Текст книги "Системный Кузнец. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Ярослав Мечников

Соавторы: Павел Шимуро
сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 48 страниц)

Глава 17

Сознание возвращалось нехотя, пробиваясь сквозь вязкую пелену, которая давила на грудь и мешала дышать. Первым ощущением была дрожь, пробирающая до костей, словно пролежал всю ночь в ледяной реке. Следом пришла ломота, тупая боль в каждой мышце.

С трудом разлепил веки – в лачуге стоял серый полумрак. Сквозь мутную плёнку бычьего пузыря пробивались первые крохи света – солнце только начинало подъём.

Зубы выбивали мелкую дробь, стуча друг о друга до боли в челюстях. Но это был странный холод, вместе с ним по всему телу разливался жар. Кожа горела огнём, в то время как меня сотрясал ледяной озноб, стало ясно сразу – сильнейшая лихорадка.

Стоило только об этом подумать, как из лёгких вырвался кашель – он рвал грудь изнутри, заставляя сгибаться пополам, и каждый толчок отдавался жаром в рёбрах и спине. Я кашлял и не мог остановиться, чувствуя, как внутри всё разрывается на части. Пять минут? Десять? Потерял счёт времени, задыхаясь и отплёвываясь горькой слюной на земляной пол.

«Что происходит? – пронеслось в голове, когда приступ отпустил. – Я что, простудился? Подхватил какой‑то местный вирус?»

Приложил дрожащую ладонь ко лбу – кожа была сухой и горячей. Без всякого градусника понятно – температура запредельная. Вот же чёрт, не может быть – я же теперь практик. Огненная Ци согревала меня в ледяных штольнях шахты, должна была защитить от любого холода. Не верю, что мог так глупо простыть. Или мог?

В горле пересохло до скрипа. Провёл языком по губам и почувствовал на них потрескавшуюся корку – жажда была почти такой же сильной, как боль.

Собрав волю, упёрся руками в холодный пол и заставил себя сесть. Ну конечно, грёбаный пол. За всей этой суетой так и не решил ни одну бытовую проблему. Ношусь по всей деревне как угорелый, а сплю по‑прежнему на соломенной подстилке.

За окном что‑то шаркнуло. Я резко повернул голову, всматриваясь во тьму сквозь мутный пузырь, но ничего не увидел. Звук пропал, растворившись в тишине. И тут же заорал соседский петух – кукареканье было не просто громким, а оглушительным, показалось, что на звук сбегутся все падальщики в округе, если птица не заткнётся.

Его крик отдавался звоном в ушах, а голова пульсировала болью в висках и затылке. Я схватился за неё обеими руками, зажмурился, пытаясь перетерпеть. Это было похоже на удары молота, только изнутри.

– Система? – прохрипел пересохшими губами, обращаясь к безмолвному спутнику. – Есть какая‑то диагностика физического состояния?

Ответа не было. Синие окна не появились.

«Может, это как‑то связано с тренировками? – стиснул зубы, пытаясь перекричать боль в голове. – С „Путём Тлеющего Угля“? Какие‑то последствия?»

Требовал ответа, но слышал лишь тишину в ушах и безжалостный крик петуха снаружи. Я остался один на один с огнём, пожиравшим изнутри, и с вышедшим из‑под контроля телом.

Вот же чёрт, как не вовремя. Именно сейчас, когда забрезжил свет, и Гуннар из тирана превратился в подобие партнёра, а чертёж новых мехов уже обрёл плоть в головах мастеров. Почему всегда так?

Осёкся, мысленно выругав себя. Жалость к себе, интонация обиженного подростка… это не моё. Так, завязывать – жалобы не снизят температуру и не починят тело. Есть проблема – нужно найти решение.

Аптек здесь нет. Врачей, в моём понимании этого слова, тоже. Значит, рассчитывать можно только на себя.

Медленно, превозмогая ломоту в суставах, начал подниматься на ноги. В глазах тут же потемнело, пол качнулся, и комната закружилась в хороводе. Пришлось выбросить руку вперёд и опереться о хлипкую стену лачуги, чтобы не рухнуть обратно. Несколько секунд стоял, глубоко дыша и ожидая, пока мир перестанет вращаться.

