будто бы решила принести Малека в жертву. Но, может, я неправильно прочла его выражение. Сложно было разглядеть, когда его лицо раскрашено. Я вспомнила, что говорил Холланд о тех, кто помогает Исбет, – у них, мол, разные цели. Почему же он так ничего и не сказал? Этот вопрос подкармливал ту часть меня, что хотела отрицать слова Серафены. Ту же часть, что предпочитала игнорировать факт: она не может лгать открыто.

Потягивая херес, я сдержала желание стукнуться лбом о стекло.

– Как я вообще не знала, что… переродилась? У меня не было ни единого воспоминания о другой жизни – или жизнях.

– Скорее всего, в детстве были, но с возрастом стерлись, – ответила Серафена. – По крайней мере, так говорила Ионе.

Сердце у меня подпрыгнуло от удивления при имени Богини Перерождения. Было сюрреалистично сидеть рядом с Серафеной и слушать, как она говорит о других богах, которые раньше казались мне скорее сказками.

– Ты говорила с ней обо мне?

– Да. Хотела знать, вспомнишь ли ты свои прошлые жизни.

Зная теперь то, что я знала о Колисе, я подозревала, что это благословение – ничего не помнить. И всё же часть меня нуждалась в ответах. Я вдохнула, и воздуха будто не хватило.

– Иэн говорил, что появление Колиса напугало Соторию, из-за чего она…

У меня хмурятся брови, когда всплывает странная память – деревня и крики. Я мотнула головой.

– …из-за чего она побежала. И сорвалась. Звучало как несчастный случай.

– Так и было.

– Не верится, что она сбежала с утёса, – пробормотала я.

– Мне самой было трудно в это поверить. Но тогда я не до конца понимала, насколько боги были реальны и присутствовали в жизни смертных во времена Сотории. Испугаться Первозданного Смерти – вполне нормальная реакция.

Пожалуй, да.

– Во второй раз она умерла… её подтолкнули к тому, чтобы лишить себя жизни?

Серафена замялась.

– Да.

Я закрыла глаза. Хотелось не уметь представить, что надо сделать с человеком, чтобы довести его до такого, но я могла. Заключение. Лишение выбора. Насилие. Конец надежде.

– Но умерла она не своей рукой, – сказала Серафена, и я открыла глаза. – Ей удалось поговорить с Эйтосом, и она попросила его прекратить её жизнь.

– И он согласился? – спросил Кастиэл.

– Да. Думаю, к тому моменту он уже предполагал, как можно помочь Сотории.

– Или попытаться помочь, – поправила я. – Похоже, Колис всегда её находил.

Я прижала лоб к прохладному стеклу, пытаясь отыскать в себе хоть какую-то эмоциональную связь с тем прошлым. С тем ужасом.

– Я… ничего не чувствую.

– В смысле? – голос Кастиэла стал ближе.

– Я не чувствую того, что должна бы чувствовать, думая о ней и о том, что с ней произошло – что произошло со мной. – Я вздохнула, понимая, как это звучит. – То есть я чувствую злость и печаль, но это то, что я бы чувствовала к кому угодно в подобной ситуации. Это не ощущается…

– Личным? – договорила за меня Серафена.

Я кивнула.

– Ионе объяснила, что хотя ты и выглядишь как Сотория, и твоя душа – её, ты – самостоятельная личность, – пояснила она. – Вы можете разделять какие-то черты с прошлыми воплощениями – неприязни или увлечения, – но у тебя есть собственные воспоминания и собственный, отличный характер, сформированный твоей нынешней жизнью. Не её. Так что логично, что это не ощущается личным.

Я закрыла глаза, и меня накрыла волна облегчения. Я только-только начинала находить себя и совсем не хотела услышать, что я – кто-то другой. Но облегчение оказалось недолгим.

– А вот для Колиса…

– Он будет видеть в тебе Соторию.

