Текст книги "Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время"

Автор книги: Владимир Кореняко

Соавторы: Хава Крис,Мая Абрамова,Татьяна Кузнецова,Владимир Дворниченко,Ольга Дашевская,Анна Мелюкова,Владимир Марковин,Валентина Козенкова,Марина Мошкова,Т. Мирошина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 59 страниц)

Памятники западного варианта кобанской культуры второй половины VII–IV в. до н. э. обнаружены в основном в прежних границах. Лишь северная граница варианта в отличие от первого этапа менее определенна. Сплошное распространение могильников кобанского типа середины I тысячелетия до н. э. четко фиксируется по правобережью среднего течения р. Кумы, слегка захватывая левый берег в районе г. Минеральные Воды и селения Новозаведенного. Севернее, на территории Ставропольской возвышенности, имелись отдельные памятники несомненно кобанской культуры (грунтовые могильники на горе Голубинка, близ селения Пелагиада, а у г. Буденновска – могильник и поселение оседлого типа). Но в целом картина заметно осложнена наличием здесь же (г. Ставрополь, хут. Красное Знамя, Обильное, Новозаведенное) курганных групп и культовых сооружений, которые интерпретируются как принадлежащие кочевнической культуре скифов VII и начала VI в. до н. э. (Иессен А.А., 1954, с. 119; Виноградов В.Б., 1972; Петренко В.Г., 1983, с. 44). Следует подчеркнуть тем не менее, что в материальной культуре вышеуказанных памятников выступают и некоторые черты местной позднекобанской культуры (Иессен А.А., 1940, с. 49; Козенкова В.И., 1981б, с. 31–32).

Наиболее известные памятники западного варианта конца VII–V в. до н. э. следующие: Заюковский, Гижгидский, Хабазский, Каменномостский на Малке, Этокский, Кисловодский, Белореченский 1, Султангорский 3, Клинярский, Березовский, Каррасский, Минераловодский, Кызылкалинский, Тамгацикский, Исправненский, Уллубаганалы 2 на р. Эшкакон, могильники бассейна р. Теберды и курганные группы близ селений Учкекен, Дружба, Таллык и Карабашево. Из поселений следует упомянуть Хабазское, Этокское, Перкальское, Провальское, Тамгацикское, Кисловодское и Зольский карьер. Керамика кобанского типа происходит из разрушенных курганов у г. Георгиевска и станицы Марьинской.

Погребальные сооружения западного варианта скифского периода еще более разнообразны, чем в ареале центральной группы. Наряду с традиционными каменными ящиками (табл. 106, Б, 2, 4) значительно возросло число простых грунтовых могил без каменного или какого-либо другого оформления (табл. 106, Б, 1), а также ям с булыжной обкладкой и каменной наброской сверху (табл. 106, Б, 3). Впервые зафиксированы сложные конструкции типа каменных оградок с несколькими погребальными камерами внутри и отмостками из плоских плит вокруг них (табл. 106, Б, 5). Сложные каменные гробницы под курганной насыпью отмечены как в предгорных (селение Учкекен), так и в высокогорных районах (селение Карабашево). В отдельных могильниках зафиксировано сочетание разнотипных сооружений.

В погребальном обычае по-прежнему оставались характерными индивидуальные, реже – парные трупоположения. Как исключение представлены погребения с трупосожжениями (Карабашево). Покойники погребались в скорченной позе, в большинстве могильников на левом (для женщин) или на правом (для мужчин) боку. Изредка в могильниках встречались не типичные для региона вытянутые погребения, ориентированные головой на запад. Как и на раннем этапе, ориентировка в каждом могильнике своя, но в целом наметилась тенденция к увеличению погребений с западной ориентировкой покойников. Локальную особенность ритуала представлял обычай помещения в могилу строго стандартного набора посуды: корчаги, миски, кружки, иногда вместо последней ставился круглодонный кубок.

Сохранился обычай положения в могилу заупокойной пищи и осыпания погребенного горячими углями. В ряде случаев имели место захоронения вместе с погребенным верхового коня (Каменномостское, Зольская, Учкекен, Султан-гора 3, Уллубаганалы 2).