Глаза уже привыкли к полумраку, да и света становилось всё больше. Каждый новый луч бил по глазам, отзываясь болью в висках. Я инстинктивно зажмурился. Светобоязнь, ломота в теле, сильный жар, перемежающийся с ознобом… Симптомы знакомы, но слишком усилены. Температура, по ощущениям – под тридцать девять, если не выше. Это уже не шутки – для ослабленного организма такое состояние могло легко закончиться воспалением лёгких.

Есть не хотелось от слова «совсем». Инстинкты выживания отключились, переключившись в аварийный режим – все силы организма брошены на борьбу с заразой. Хотелось только одного: рухнуть обратно на соломенную подстилку, укрыться драной мешковиной и лежать, провалившись в забытьё. Чтобы кто‑то принёс горячего отвара, укрыл потеплее. Но я здесь один, позаботиться было некому.

«Пить,» – пронеслось в голове сквозь туман лихорадки. – «Обезвоживание. Нужно пить как можно больше».

Бросил взгляд на пустое ведро. Одна только мысль о том, что придётся в таком состоянии тащиться в гору к общественному колодцу, вызывала отвращение.

«Ладно, Дима, соберись,» – приказал себе жёстко. – «Действовать, а не ныть.».

Подошёл к ведру, подцепил дрожащими пальцами и, пошатываясь, вышел на улицу. Холодный утренний воздух ударил по лицу, но я почти не почувствовал разницы. Тот же пронизывающий ветер, что и в дырявой лачуге, по которой постоянно гуляют сквозняки.

В соседних халупах тоже начиналось движение – из глиняных труб потянулись тонкие струйки дыма – кто‑то разводил очаг. Скрипнула дверь, и на улицу, так же, как и я, с вёдрами в руках вышла сгорбленная женщина с хмурым лицом

Поплёлся вверх по разбитой дороге. Ночью подморозило, и на лужах образовалась тонкая корочка льда. Каждый шаг отдавался болью в голове.

Через десять минут добрался до вершины холма, к колодцу. Там уже собралась небольшая очередь – несколько женщин в бесцветных платьях и платках, похожих на монашеские рясы. Они переговаривались вполголоса, и слова доносились до меня как неразборчивый гул.

Молча поставил ведро на землю и встал в конец очереди, стараясь не смотреть по сторонам. Каждое движение глаз вызывало приступ тошноты и боли в висках. Тело продолжала бить дрожь.

Я попытался сосредоточиться, нащупать внутренний горн, но там была пустота – словно что‑то отрезало от источника силы, или вся энергия уходила на борьбу с болезнью.

«Что со мной происходит?» – мысль билась в голове и, признаться, пугала. Если это не просто лихорадка, а воспаление лёгких – мне точно конец. Без нормального лечения и антибиотиков… Уверен, здесь умирали от обычной простуды.

Тревожные мысли заполняли сознание. Пытался взять себя в руки, твердил, что ничего страшного не происходит, что нужно перетерпеть, но иррациональный страх расползался по телу как червоточина, сжимая грудь тисками. Дыхание стало частым и поверхностным, похожее на паническую атаку – читал о них, но никогда не испытывал. Сердце заколотилось, впрыскивая в кровь адреналин, от которого жар вспыхнул с новой силой.

Сухой кашель вновь вырвался из груди, разрывая тишину утра. Тут же словил несколько подозрительных взглядов – женщины у колодца прекратили шёпот и посмотрели на меня. В глазах не было сочувствия, только опасение. «Заразный». Одна из них что‑то быстро прошептала другой на ухо, и они синхронно отвернулись, а та, что стояла ближе, даже прикрыла рот и нос краем платка.

Когда подошла моя очередь, не глядя на них, взял ведро, подошёл к колодцу, цепляя окоченевшими пальцами ручку на крюк цепи. С грохотом сбросил деревянную бадью вниз – звук удара о воду показался оглушительным. Преодолевая слабость и дрожь в руках, вращал ворот – полное ведро воды поднималось мучительно медленно. Руки дрожали и мёрзли, а внутренний жар лишь вытягивал из них последние остатки тепла. Ничего не грело.

Схватив ношу, как позволяли силы, почти бегом двинулся к лачуге, подальше от осуждающих взглядов.

Проходя мимо кузни, затормозил. Сквозь щель под дверью пробивался оранжевый свет. Сперва даже не сообразил, что Гуннар встал так рано и сам растопил горн.