Она подтвердила то, что я и так знала. От Кастиэла повеяло ледяной яростью, и сердце у меня споткнулось. Я повернулась к нему, не отдавая себе отчёта, и наши взгляды встретились.

– Тогда я вырву ему глаза, и видеть он больше не будет, – процедил он. – Обещаю.

Дыхание перехватило – его грубые слова повисли между нами, словно впечатываясь в мою кожу и впиливаясь в кости, становясь нерушимой клятвой.

– Осторожнее с обещаниями, – предостерегла Серафена. – Клятва, данная Перворожденным, нерушима, и я не уверена, распространяется ли это на кого-то из вас.

У меня было ощущение, что да.

– Это не проблема. – Холодная, тенистая усмешка тронула один угол его губ. – Я намерен выполнить эту клятву.

Сердце гулко ударило, а я изо всех сил старалась удержать страх, готовый из ручейка превратиться в вал. Мы имели дело не с Вознесённым и не с деми. Речь шла о настоящем Первозданном Смерти.

Похоже, мысли Серафены пошли туда же, куда и мои.

– У ново-Вознесённого Перворождённого есть слабости. Если ранить его достаточно серьёзно, его можно ввести в стазис. А если ущерб будет значительным, молодого Перворождённого можно убить. Это верно и для вас троих.

– Но мы связаны Присоединением, – сказала я. – Пока я…

По телу пробежал ледяной холод, будто знание скользнуло в мысли.

– Нет.

Серафена тяжело выдохнула, а Кастиэл нахмурился.

– Что? – спросил он.

– Истинный Первозданный Смерти может разорвать любую связь, – сказала она. – Если ты падёшь от его руки в бою, связь будет разорвана. Они не умрут.

Кас застыл, осознание вспыхнуло в его глазах. Ручеёк страха стал ровной струёй.

– А если он пойдёт за Касом или Кьереном? – спросила я, хотя и знала ответ лучше, чем хотела бы. – Присоединение их защитит?

Серафена снова вздохнула.

– Если кто-то из них погибнет по его воле или от его руки, Присоединение не защитит никого из вас. Будет так, словно его никогда и не существовало. Он сможет их убить.

Глава 39

КАСТИЭЛ

У меня было ощущение, будто я вышел из собственного тела.

Ты – Сотория.

Слова, которые Серафена произнесла для Поппи, ударили в меня, как молния в грудь, расколов надвое.

Я слушал, впитывал информацию, отвечал – и в то же время половина меня захлёбывалась недоверием, словно пол под ногами встал на колёса и поехал. Я пытался осмыслить сказанное, понять, как такое вообще возможно.

Но другая половина услышала чёртову правду в этих словах, и внутри поднялась такая ярость, какой я не знал, – она запечатала мои кости ледяной злобой. Пазлы встали на свои места. Скрытность Ривера и Аттеса. То, что это ублюдок говорил, когда сидел в Тирмане и в груле, и…

По какой-то чёртовой причине я вспомнил слова Айдуна. Не ту чушь про то, что следует отвергнуть сердечных спутников, разрушить миры или её, – а часть про веру в наш союз. Это он такое сказал из-за… того, кем она когда-то была?

И что это значило?

Стиснув челюсть, я вновь сосредоточился на них. Я понял то, что в основном не было сказано вслух.

Он увидит в ней ту, которой был одержим – богам ведомо, сколько веков. Девушку, которую по неосторожности убил, а затем украл сущность брата, чтобы заполучить её. Женщину, у которой он вырвал вечный покой. Объект своих извращённых желаний, которого держал в клетке и, скорее всего, творил над ним невообразимые мерзости.

Я знал – клятые боги, я знал, – он этого хочет.

Она – его замысел.

Его мотивация.

Его цель.

Но она – моя.

– Если он пойдёт за тобой или Кьереном, – сказала Поппи хрипло, – Присоединение не защитит никого из вас. Он сможет вас убить.