В материальной культуре западного варианта позднего периода наряду с общими для всей этой эпохи чертами в конском снаряжении (табл. 103, Б, 5, 10), оружии (табл. 101, Б, 3, 11, 33), доспехе (табл. 101, Б, 22–24) имелись локальные особенности. В области вооружения это выражалось в длительном бытовании таких исконных форм, как бронзовые наконечники стрел – площики (табл. 101, Б, 19), кинжалы кавказских типов, но уже выполненные в железе (табл. 106, Б, 24–25), бронзово-железных клевцов, близких уральским (табл. 106, Б, 26) и железных втульчатых трехгранных наконечников стрел раннемеотского типа (табл. 106, Б, 22–23). В конском снаряжении – в бытовании особых форм зооморфных подвесок в виде конских головок (табл. 106, Б, 20) и конусовидных гладких колокольчиков (табл. 103, Б, 17). Уникальна находка бронзового навершия булавы из Подкумского могильника, повторявшего форму более ранних наверший из оленьего рога (табл. 106, Б, 28).

Украшения представлены бронзовыми булавками со стержневидными навершиями и цепочками (табл. 106, Б, 8), с навершиями в виде двух птиц и петли (табл. 102, Б, 3), бронзовыми и сурьмяными височными подвесками (табл. 106, Б, 15–16), бронзовыми узкими и спиральными браслетами (табл. 102, Б, 17–18), бляшками, бронзовыми перстнями со спиральными щитками (табл. 102, Б, 27). Близки центральнокобанским бронзовые цилиндрические ажурные подвески с петелькой (табл. 102, Б, 24) и привески в виде головок животных (табл. 102, Б, 13). Много мелких бронзовых цепочек, бляшек, привесок и пронизей ожерелья (табл. 106, Б, 13, 14, 17–19; 102, Б, 5, 12, 21–22, 39). Уникальна бронзовая копоушка с изображением двух птичек (табл. 102, Б, 4).

Фибулы не характерны для западного варианта. Они изредка встречались в бассейне Баксана (табл. 106, Б, 10) и Кисловодской котловине. Особо следует выделить комплекс узколокальных украшений V–IV вв. до н. э., специфичных только для памятников верховьев Кубани (Теберда и Уруп). Это бронзовые проволочные гривны (табл. 102, Б, 9), массивные пояса-цепи с привесками-пинцетами (табл. 106, Б, 12) и бронзовые фибулы крупных размеров оригинальной разновидности (табл. 106, Б, 9). Особенность последних состоит в том, что они близки фракийским образцам V–IV вв. до н. э. (Козенкова В.И., Ложкин М.Н., 1981, с. 199).

О контактах со степным миром в этот период свидетельствуют образцы вооружения, конского снаряжения и некоторые предметы, выполненные в художественном стиле, близком степнякам (табл. 106, Б, 21, 27; Виноградов В.Б., Рунич А.П., Михайлов Н.Н., 1976, с. 49).

Керамический стиль «кавказского гальштата» затронул и посуду западного варианта VII–VI вв. до н. э. Но вместе с тем в сосудах отчетливо прослеживаются и традиционные черты, свойственные более ранней керамике этого района. Особенно показательны в этом плане чернолощеные корчаги Каменномостского могильника (табл. 104, Б-1, 14). Типичны для всей группы небольшие орнаментированные кувшины, очень близкие центральнокобанским (табл. 104, Б-1, 3, 5), горшки открытых форм (табл. 104, Б-1, 9), миски (табл. 104, Б-1, 1, 6, 8), кружки (табл. 104, Б-1, 2, 10, 13), круглодонные кубки, в отличие от раннего времени почти без орнаментации (табл. 104, Б-1, 4). В Минераловодском могильнике встречались сосуды редких форм, например, пазы на поддоне (табл. 104, Б-1, 12). В Каменномостском могильнике зафиксирована смена корчаг с нарезным орнаментом большими грушевидными корчагами без орнамента (табл. 104, Б-1, 7). Последнее произошло примерно во второй половине VI в. до н. э. В одном из погребений вместе с такой корчагой найдено бронзовое зеркало ольвийского типа (табл. 102, Б-1, 15). В начале VI в. до н. э. наряду с геометрическим орнаментом на посуде был распространен орнамент в виде вдавлений и углубленных полосок и крестов. Ими украшали, как правило, небольшие, приземистые очень изящные кувшинчики (табл. 104, Б-1, 11). Эта форма доживает до рубежа V–IV вв. до н. э.