Пронзил укол вины, ведь это – моя обязанность. Я встал как вкопанный посреди улицы, игнорируя проходящих мимо людей и носящихся под ногами кур. Ветер шумел в кронах вековых сосен, что виднелись за частоколом.

Было ужасно не только физически, но и морально. Вчерашняя эйфория от успеха с кузнецом рассыпалась в прах.

«Нужно зайти и сказать обо всём Гуннару,» – пронеслась в голове неприятная мысль. Признаться в слабости человеку, который только‑только начал видеть в тебе силу. Но больше было не к кому – к тому же, нужно объяснить, почему не выполнил свою работу.

Подошёл к двери, всё ещё держа в руке тяжёлое ведро, тонкая ручка которого впивалась в онемевшие пальцы. Потянул скрипучую дверь и вошёл в облако тепла, дыма и запаха металла.

Старик стоял спиной у склада и с лязгом разбирал металлолом, отбирая сырьё для будущей работы. Услышав скрип двери, мужчина обернулся. Увидев меня с ведром в руке, смерил тяжёлым взглядом, в котором читалась смесь укоризны и разочарования.

– Опоздал, – сказал кузнец наконец, холодно констатируя факт.

Я привычно сглотнул, но слюны во рту не было. Горло ощущалось как раскалённый горн – всё горело и драло болью.

– Мастер, простите… – пробормотал, и голос на последнем слоге просто исчез.

Старик нахмурился, густые брови сошлись на переносице. Медленно подошёл, держа в огромной ручище ржавый обломок какой‑то шестерни. Не отрываясь, смотрел на меня, и в глазах не было гнева – только внимание.

Его огромная рука, покрытая шрамами и сажей, потянулась к моему лицу. Мужчина довольно грубо, но без злобы, схватил за подбородок тёплыми пальцами, повертел мою голову из стороны в сторону, заглядывая в глаза, затем резко отпустил.

В этот момент я наконец поставил ведро на пол. Руки больше не держали, бадья с глухим стуком ударилась о землю, выплеснув немного ледяной воды мне на ноги.

– Захворал что‑ль? – спросил мужик резко.

Лишь молча кивнул в ответ, понимая, что ещё пара слов, и голос окончательно охрипнет.

Гуннар тяжело выдохнул, и в глазах старика мелькнула едва заметная тревога.

Повернул свою лохматую голову, глядя в сторону тлеющего горна, о чём‑то думая. Затем тихо пробормотал:

– Не вовремя.

– Да… Простите… – всё‑таки вырвалось у меня. Голоса уже не было – только шёпот и хрип.

– Я табурет новый принёс из дома, – Гуннар кивнул на крепкую табуретку, что стояла у стены. – Садись.

Еле волоча ноги, подошёл к табурету и тяжело опустился. Простое действие принесло облегчение, мышцы, словно обмякли. В кузне было уютнее, чем в моей холодной и мрачной норе – здесь было тепло. Вид знакомых инструментов на стенах, дыхание огня в горне и запах металла согревали не столько тело, сколько душу, давая ощущение дома.

Мужик стоял молча, глядя на меня, и о чём‑то напряжённо размышлял. Его лицо, обычно выражавшее гнев или пьяное безразличие, теперь было хмурым и сосредоточенным. Было ясно, что болезнь стала для него обузой, нарушившей планы по модернизации кузницы. И от осознания, что я снова превратился из партнёра в проблему, стало не по себе.

Кузнец повернул голову, ещё раз внимательно оглядел меня с ног до головы.

– Бледный как поганка, – проворчал Гуннар. – Глаза красные. Как бы не откинулся ты, щенок.

Верзила произнёс это жёстко, но в словах промелькнуло и что‑то другое – отеческая забота. А может, просто хотелось, чтобы рядом был кто‑то, кто мог бы помочь, если вдруг станет совсем худо, и я выдавал желаемое за действительное.

Думал обо всём этом, но не мог произнести ни слова. Да и что тут, собственно, скажешь?

Старик тяжело вздохнул, с грохотом положил на наковальню обломок шестерни.

– Ох‑хо‑хо… Все планы коту под хвост, – вырвалось у него с досадой. Кузнец потёр переносицу. – Ладно, чего ныть, лучше все равно не станет… К Ориану тебе надо.