Густая, вязкая горечь страха и тревоги встала комом в горле, сердце сорвалось в галоп.

Поппи.

Это её эмоции душили меня. Беспорядочный бег мыслей резко оборвался, когда я посмотрел на неё – по-настоящему увидел её. В одно мгновение я перестал быть расколотым. Я был цел, и каждой своей частью был обращён к Поппи.

Её грудь быстро вздымалась и опадала, дыхание – частое, поверхностное. Кровь отхлынула от лица, и веснушки с шрамами выступили особенно резко. Рот приоткрывался и закрывался, ресницы дрожали.

Я никогда не видел её такой.

Никогда.

Я шагнул ближе.

– Поппи?

– Кажется, мои лёгкие… перестали работать.

Мне ещё никогда не было так легко отбросить всё лишнее к чёрту. В следующее мгновение я уже был перед ней. Осторожно вынул бокал из её пальцев, поставил на ближайший столик и обхватил её щёку, направляя её взгляд к моему.

– Твои лёгкие работают как надо, – сказал я. – Просто сосредоточься на дыхании. Его нужно замедлить.

Её нижняя губа дрогнула, и я ощутил, как в ней бурно всплеснул эфир.

– Я не чувствую, как дышу.

Чёрт.

– Помогает счёт до четырёх между вдохами, – сказала Серафена у меня за спиной. – Вдох. Задержка на четыре. Выдох на четыре.

Я кивнул и вложил крошечную ладонь Поппи в свою, прижимая её пальцы к своей груди. Не думаю, что она услышала хоть слово Серафены.

– Считай со мной, моя Королева. Сделай со мной глубокий вдох и задержи на четыре. Ладно?

Глаза у неё стали невероятно большими, и она резко кивнула.

– Вдох, – произнёс я, медленно втягивая воздух, пока она делала то же. Я сосредоточился на её метке, находя тёплую, земную ноту, которая была только её. – Теперь задержи. Раз. Два. Три. Четыре. – И выдох.

Поппи выдохнула.

Раз. Два. Три. Четыре.

– Вдох.

Она послушалась, а я большим пальцем гладил верх её ладони. Мы повторяли это, пока её сердце не замедлилось и в лице не проступил цвет. Это могли быть секунды или минуты. Неважно.

Я так и держал её руку у себя на груди, а другую – на её щеке.

– Лучше?

– Да, – хрипло выдохнула она.

– Хорошо. Потому что ты должна услышать это. Ты нас не потеряешь, Поппи.

Эфир пронзил голубые и зелёные искры в её радужке, оставив коричневое пятнышко нетронутым.

– Он настоящий Первозданный Смерти…

– Неважно, кто он и что он, – я провёл большим пальцем по её щеке. – Я не позволю ему навредить кому-либо из нас. Кьерен тоже. Но, что важнее всего, – и ты не позволишь.

Её пробрала дрожь, губы плотно сжались.

Сердце у меня резко скрутило.

– Верно?

– Верно, – тихо повторила она.

Живот свело.

– Поппи, – прошептал я, уронив лоб к её лбу. Я нашёл ту самую нить, что связывает нас. Ничто, абсолютно ничто нас не разъединило. Не мои тупые выходки. Не армии Кровавой Короны. Не Аластир и Невидимые. Не Исбет. Мы сильны. Чертовски несокрушимы. Нет ничего, чего я не сделаю для тебя. И нет ничего, чего ты не сделаешь для меня. То же касается и Кьерена.

Я знаю, – донёсся её шёпот.

Я удержал её взгляд. Мы не оставим тебя, Поппи. Мы не падём. Особенно не перед этим факбоем из Перворождённых.

– Факбоем? – выдохнула она вслух.

– Ага. Факбоем.

Из её горла сорвался хриплый смешок, ресницы тяжело опустились.

– Я запаниковала. Думала только о том, что потеряю тебя – любого из вас.