Эпизодически продолжали встречаться металлические чаши (табл. 105, Б-I, 1–2), близкие синхронным чашам из Тлийского могильника (Ковалевская В.Б., 1983, с. 24).

Восточный вариант позднекобанской культуры скифского периода представлен памятниками в основном в предгорной зоне северо-восточного Кавказа. На юге граница оставалась прежней. На севере она шла по правобережью Терека, на западе – по бассейну р. Ассы. Восточная граница в отличие от раннего периода скорее всего может быть обозначена по левобережью р. Аксай.

В пределах восточной группы памятники междуречья Хулхулау-Аксая выделяются определенным локальным своеобразием, что послужило поводом для отдельных исследователей (Марковин В.И., 1969; Виноградов В.Б., 1972) относить эти памятники к позднему этапу каякентско-хорочоевской культуры. Но имеются аргументы в пользу их восточнокобанской принадлежности (Козенкова В.И., 1978, с. 154 и сл.).

К раннескифскому времени относятся отдельные погребения Сержень-юртовского, Аллероевского, Нестеровского, Пседахского могильников и ряд материалов из слоев поселений (Верхненаурского, Правобережного, Нестеровского, Сержень-юртовского и др.). Но большинство известных памятников, в основном могильников, датируется серединой VI – рубежом V–IV вв. до н. э. (Нестеровский, Луговой, Урус-Мартановский, Новогрозненский, Исти-суйский, Аллероевский 1, Курен-беноевский, у крепости Воздвиженской). К этому же времени относятся и курганные могильники со смешанной культурой близ селений Алды, Кулары и Гойты. Их этнокультурная принадлежность неясна. Имеются высказывания в пользу скифской (Марковин В.И., 1965, с. 171 и сл.) и савроматской принадлежности (Виноградов В.Б., 1972). Местонахождение этих памятников таково, что они могли принадлежать как собственно кочевникам, так и кавказцам, подвергшимся влиянию степной скифской или савроматской культуры.

Могильные сооружения восточного варианта середины VII–IV в. до н. э. менее разнообразны, чем в других вариантах. Преобладают простые грунтовые ямы (табл. 106, В, 1), лишь изредка обложенные булыжником (Нестеровский, Луговой) или деревом (Луговой) и заложенные сверху выкладками из двух-шести рядов булыжника (Пседахский, Луговой, Аллероевский 1). Каменные ящики из крупных камней (табл. 106, В, 3) имели место только в контактной зоне с культурами Дагестана (Куренбеной, Аллерой).

Заметное место занимают курганы с захоронениями на древнем горизонте (Нестеровский, Урус-Мартановский). Изредка отмечены грунтовые могилы и подкурганные захоронения с каменными кругами-кромлехами (Нестеровский, Луговой, Старые Атаги).

Погребальный ритуал сохраняет много традиционного (Козенкова В.И., 1977). Как и раньше, основным обрядом было трупоположение в скорченной позе на боку (табл. 106, В, 2). Наряду с сильно скорченными скелетами зафиксированы слабо скорченные и вытянутые (табл. 106, В, 4), иногда со скрещенными ногами. Преобладали погребения на правом боку независимо от пола погребенного. Ориентировка покойников, как и в ранней группе, самая разнообразная, но с преобладанием одного направления в пределах могильника. В целом для середины VII–IV в. до н. э. заметно увеличение южной ориентировки. Вытянутые погребения в разных могильниках не имели устойчивого направления, но только среди них отмечены захоронения головой на запад. Большинство погребений этого периода индивидуальные, лишь изредка встречены парные и совсем редко – коллективные (Аллероевский 1, Курен-беной). В погребальном ритуале отмечены черты ранее не известные: засыпка дна могилы галькой или мелом, кучки мелких камней около покойника. По-прежнему довольно часты находки углей в засыпи могилы и около костей погребенного. Изредка в могилу положены кусочки охры – имитация священного огня, каменные плитки-жертвенники, напутственная мясная пища. В одной из могил Урус-мартановского могильника вместе с покойником была захоронена собака.