При упоминании имени меня передёрнуло.

– Поговорю с этим прохвостом, – продолжил Гуннар. – Авось чем и поможет. Эти алхимики, они ж с духами водятся – что они там вытворяют, одним духам и известно. Быстро на ноги поставит – глядишь, к обеду уже работать сможешь. Я сам свидетелем был, как этот мужик людей с того света вытаскивал прям на глазах. Вот помирает человек от горячки – а вот уже через час идёт и курам головы рубит. – Старик хмыкнул, то ли восхищаясь, то ли презирая. – Пошли.

Махнул своей огромной лапой в сторону двери – резко, не терпя возражений.

Алхимик Ориан.

От одного имени жар сменился ледяным холодом. Первобытный страх мальчишки перед этим человеком нахлынул с новой силой. В памяти всплыл образ: бездонные глаза, в которых не было ничего, кроме холодного презрения.

Но Гуннар уже решил – кузнец подошёл вплотную, тень накрыла целиком. Массивная ладонь опустилась на плечо, и он грубо и без церемоний рванул меня вверх.

– Не раскисай, размазня! Пошли, говорят тебе! – прорычал мужчина и, не дожидаясь ответа, поволок к выходу из кузни.

Хватка как железные клещи. Ноги подкашивались, и я почти висел на его руке.

– Мастер… – вырвалось почти беззвучно.

Гуннар замер, не оборачиваясь. Я бросил взгляд на ведро с водой, которое принёс.

– Можно попью сперва?

Мужик напрягся, секунду помолчал, затем недовольно хрюкнул, и хватка слегка ослабла.

– Давай уже, – бросил через плечо.

Высвободился и рухнул на колени рядом с ведром. Наклонился и, зачерпывая воду ладонями, начал жадно пить. Ледяная вода обожгла потрескавшиеся губы и горло, но это была приятная боль – она гасила внутренний пожар, растекаясь по пищеводу прохладой. Я пил и не мог напиться, чувствуя, как сознание проясняется, а туман в голове расступается. Понимал, что ледяная вода в таком состоянии может сделать только хуже, но жажда была мучительной

Гуннар ждал у двери, всем видом излучая нетерпение. Постукивал носком тяжёлого сапога по земляному полу и скрестил на груди массивные руки.

Казалось, прошла вечность, прежде чем насытился до отказа, почти захлёбываясь. Ополоснул лицо, пытаясь унять жар, который забился под кожу. Затем опустил руки на холодную землю и секунд десять просто дышал, пытаясь удержать ускользающее сознание.

Кузнец за спиной сделал несколько тяжёлых шагов в мою сторону.

– Ну давай, пошли уже, щегол. Совсем тебе худо, – пророкотал его бас.

Ещё несколько шагов, и тёплые руки подхватили меня под мышки, рывком ставя на ноги. Мир закружился каруселью, голова завертелась так сильно, что вцепился в кожаный фартук старика, уверенный, что потеряю сознание.

Дальнейший путь был как в бреду – Гуннар почти тащил меня, обхватив ручищей за плечи, и вёл вверх по склону. Я глядел перед собой на разбитую дорогу главной деревенской улицы, но не видел её. Все звуки: скрип телеги, лай собаки, чей‑то окрик – доносились откуда‑то издалека, как из другого мира.

Перед глазами вспыхивали и исчезали картинки, обрывки чужих и своих жизней. Детский смех на даче, крик женщины в горящем здании, тихий плач мальчика в пустой лачуге после смерти матери. Я не понимал, кто издаёт эти звуки. Там были воспоминания меня – взрослого мужчины, который прожил целую жизнь. И тут же – образы совсем неведомых людей, лица которых никогда не видел. Даже показалось, что видел силуэты каких‑то нечеловеческих существ.

«Бред… Галлюцинации,» – успел отметить, прежде чем растворился в лихорадочном тумане.

Следующее, что услышал – резкий стук металла о дерево. Настойчивый и очень громкий. Затем – скрип тяжёлой двери. Голоса говоривших были где‑то совсем далеко, как будто доносились со дна колодца. А потом я открыл глаза, уже лёжа на чём‑то мягком.