– Я знаю, родная. – За это я получил быстрый намёк на улыбку. – Но мы справимся.

Она медленно выдохнула.

– Справимся.

Я вгляделся в её глаза.

– Ты помнишь, да? Кто ты есть? Бесстрашная.

Она вдохнула, дрожь ушла.

– Я не бегу ни от чего.

Я улыбнулся.

– И ни от кого.

Поппи закрыла глаза.

– Спасибо.

– Не за что.

Она глубоко вдохнула и отступила. Мне не хотелось отпускать её, но я понял, что ей нужно стоять самой. И я должен позволить.

– Прости, – начала она, и к её щекам слишком быстро вернулся румянец. – Со мной такого никогда не случалось.

– Всё в порядке. Я знаю, что ты чувствовала. Правда, – Серафена медленно опустилась на место. – Со мной тоже бывает: не могу совладать с тревогой. Будто теряю контроль над тем, куда несётся разум, а тело решает, что пора меня убить.

Поппи нервно теребнула застёжки жилета.

– Правда?

Серафена кивнула с улыбкой.

– Поэтому-то я и знала технику дыхания. Я уже сбилась со счёта, сколько раз Эш применял её на мне.

Поппи замолчала. Дыхание у неё выровнялось, сердце билось спокойно, но я всё ещё чувствовал терпкий привкус смущения и лёгкую металлическую ноту сомнения. Хотелось вывести её отсюда. Я перевёл взгляд на Серафену.

Встретив его, она едва заметно кивнула. Я начал расслабляться.

– Сейчас я скажу то, что расстроит вас обоих, – произнесла Серафена.

Как ветром сдуло моё мимолётное облегчение. Я стиснул челюсть.

Она положила ладони на колени, и у меня скрутило желудок, когда её взгляд скользнул на меня.

– И мне нужно, чтобы ты оставался спокойным.

– Я спокоен, – холодно отозвался я, поймав сомневающийся взгляд Серафены.

– Он и правда спокоен, – шагнула вперёд Поппи.

– Хорошо. – Она постучала пальцами по коленям. – Есть причина, по которой Эйтос верил, что Сотория сможет убить Колиса, – причина, по которой я не смогла, и почему я сказала, что сможешь только ты. Это слабость Перворождённых. Любовь.

Я напрягся – в голове тут же всплыло кое-что, сказанное Исбет. Чёрт. Не только она – Миллисент тоже.

– Любовь, – повторила Поппи, и Серафена кивнула. – Ты хочешь сказать, что Кастиэл сможет убить меня потому, что я его люблю? Что любовь – моя слабость?

Серафена встретилась со мной взглядом.

– Именно это я и говорю.

– Это… – я покачал головой, и изумление уступило место злости. – Это полная чушь.

Серафена усмехнулась, но ненадолго.

– Ты знаешь, что это правда. Этому должна подтвердить ва́денция.

– Да, но это не отменяет того, что, как он сказал, полная чушь, – поморщилась Поппи. – Не верю, что это второй способ убить Праймала.

– Праймалы не должны были любить. Им предначертано быть выше таких… смертных потребностей и желаний, чтобы их не могли поколебать подобные чувства, – сказала Серафена. – Но давным-давно, во времена, когда Эйтос был Праймалом Жизни, ещё до того, как его брат предал его, один Праймал совершил немыслимое – влюбился.

– Немыслимое? – пробормотала Поппи, скрестив руки на груди.

– По крайней мере для Араэ.

Поппи закатила глаза:

– Ну конечно, и тут они замешаны.

– Говорят, открытие того, что Праймал способен любить, стало одной из причин, по которой они решили вмешаться в судьбу, – пожала плечами Серафена. – Их тревожило, что любовь в сердце Праймала может обернуться оружием.

– Любовь не может стать… – Поппи запнулась, покачала головой. – Это не любовь становится оружием. Это сам Праймал из-за любви.