О сохранении обычая погребения коней напоминают находки в могилах предметов конского снаряжения: железные удила и псалии, бронзовые бляхи и колокольчики.

Комплекс предметов восточной позднекобанской группы, так же, как и в других районах, состоит из традиционных типов и из новых вещей, составлявших локальную специфику варианта на позднем этапе (табл. 106, В, 1-20).

Теперь большинство предметов вооружения железные. Из местных типов дальнейшее развитие получили наконечники стрел – площики (табл. 101, Б, 20–21), топоры (табл. 101, Б, 14), наконечники копий (табл. 101, Б, 5) и кинжалы (табл. 106, В, 20). Вместе с ними употреблялось оружие, изготовленное местными мастерами по степным образцам: кинжалы-акинаки (табл. 101, Б, 36–37), боевые ножи. Уникальна бронзовая секира рубежа VI–V вв. до н. э. (табл. 106, В, 19) с изображением головы барса в скифо-сибирском зверином стиле, найденная в одном из погребений Новогрозненского могильника (Виноградов В.Б., 1974, с. 258 и сл.).

Орудия труда представлены железными малого размера ножами (табл. 101, Б, 1–2), железными серпами, точильными брусками (табл. 101, Б, 4) и разнообразными пряслицами (табл. 106, В, 5–6). Последние встречаются в могилах по 2–4 экз.

Замечательны украшения восточных кобанцев. Многие из них представляют подлинно художественные шедевры своеобразного искусства древних мастеров – бронзолитейщиков и ювелиров. Из традиционных типов продолжали изготовлять бронзовые височные подвески, близкие центральнокобанским (табл. 102, Б, 32–33), бронзовые перстни (табл. 102, Б, 27, 28), витые гривны с уплощенными орнаментированными концами, иногда с очковидной привеской (табл. 102, Б, 8), бронзовые и железные булавки с треугольными навершиями (табл. 106, В, 10), выпуклые бляхи со спиральным орнаментом (табл. 102, Б, 6), бронзовые поясные пряжки (табл. 102, Б, 44) и пластинчатые орнаментированные пояса (табл. 102, Б, 49), бронзовые многовитковые и массивные браслеты (табл. 102, Б, 18–19), колокольчики-подвески и привески ожерелья (табл. 102, Б, 11). В большинстве украшения представляли собой дальнейшее развитие древних образцов. Но некоторые изделия оригинальны и не имели прототипов среди более ранних местных форм. Таковы биконические (табл. 102, Б, 34, 36; 106, В, 11) и конусовидные (табл. 106, В, 12) серьги, двуовальные бронзовые бляхи (табл. 106, В, 7), железные ромбической формы обоймицы (табл. 106, В, 9), бронзовые поясные пряжки со спиралями и такие же бляшки (табл. 106, В, 13), бронзовые пластинчатые поясные пряжки с кругами (табл. 102, Б, 47), пояса-цепи с подвесными колокольчиками (табл. 102, Б, 48), массивные бронзовые птицеобразные бляхи с изображением хищников (табл. 106, В, 14), огромные бронзовые фибулы с подвесками (табл. 106, В, 15), бронзовые крючки в зверином стиле (табл. 106, В, 8), крупные стеклянные глазчатые (табл. 102, Б, 37) и антропоморфные бусы, булавовидные пронизи (табл. 102, Б, 23). Многие из перечисленных украшений встречены только в ареале восточного варианта (табл. 102, В, 7-15).

Так же, как и в других районах, в изобразительном искусстве восточного варианта середины I тысячелетия до н. э. ощутимо влияние культуры кочевников (табл. 106, В, 16–18), причем более савроматской, чем скифской (Виноградов В.Б., 1976, с. 147 сл.).