В комнате было светло. Золотистый свет от нескольких масляных ламп смешивался с серым дневным светом, пробивающимся сквозь маленькие окна. Пахло сушёными травами – горьковатый аромат, похожий на те отвары, что мама давала в детстве от простуды.

Мама…

Чья мама? Кая, потерянная в этом жестоком мире? Или моя, оставшаяся в другом, сгоревшем дотла? Всё смешалось. В этот момент потерялась связь с тем, кто я есть на самом деле. Был ли Димой, попавшим в чужое тело, или Каем, которому снился странный сон о другой жизни?

И тут появилось лицо – смуглое, с широкими скулами и приплюснутым носом, как у старого боксёра. А глаза пугали до чертиков – в них, казалось, не было зрачков, только два чёрных провала, затягивающих в себя весь свет.

Конечно, это Ориан. Просто видел его словно впервые… Я ведь и видел его впервые – не Кай, а я – Дима.

– Мама… мама… – вырвалось у меня шёпотом, словами, которыми не мог управлять. Говорило не моё сознание, а бессознательное напуганного до смерти Кая, а я был наблюдателем, запертым в теле.

– Ну, чего это с ним, Ориан⁈ – послышался знакомый бас Гуннара. Вцепился в это имя, как утопающий за спасательный круг. Это Гуннар, я в деревне, я в кузнице… Нет, не в кузнице. Цеплялся за обрывки реальности, чтобы окончательно не раствориться в забытьи. – Помочь сможешь? Что‑то он совсем плох.

Ориан не ответил, продолжая глядеть мне в глаза. Показалось, что мужчина видит не просто лихорадку и бред, но видит саму суть – трещину в душе. И за этой трещиной алхимик увидел меня – чужака, занявшего это тело.

Было заметно, как уголок губ мужчины дрогнул, складываясь в коварную улыбку.

А может, это просто бред, так же, как и всё остальное. Может быть, я просто сплю – сейчас проснусь в своей квартире на Щелковской, за окном будет шуметь город, и всё это окажется кошмаром. В голове бились глупые мысли.

Ориан медленно выдохнул.

– Да. Помогу, кузнец, – сказал ровным голосом.

– Какова плата? – с недоверием спросил Гуннар.

– Сочтёмся, кузнец. Сочтёмся, – как змея, прошипел алхимик.

И в этот момент воспалённый мозг не выдержал – образ змеи материализовался. Голова человека на моих глазах начала вытягиваться, искажаться, покрываться чешуёй. Лицо Ориана превратилось в голову огромной анаконды, и из пасти, щёлкнув, высунулся длинный раздвоенный язык. Он тянулся, извиваясь в воздухе – кошмарный сон стал явью.

Я забился на койке, пытаясь отползти, уйти от этой страшной картины.

– Нет! Нет! Нет! – кричал, но из горла вырывался лишь сдавленный сип. – Убери!

– Тихо, тихо… – голос Ориана был спокойным. Мужчина, который снова превратился в человека, держал сухую ладонь у меня на лбу. – Это просто лихорадка. Сейчас дам тебе отвар, щенок, и всё пройдёт.

Алхимик, не убирая руки, обернулся куда‑то в сторону. Гуннара не видел, но знал, что тот ещё в комнате – тяжёлое дыхание старика было слышно даже сквозь гул в ушах.

– Оставь нас. Зайдёшь за ним вечером, – сказал Ориан строго. – Как только солнце скроется за Драконьими Зубами, твой подмастерье встанет на ноги. Даю тебе слово.

Мужчина говорил с такой уверенностью, будто речь шла не о болезни, а о починке сломанного инструмента.

– Ладно, – с глухой досадой проворчал Гуннар где‑то в другом конце комнаты. Было слышно, как старик переминается с ноги на ногу, явно не желая оставлять меня здесь. – Но если помрёт, лично тебе голову откручу, гниль ты болотная.

– Не сомневаюсь, кузнец. Нисколько не сомневаюсь, – с наслаждением проговорил алхимик, смакуя каждый слог.

Затем послышался тяжёлый топот сапог. Скрипнула дверь, впуская холодный уличный воздух, и тут же захлопнулась. Я остался наедине с этим страшным человеком, в его логове, полном странных запахов и теней, что жили своей жизнью. Один на один, практически не в силах двигаться и говорить. Запертый в клетке из больного тела, под пристальным взглядом чёрных и бездонных глаз.