– А есть ли разница? – возразила Серафена. – Так или иначе, Судьбы вмешались, решив, что если влюблённость способна уничтожить Праймала, то они будут менее склонны любить.

– И как это для них закончилось? – приподнял я бровь.

– Не слишком хорошо. Многие всё равно влюблялись, – ответила она. – Но с того момента, как первый Праймал пал жертвой любви, каждый следующий осознаёт: тот, кого он будет ценить превыше всех, может стать мечом, который оборвёт его существование.

– Жутко, – пробормотала Поппи. – Почему Вадентия мне об этом не сказала?

– Вероятно, по той же причине, по какой Араэ всё так устроили. Ради равновесия.

Поппи опять закатила глаза:

– Ну, Кастил никогда не причинит мне вреда. Так что… неважно.

– Надеюсь, – её взгляд скользнул ко мне. – Потому что если он это сделает, долго не проживёт.

Поппи моргнула.

– Если я когда-нибудь причиню ей боль, можешь не беспокоиться о мести, – сказал я.

– Хорошо, – кивнула Серафена. – Не звучишь удивлённым.

– И не удивлён.

Поппи резко повернулась ко мне:

– Не удивлён?

Я почувствовал, как уголки губ напряглись.

– Исбет как-то сказала, что никогда не хотела той слабости, что есть у Праймалов. Я не понял, пока Миллисент не упомянула.

– И ты мне не сказал? – Поппи толкнула меня, и Серафена удивлённо приподняла бровь.

Я легко поймал её руку, притянул к себе, обвил талию. Она несколько секунд вглядывалась в меня, прищурившись.

– Ты же не собираешься меня убить.

Один уголок губ изогнулся:

– Не смеши, Поппи. Вот почему это не стояло в списке тем для разговора.

Она сузила глаза, положив ладони мне на талию:

– Глупейшая вещь, что я слышала.

– Согласен, – я всмотрелся в её глаза. – Но почему ты злишься на меня?

– Я не злюсь!

Я вскинул брови.

– Меня просто бесит, что я вообще должна об этом думать, – выпалила она.

– Понял, – я едва сдержал улыбку. – Но ты всё равно кричишь на меня.

– Нет, не кричу!

– Ты только что пробила мне барабанную перепонку.

– Переживёшь.

– Прости, – я склонил голову. – Не слышу.

– О боги… – пробормотала она и повернулась к Серафене. Моей улыбки она не видела, но, возможно, почувствовала моё облегчение: она не паниковала, звучала по-прежнему – удивительная смесь невинности и дерзости.

– Вы двое напоминаете мне меня и Эша, – заметила Серафена.

– Правда? – протянул я. – Ты что, тоже пырнула Никтоса?

– Кастил! – возмущённо воскликнула Поппи и хлопнула меня по груди.

– Потому что она меня уже колола, – не удержался я.

– О боги! – зашипела она и снова замахнулась.

Я поймал её запястье, наклонился к уху:

– Такая невероятно жестокая, – прошептал я, а потом, только для неё: – Это меня безумно заводит.

– Ты невероятно ненормальный, – прошипела она.

– Знаешь, что я думаю? – протянул я. – Что ты забыла: в слове «ненормальный» без—

– Не смей—

– Вообще-то, – перебила Серафена, – я действительно пырнула Эша.

Поппи замерла и повернулась к ней:

– Правда?

– Ага.

– Похоже, семейная черта, – пробормотал я.

Поппи метнула в меня взгляд, который должен был бы испепелить, но только сильнее разжёг во мне жар. Она выскользнула из моих объятий, и на этот раз я позволил. К счастью, она встала передо мной – вряд ли захочет, чтобы бабушка догадалась о моём возбуждении.

– У меня есть вопросы про то, как ты пырнула Никтоса, – сказала Поппи.

Серафена улыбнулась:

– Но у нас совсем нет времени.