В погребениях конца VII–IV в. до н. э. заметно сократилось по сравнению с ранним временем число сосудов в могилах. Для погребального комплекса теперь обычен постоянный керамический набор: корчага, кувшин с ручкой, миска и кружка. Многие признаки связывают посуду середины I тысячелетия до н. э. с более ранней (приземистые формы, грубое тесто, налепной орнамент), но в целом формы видоизменяются. Характерны большие корчаги (табл. 104, В-I, 11), средних размеров кувшины с ручками и без ручек (табл. 104, В-I, 2), горшки баночной формы (табл. 104, В-I, 1, 10), сосуды с шаровидным туловом и узким устьем (табл. 104, В-I, 12), ребристые открытые миски (табл. 104, В-I, 6–7), кружки (табл. 104, В-I, 3, 4). В некоторых восточнокобанских памятниках отмечено существование специфических форм посуды, характерных лишь для узкой территории в пределах ареала. Таковыми, например, в междуречье Аксая-Хулхулау были усеченно-конические плошки (табл. 104, В-I, 8), а в западных памятниках ареала – двойные сосудики (табл. 104, В-I, 9) и миски с нарезным орнаментом (табл. 104, В-I, 5), аналогичные бытовавшим на территории центрального и западного вариантов.

Металлическая посуда в памятниках середины I тысячелетия до н. э. на территории восточной группы неизвестна.

Таким образом, кобанская археологическая культура предстает на всех этапах развития как культура автохтонного прочно оседлого населения горных ущелий, долин и предгорий центрального Кавказа, в основном северного склона Большого Кавказского хребта. Автохтонность кобанской культуры выступает не как механическое повторение застывших форм и явлений, а как диалектический процесс смешения и контактов, поглощения и органического включения родственных и чужеродных элементов при сохранении комплекса компонентов, подтверждающих наличие древнего не только хозяйственно-культурного, но и этнического ядра (Козенкова В.И., 1981а, с. 48 и сл.).

Механизм сложения кобанской культуры – одна из сложнейших и неразработанных сторон проблематики. Высказаны самые различные точки зрения. Ж. де Морган, М. Гёрнес считали, что кобанская культура была в готовом виде принесена народом-металлургом из среднего Подунавья. Русские исследователи (А.С. Уваров, П.С. Уварова, В.И. Долбежев и др.) отстаивали местное ее происхождение. Эта точка зрения поддержана археологами советского периода. Во многом она получила подтверждение новыми данными. Некоторые исследователи, в основном грузинские, считают, что она произошла от колхидской культуры западной Грузии. А.А. Иессен и Е.И. Крупнов видели в ней северокавказские корни. В настоящее время наука располагает данными, свидетельствующими о многокомпонентности и двуцентричности (южно– и северокавказской) сложения культуры, но многое в ее облике остается неясным. Одна из загадок, не получивших удовлетворительного разрешения – близость и безусловное родство ряда категорий кобанских бронзовых предметов с однородными предметами Средней Европы эпохи поздней бронзы, главным образом бассейна Дуная. Типолого-хронологические сопоставления кавказских и среднедунайских археологических материалов предпринимались неоднократно (Ф. Байерн, Р. Вирхов, Е. Шантр, П.С. Уварова, Ф. Ганчар, A.А. Иессен, Е.И. Крупнов. А.И. Тереножкин, Ш. Галлус, Т. Хорват, М. Пардуц, Д. Газдапустаи, B. Подборский, Г. Коссак и др.). Следует, однако, признать, что в настоящее время почти не осталось сторонников прямых сопоставлений древних культур обеих областей.

Благодаря новым данным из Сержень-юртовского могильника и поселения, Бамутского поселения, могильника у селения Терезе оказалось возможным более прочно и доказательно включить кобанскую культуру в систему общеевропейской хронологической периодизации. Выявляется роль центральноевропейских материалов в сложении некоторых компонентов кобанской культуры на ранних стадиях ее формирования. Проясняется активное посредничество очагов металлообработки срубной культуры позднесабатиновского и раннебелозерского времени в поддержании связей между двумя областями (Козенкова В.И., 1982а, с. 28–31).