Глава 18

Лежал на мягкой койке в доме алхимика, парализованный слабостью – тело превратилось в непослушный механизм. Лихорадка билась внутри, заставляя мелко и безостановочно дрожать, в то время как изнутри рвался раздирающий кашель. И во всём этом я был лишь сторонним наблюдателем, запертым где‑то глубоко в черепной коробке. Мыслей почти не было, сознание превратилось в мутный кисель. Слышал, как Ориан чем‑то стучит в дальнем конце комнаты – методичный звук пестика, растирающего что‑то в ступке.

Затем послышался булькающий звук наливаемой жидкости, не то в кружку, не то в склянку. Тишина, и после – неторопливые шаги в мою сторону, гулко топающие по полу. Машинально отметил, что пол был деревянным. Гладкие доски – такой роскоши в Оплоте ещё не видел, практически везде был либо грубый камень, либо утоптанная земля.

Тёмная фигура мужчины появилась в поле зрения, возвышаясь, как зловещий монумент. В руках держал нечто похожее на небольшую глиняную чашу без ручек – пиалу. Он смотрел на меня сверху вниз с тем же холодным любопытством, а на губах играла едва заметная улыбка человека, который полностью контролирует ситуацию и наслаждается этим.

Или мне это только казалось? Тени в комнате вокруг него будто сгустились, находясь в постоянном движении, то расширяясь, то вновь собираясь в одно пульсирующее облако, центром которого был мужик. Вся картинка перед глазами плыла, искажалась, будто смотрел на мир через толстое стекло, по которому стекают струи воды.

– Ну вот, щенок, – голос Ориана был почти ласковым. – Сейчас ты выпьешь этот отвар, и тебе станет легче. Лихорадка пройдёт.

Медленно склонялся, поднося к моим губам пиалу. Тёмные руки с глубокими трещинами на коже расплывались перед глазами, то двоились, то вовсе пропадали на несколько секунд. Оставалась лишь одна пиала, плывущая в мутном мареве, приближаясь всё ближе и ближе.

Её прохладная глиняная грань коснулась горящих губ, и я тут ощутил резкий вкус – горечь, смешанная с мятным холодком. Аромат ударил в нос, а затем – прямо в мозг, как внезапный порыв ветра, сдувающий туман и тьму.

И в тот же миг реальность треснула.

Внутренний взор, до этого затянутый пеленой бреда, залил ослепительно яркий свет. Ощущение дрожащего тела исчезло, я больше не лежал на койке, а проваливался в сладкую бездну небытия, наполненную покоем.

А затем оказался там.

На просторах бескрайней, залитой солнцем зелёной лужайки. Мягкая трава щекотала босые ноги. Я был очень маленьким, а рядом, опустившись на колени, сидела женщина. Она смеялась, глядя куда‑то вперёд, и смех был похож на перезвон колокольчиков. Видел её глаза – голубые, сияющие безоблачным счастьем. Она смеялась так широко и искренне, что в какой‑то момент, смутившись, прикрыла рот ладонью.

Мама.

Сердце сжалось от этого простого знания. Это была она.

А там, куда женщина смотрела, был мужчина – высокий и с гордой, длинной шеей. Он был молод и полон дикой энергии, выделывал какие‑то невероятные акробатические трюки – подпрыгивал, делал сальто, кувыркался в воздухе, и после каждого движения замирал, глядел на меня и корчил нелепую рожу. Этот вид совершенно не вязался с его мужественным лицом – тот веселился как ребёнок, и почувствовал, как волна его радости захлёстывает и меня. Я тоже смеялся, забыв обо всём на свете. Смеялся, глядя на него – на отца.

Затем мужчина остановился и перестал кривляться. Лицо стало серьёзным, но не строгим, а наполненным какой‑то глубокой нежностью.

Почувствовал, как женщина – мама – берёт меня на руки, и её тепло окутало с головой. Уткнулся носом ей в плечо, вдыхая родной запах – смесь полевых цветов, молока и солнечного света. Мужчина приближался, его шаги бесшумны на мягкой траве. Крупное лицо с острым носом и внимательными глазами оказалось рядом.