– Нет, – вздохнула Поппи, выпрямляя плечи. – Значит, я – слабость Колиса.

– Да.

Мне совсем не нравилось, куда это всё ведёт. Моему телу – тоже.

– Это преимущество, – сказала Серафена, избегая моего прищуренного взгляда. – Жестокое, но Эйтос верил, что Сотория сможет воспользоваться им, убедив…

– Стоп, – я шагнул вперёд и скрестил руки на груди. – Только не говори, что ты намекаешь, будто она…

– Я не предлагаю ей делать то, что изначально планировалось, – встретила мой взгляд Серафена. – Поверь.

– Не верю, – отрезал я, и Поппи обернулась ко мне. – По крайней мере, не сейчас, – добавил я.

– Я понимаю. Правда, – Серафена поднялась и провела ладонями по брючинам. – Если бы ты знал хотя бы половину того, что мне пришлось сделать, ты бы понял, что это последнее, что я могла бы предложить. – Она обратилась к Поппи: – Но убеждать его тебе всё равно не придётся. Всё, что нужно, – вот это. – Она наклонилась и вынула кинжал. – Хочу, чтобы он был у тебя.

Я сосредоточил взгляд на оружии. Клинок был белым, навершие рукояти выточено в форме полной луны. На рукояти – резные языки пламени, а на перекрестии – точнейшие узоры виноградных лоз.

Стоило взглянуть на лезвие, и я сразу понял, что это.

– Древняя кость?

– Да. – Она легко перекрутила кинжал в руке и протянула его Поппи рукоятью вперёд. – Осторожно с лезвием. Если коснёшься, обожжёт кожу.

– Серьёзно? – Поппи аккуратно обхватила рукоять тонкими пальцами. – Но я же брала в руки кинжал из Древней кости в сундуке, – она подняла на меня взгляд, – и он меня не обжёг.

Серафена нахмурилась:

– Должен был.

– Но не обжёг. Смотри…

Мы оба рванулись, чтобы остановить её, но Поппи уже коснулась оголённого лезвия.

– Чёртовы боги, – выругался я, едва сдержавшись, чтобы не вырвать кинжал.

– Не жжёт, – сказала она, переводя взгляд с меня на Серафену. – Только лёгкое покалывание.

– Лёгкое покалывание? – Серафена звучала недоверчиво и озадаченно. Она посмотрела на меня: – А тебя жгло?

– Когда меня им проткнули – да.

Лицо Поппи напряглось, и она взглянула на Серафену:

– Ты не знаешь почему?

– Нет. Но я постараюсь выяснить. – Её нос сморщился, совсем как у Поппи. – Это должно что-то значить.

Когда Поппи наконец перестала трогать лезвие и повернула клинок, я заметил, что он не гладкий: на кости был вырезан оскаленный волк, из пасти которого вырывается пламя.

Детализация поражала. Чёрт. Малик бы с ума сошёл, увидев такое мастерство.

– Он… красивый, – прошептала Поппи, глянув на Серафену. – Я не могу это принять.

– Красивый, но ты должна его принять, – Серафена сложила руки.

Каждая мышца во мне напряглась, пока Поппи смотрела на неё.

– Только ты сможешь его убить, – тихо сказала Серафена. – Я пообещала Колису передать тебе именно этот кинжал, чтобы ты вонзила его в его сердце.

Поппи секунду молча глядела на неё, потом перевела взгляд на кинжал:

– Тогда я выполню это обещание.

Серафена закрыла глаза и кивнула. Когда открыла, я заметил блеск невыплаканных слёз.

– Прости, что это ложится на тебя, Поппи. Это несправедливо. Эйтос… он всё испортил. А мы не смогли этому помешать.

Я приказал себе промолчать.

Но язык меня не послушал.