Господствующим типом хозяйства в ареале кобанской культуры было скотоводство специфической формы, обусловленной вертикальной зональностью Кавказского региона, в сочетании с земледелием разной формы в горах и предгорьях. Для горных районов характерен отгонный тип животноводства с постоянно действующим циклом сезонного перегона скота из высокогорий в предгорные равнины и обратно. Стадо состояло преимущественно из овец, мелкого рогатого скота и лошадей. В предгорьях сформировался так называемый придомный тип скотоводства с преобладанием домашних свиней и крупного рогатого скота. Преобладание в стаде крупного рогатого скота – источника тягловой силы – свидетельствует о пашенном земледелии в предгорной зоне (Крупнов Е.И., 1960, с. 314; Дударев С.Л., 1979, с. 8). Глубокая по сравнению с мотыжным рыхлением вспашка земли создавала условия для дальнейшей культивации и направленного отбора в более значительном объеме хорошо известных с глубокой древности видов злаков – мягкой и твердой пшеницы, проса-магары, нескольких сортов ячменя. Зерна таких злаков обнаружены в слое начала I тысячелетия до н. э. Сержень-юртовского поселения и в погребениях первой половины I тысячелетия до н. э. Исправненского могильника. Открытие вместе с культурными сортами некоторых видов сорняков свидетельствует, по мнению палеоботаников, о длительности использования пашни, что также подтверждает наличие именно пашенного земледелия. Увеличение объема урожая, обусловленное более прогрессивной формой землепользования в предгорьях, требовало усовершенствования и количественного роста орудий жатвы. Потому не случайны многочисленные находки металлических серпов, бронзовых и железных, как в слоях раннекобанских поселений, так и в одновременных им кладах западного варианта.

Предполагаются зачатки пашенного земледелия и в нагорных районах Северного Кавказа (Крупнов Е.И., 1960, с. 313).

Развитие скотоводства и, в частности, увеличение в нем доли коневодства, трудоемкость горного земледелия, но вместе с тем прогресс в накоплении прибавочного продукта, а также демографическая нестабильность явились действенными стимуляторами дальнейшего освоения наиболее благоприятных для обитания высокогорных долин и плоскогорий.

Общее развитие и рост производительных сил в конце II – начале I тысячелетия до н. э. проявились также в расцвете металлообработки. Археологические источники говорят о высоком уровне технологии и техники обработки бронзы, сурьмы, серебра.

Изящные и причудливые формы украшений и оружия демонстрируют не только высокоразвитый эстетический вкус древних кобанских мастеров, но и глубокое знание ими многих разнообразных приемов ковки, литья, обработки и орнаментации поверхности изделий. Спектральный анализ бронз показывает виртуозное владение всей гаммой металлургической рецептуры. Господствующими уже на ранних ступенях развития культуры были высокооловянистые бронзы, хотя продолжали в отдельных мастерских использовать традиционные мышьяковистые сплавы (Сержень-юрт). Для этого периода предполагается использование полиметаллических руд местных месторождений (Черных Е.Н., 1966, с. 80–82). Богатые технологические навыки в свою очередь явились одной из предпосылок раннего знакомства северокавказских металлургов с железом (инкрустация по бронзе, изготовление миниатюрных ножей).