– Я чувствую, он будет воином, Лира, – сказал отец, обращаясь к матери. Голос уверенный, полный гордости и незыблемой силы. – Он станет великим охотником – попомни мои слова.

Я не вполне понимал, о чём тот говорит, но интонация и взгляд, в котором отцовская любовь смешивалась с абсолютной уверенностью, вселяли в невероятный трепет. Уже не смеялся, а во все глаза смотрел на этого могучего воина, который только что вёл себя, будто был моим личным шутом, и это доставляло ему искреннее удовольствие.

Затем мужчина поднёс тёплую ладонь к моей голове и ласково взъерошил волосы.

И тут всё изменилось.

Послышался ритмичный стук металла о металл – сперва тихий, тот нарастал, становясь всё громче и настойчивее, пока не превратился в бьющую по вискам дробь. Идиллия начала трескаться – женщина и мужчина встревоженно оглянулись в поисках источника чужеродного звука. Я тоже стал глядеть во все глаза и увидел…

Там, чуть дальше на поляне, у самой кромки хвойного леса, стоял другой мужчина. Огромный, он возвышался над наковальней (я не знал тогда, что это, но теперь знаю). Громила бил тяжёлым молотом по клинку, который держал в руке, и был мокрым от пота и чёрным от сажи. Хмурый мужик направил взгляд в нашу сторону, а в глазах мелькнуло неприкрытое омерзения или… что‑то другое. Сейчас, кажется, я могу определить это чувство – то была зависть.

А мужчиной был Гуннар, только моложе и сильнее, чем сейчас.

«Сейчас?» – мысль, пронзила пелену сна. – «То есть, это всё не по‑настоящему».

Как только подумал об этом, идиллия рухнула. Увидел дым, поднимающийся где‑то за рядами вековых деревьев – тот стремительно нарастал, превращаясь в клубящуюся стену. И вот уже деревья на моих глазах начали полыхать – весь лес объят огнём, и из рвущегося ада, с дикими воплями и безумными от ужаса глазами, стали выбегать звери. Животные неслись прямо на нас, сметая всё на своём пути. Они снесли Гуннара и его наковальню почти сразу, погребя под лавиной копыт и тел.

Там были вепри с горящей щетиной, волки с красными от отражённого пламени глазами, лоси, медведи – вся лесная живность неслась на нас.

Мне стало невыносимо страшно, я закричал и заплакал, вцепившись в маму.

И тогда отец посмотрел на меня – во взгляде не было страха, только бесконечная печаль и любовь. Мужчина смотрел так, будто прощался навсегда, затем вновь медленно поднял руку, собираясь коснуться моего лица. Я, захлёбываясь слезами, потянулся к нему своей маленькой, детской ручонкой…

И в тот миг, когда наши пальцы почти соприкоснулись, всё рассыпалось в безжизненный пепел.

Я очнулся.

Не в тёплой койке, а стоя посреди двора, под холодным дождём – рука вытянута вперёд и почти касалась чёрного Обелиска. Рунный камень был мокрым от влаги, тусклым и абсолютно неживым. Ни одна руна на нём не светилась. Моя рука мелко дрожала.

Я не понимал, как здесь оказался. Это прошлое? Повторение того унизительного дня? Или настоящее? Нахмурился, щурясь от ледяных капель, что стекали по лицу и затекали в глаза.

– Давай, – услышал вкрадчивый рокот где‑то справа от уха.– Камень готов вершить твою судьбу. Коснись его. Мы вновь увидим, есть ли у тебя дар, щенок, или ты так и остался пустышкой. Ну же?

Дыхание сбилось, стало частым и поверхностным, словно боялся сделать хоть один глубокий вдох. Непреодолимое желание коснуться камня и узнать судьбу было невыносимым. Но что‑то внутри, на самом дне сознания сопротивлялось. Страх, что камень вновь покажет пустоту, не хотел, чтобы унижение и боль повторились.

И тут меня пронзило. Чёрт возьми!

Я – не Кай!

Мысль как удар молнии. Я – не тот напуганный мальчик, чья судьба зависит от куска камня.

Я – не Кай!

Кто я? Я Дима – пожарный, спасатель, что попал сюда не по своей воле. Моя судьба была решена там, под горящими балками. Всё остальное – не моё.

Я – Дмитрий.