– Но если бы вы смогли это предотвратить, Поппи бы здесь не было, – сказал я. – Я бы никогда её не встретил. Не стал бы лучше… хотя это ещё в процессе. Но без неё… – Грудь сжалась, и я почувствовал её ладонь на своём плече. Я прокашлялся. – Как бы ужасно это ни звучало, я не могу сожалеть, что у вас не вышло.

Взгляд Королевы Богов встретился с моим.

– И я – тоже, – тихо сказала она и выдохнула. – Мне пора уходить.

– Понимаю, – отозвалась Поппи. – Только одно… Я хотела бы навестить Ир… моего отца, – её щёки слегка порозовели. – Когда он поправится и королевству ничего не будет угрожать.

Улыбка, что озарила лицо Серафены, была той, которую я особенно ценил на лице Поппи: широкая, тёплая, настоящая.

– Уверена, он будет рад.

Поппи неуверенно улыбнулась:

– Я… рада это слышать.

Серафена на миг замерла перед ней.

– Я ужасно прощаюсь, даже временно, – сказала она и приподняла руки, но тут же остановилась. – Можно… я дам тебе самый неловкий объятие на свете?

Кожа вокруг глаз Поппи сморщилась от смеха:

– Конечно. – Она подняла руки, но вспомнила, что держит кинжал с очень острым, опасным концом.

– Дай сюда, – я забрал клинок и закрепил его на ремне через грудь. Надеюсь, эта чёртова рубашка не порвётся и не оголит кожу до кости.

Отступив, я наблюдал, как Серафена обнимает Поппи. Объятие выглядело чуть скованным, но вовсе не таким уж неловким. Я понял, что впервые вижу, как Поппи обнимает кто-то, с кем у неё общая кровь. И чёрт, это что-то сделало с моей грудью.

И заставило подумать о Малике.

Я покончил с этой чёртовой тяжестью: с недоверием, с тянущимся чувством предательства, несмотря на то что знал, чем были вызваны его поступки. Всё это уже не имело значения. Звучало невероятно, но я просто… отпустил. Может, не в одно мгновение, а постепенно, с того самого дня, как понял причину.

Они разомкнули объятия, но Серафена всё ещё держала руки Поппи.

– Ты не одна в этом. Мы будем рядом, и я увижу тебя снова. Надеюсь, вместе с Миллисент.

Поппи кивнула.

Серафена отступила, перевела взгляд на меня.

– И ты.

Я вскинул брови.

– Береги её.

Я поднял подбородок и произнёс клятву, которую готов был выполнить:

– Моим мечом и жизнью.

ПОППИ

Так же быстро, как явилась Королева Богов, она исчезла. Её присутствие, тёплое, словно летнее солнце, медленно растворялось.

– Поппи, – мягко сказал Кастил.

Я не могла отвести взгляд от места, где она только что стояла.

– Не представляю, что ты сейчас думаешь или чувствуешь, – продолжил он.

– Я тоже, – ответила я и коротко рассмеялась. Звучало глупо, но это была правда.

Мысли накатывали одна за другой, и я толком не понимала, что ощущаю, потому что чувств было слишком много. Я радовалась, что встретила её, была благодарна, что она, кажется, расположена ко мне, и что мне нравится она как человек. Мне импонировала её способность заботиться о тех, кто не связан с ней кровью, её ярость, и да, даже то, что она, оказывается, в своё время вонзила клинок в Никтоса.

От этого я чувствовала себя чуть менее… кровожадной.

Меня успокаивало, что она дала понять – будет рядом, для нас, для меня, насколько сможет. И вместе с этим появилось желание проводить с ней больше времени. Узнать Серафену лучше. А значит – и моего отца. И Миллисент тоже. Потому что, возможно, Ирес сможет стать для меня отцом. А может, и Миллисент мне понравится, и я ей тоже.

После потери Иэна я поняла, как сильно мне этого не хватает.

Значит, есть надежда на то, чтобы построить отношения с Серафеной – и со всеми ими.

Но всё это затмевали её слова о Стории. Даже печаль о Джадис отошла на второй план, и из-за этого я чувствовала себя эгоисткой. Но я только что узнала, что жила и умирала неизвестно сколько раз – и всё из-за Колиса. Я не могла зацикливаться на этом. Даже не знала, как распутать то, что это во мне вызвало. Потому что подозревала: я уже не смогу оставаться равнодушной к тем жизням – к прошлому Стории, – и если прочувствую всё это… меня просто разорвёт.

Я не могла себе этого позволить.

А ещё – осознание, что Союз не даст нам защиты, на которую мы рассчитывали. От этой мысли желудок скрутился ещё туже.

Я ненавидела это чувство. Оно было тем самым всепоглощающим ужасом, что накрыл меня, когда я поняла: Колис убил Рахара одной лишь волей.

И я не могла это чувствовать.

Мне нужно было быть храброй. Бесстрашной.

Поймав на себе пристальный взгляд Кастила, я последовала совету Серафены и мысленно подняла щиты. Не знала, сработали ли они, но узлы в животе немного расслабились, а бешеный поток мыслей притих, позволив мне сделать то, что Кас и Киран умели лучше всего: расставить приоритеты и загнать в самый низ прошлое, которого я не помнила… или хотя бы попытаться.

Не вышло.

Потому что следующая мысль доказала, что я не умею этого.

Я – Стория.

Сердце пропустило удар, а разум тут же начал отчаянно отрицать. Казалось невозможным. Нереальным. Но это было правдой. Хотя я больше не была той девушкой, что сорвалась со скалы. Не совсем…

– Поппи.

Боги, у меня отвратительно получается расставлять приоритеты.

Сделав неглубокий вдох, я выдавила улыбку и решила: притворюсь, пока не получится по-настоящему.

– Нам пора возвращаться.

Он не ответил.

Я бросила на него взгляд.

Кастил смотрел на меня, скрестив руки, и швы его нелепо тесной рубашки протестующе натягивались.

Надо признать, сидела она на нём потрясающе.

Я поёжилась, пальцами поглаживая застёжки на жилете.

– Почему ты так смотришь?

– Потому что ты прекрасна.

В груди дрогнуло, но голос мне удалось сохранить ровным:

– Правда?

– Да, – он склонил голову, помолчал. – Вижу, в твоей голове сейчас тысячи мыслей.

Я фыркнула.

– Так очевидно?

– Немного. – Он отвернулся, поднял бокал Серафены и подошёл к шкафчику с выпивкой. – Что будешь? Херес? Или… – он взял графин с янтарной жидкостью, оттенок которой напоминал цвет его глаз, – виски?

– Думаешь, нам стоит пить прямо сейчас?

– Думаю, лучшего момента для этого не найдётся.

Я хрюкнула, и вовсе не как поросёнок, а как добротная свинья.

– Верно, но…

– Скоро вернёмся.

– Но, – повторила я, – нам надо проверить, как дела в Лоуэртауне, и узнать, вернулся ли Тад из Пенсдёрта. – В голову пришло ещё. – И нужно выяснить, что Малик хотел нам показать.

– Мы всё это сделаем, – Кастил оглянулся через плечо. – Только выпьем – и возвращаемся. – Он усмехнулся, и я увидела ямочку на правой щеке. – Так что, виски?

Я вздохнула:

– Ладно.

Кастил перевернул два чистых стакана и разлил янтарную жидкость.

– Вот на что точно не могу жаловаться у Возвышенных в Карсодонии и вокруг, – сказал он, подходя ко мне и протягивая бокал, – так это на то, что у них действительно хороший алкоголь.

Я и не знала, что ликёр в Масадонии и в столице может отличаться. Да и поводов сравнивать у меня раньше почти не было.

Он устроился на длинном диване, откинувшись насколько позволяли мечи и кинжал на поясе.