Повторять имя про себя, как заклинание против наваждения. На каждые возникшие чувство страха и желание коснуться камня и на каждую мысль о никчёмности отвечал одним: я – Дима.

Дыхание стало выравниваться, становиться глубже. Паника, сжимавшая грудь, отступила, сменившись трезвым анализом.

Меня проверяют, вновь подвели к камню. Но зачем? Почему? Я оказался в доме алхимика не случайно – лихорадка была не просто так. Этот сон, это видение… Что от меня хотят⁈

«Дыши, Дима. Дыши. Возьми контроль,» – приказал себе.

Сосредоточился, нащупывая внутри уголёк «внутреннего горна», ощущая Ци. Она была слабой, но была. Позволил энергии разлиться по телу, и волна тепла начала орошать продрогшие мышцы, согревая и одновременно сжигая остатки чужого страха.

Резко обернулся.

Ориан стоял под проливным дождём, но не был спокоен. Мужчина глядел на меня во все глаза, и практически не моргал. Смуглое лицо напряжено, в чёрных провалах глаз плескалась одержимость, да мужик и сам выглядел так, будто находился в лихорадочном припадке.

– Зачем я здесь⁈ – выкрикнул, и голос удивил меня самого.

Алхимик вздрогнул, словно от удара током, маска спокойствия треснула, и на лице отразилось изумление.

– Болотные духи, щегол, просто коснись камня, – низко пророкотал мужчина, вновь обретая зловещее спокойствие. Мужик шагнул ближе, и чёрные глаза впились в мои. – Коснись, если хочешь стать великим охотником, как твой отец. Или сгнить в безвестности, как твой пьяница‑кузнец. Что ты выбираешь? Славу или забвение?

– Зачем я здесь⁈ Почему сейчас⁈ – не унимался я. Голос окреп, в нём звенела сталь.

Вопросы явно начали раздражать Ориана – тот замер, глядя на меня несколько секунд. Капли дождя стекали по смуглому лицу, похожему на восковую маску.

– Люди видят, – наконец произнёс алхимик, чеканя каждое слово. – Слухи ползут по деревне. Нельзя скрывать Дар, если он есть – это может плохо кончиться, щенок. Без наставника талант сожрёт изнутри. Ты умрёшь в агонии, не справившись с собственной силой. Но чтобы это выяснить и дать тебе путь – нужно, чтобы Камень сказал своё слово. Коснись его. И если это правда – если в тебе есть хоть искра, сильнейшие люди Предела готовы будут стать твоими покровителями. Разве не об этом ты мечтал всю свою жалкую жизнь⁈

Слова были как яд, проникающий в душу. Убедительные и соблазнительные, падали в испуганное мальчишеское сердце, которое всё ещё билось где‑то внутри меня. Сильнейшие люди… Покровители…

Но перед глазами встала другая картина – не слава и не сила, а образ Гуннара и его слова: «… лично тебе голову откручу, если он помрёт». Я увидел пропахшую потом и углём кузницу, и внезапно место показалось не тюрьмой, а единственным настоящим домом. Тёплое чувство заполнило сознание.

– У меня уже есть наставник, –сказал так уверенно, что сам себе удивился. – Мой мастер.

Посмотрел на мужика спокойными глазами, стараясь вбить простую мысль, проверяя, доходит ли до него.

– Я не хочу быть охотником. Ясно вам? – сделал паузу, давая словам впитаться– Хочу быть кузнецом.

Мужчина смотрел на меня как на сумасшедшего, чья логика была ему недоступна. Отказаться от шанса на величие ради грязи и грохота кузницы? В его картине мира это было немыслимо.

– То есть, – угрожающе тихо спросил алхимик, – Ты отказываешься пройти ритуал?

– Уже проходил, – ответил спокойно, не отрывая от Ориана глаз. – И Камень сказал своё слово. Я – пустой.

– Это наведёт на тебя ещё больше подозрений, – прошипел мужчина, и его ярость обнажилась. – Тебя так просто не отпустят. Берегись, ублюдок.

На мгновение показалось, что черты мужика исказились, стали змеиными.

– Это вы со мной сделали? – спросил прямо в лоб. Холодный дождь и внутренний жар смешались в странное спокойствие. – Эта лихорадка была не случайна, да? Всё это – чтобы я попал к вам в руки?