Развитие металлургии железа происходило в разных районах Кавказа неравномерно. Широкое освоение его племенами кобанской культуры началось первоначально, видимо, на южном склоне под влиянием закавказских металлургических центров примерно в конце X – начале IX в. до н. э. и несколько позднее – на северном склоне, в ареале центрального и западного вариантов (Вознесенская Г.А., 1975, с. 91). С VIII в. до н. э. можно бесспорно предполагать овладение мастерством изготовления широкого ассортимента железных предметов, а с конца VII – массовый переход к использованию железа (Дударев С.Л., 1983). На северо-востоке, в ареале восточной группы, местное массовое производство железных изделий документируется в первой половине VI в. до н. э. Металлографические исследования показали, что кобанские кузнецы использовали разные сорта черного металла – от чистого железа до высокоуглеродистой стали. Они были знакомы с несколькими способами получения стали, самым древним из которых была цементация поверхности готового изделия. Успешно применялись такие передовые и прогрессивные для столь древнего периода приемы, как кузнечная сварка, разнообразная термообработка железных изделий (Терехова Н.Н., 1983, с. 110 сл.). Особенно заметный прогресс железной металлургии в районах центрального Кавказа в VII–VI вв. до н. э. связан не только с общим развитием производственной базы местных племен, но и со скифскими походами в страны Переднего Востока. Они явились своего рода стимулятором, способствующим более быстрому становлению местной металлургии железа и ускоренному освоению производства особо необходимых предметов, в первую очередь железного оружия новейших образцов.

Активные передвижения в Предкавказье кочевых племен (киммерийцев, скифов, савроматов) создавали постоянно конфликтные ситуации в местах соприкосновения двух хозяйственных укладов: горного, преимущественного оседлого, и степного – кочевого. Стремление степняков расширить к югу пределы перекочевок и попытки захватить равнинные участки в предгорьях и на высоких предгорных плато приводили к деформации режима скотоводческого цикла альпийского хозяйства, что вынуждало горцев военным путем отстаивать традиционно очерченные границы жизненно важных зимних пастбищ. Выразительное свидетельство этому – массовые находки и исключительное разнообразие оружия в слоях поселений и особенно в могильниках на территории распространения кобанской культуры.

Жизнь местного населения протекала в поселках открытого типа, иногда расположенных на естественно укрепленных возвышенностях (Сержень-юртовское поселение в Чечено-Ингушетии, поселение на Крестовой горе в Кисловодске, Яснополянское поселение близ Ессентуков) и даже на отвесных скалах (Верхнебаксанское поселение в Кабардино-Балкарии).

Жилища сооружались наземные с использованием камня и плетеного деревянного каркаса с глиняной обмазкой стен. Поселок застраивался группами домов овальной и прямоугольной формы. Строения размещались компактно, примыкая стенами-друг к другу (Змейское поселение в Северной Осетии, Сержень-юртовское и Бамутское в Чечено-Ингушетии, Уллубаганалы 2 в Карачаево-Черкесии). На отдельных поселениях прослежены следы планировки в виде кварталов, разделенных узкими улочками, изредка вымощенными булыжниками (Сержень-юрт). Определенное место занимал культовый дом-святилище (Сержень-юрт, Змейское). Строения, как правило, состояли из двух отделений: жилого и хозяйственного. В жилом размещались очаг, место для растирания зерна, домашний жертвенник (Бамут, Сержень-юрт, Змейское, Уллубаганалы 2). В хозяйственной половине, например, в Сержень-юртовском поселении, занимались домашними производствами: косторезным, камнеделательным, гончарным.

Особо выделены на поселениях строения, связанные с занятиями металлообработкой (Сержень-юрт). В них обнаружены остатки печей для плавки бронзы, орудия труда бронзолитейного и ювелирного дела и бронзовые предметы-полуфабрикаты. Выделение металлообрабатывающего комплекса указывает на определенную специализацию домашнего ремесла. Но труд металлурга-литейщика еще не отделился от труда кузнеца-ювелира.

Племена кобанской культуры к первым векам I тысячелетия до н. э. в социальном отношении находились на стадии разложения первобытно-общинного строя и формирования военной демократии.

Особо следует подчеркнуть посредническую роль населения западного варианта в развитии натурального обмена и в укреплении регулярных торговых связей Северного Кавказа с Восточной Европой, обусловленную географическим положением этой группы. Общепринято мнение А.А. Иессена, что именно племена северо-западного Кавказа (как кобанцы, так и их соседи среднего Прикубанья) способствовали проникновению в горные районы и дальше на северо-восточный Кавказ выразительных предметов из Восточной и Центральной Европы (наконечников копий и конской узды так называемого трансильванского типа, ножей, кельтов, кинжалов срубного типа). В свою очередь благодаря носителям кобанской культуры далеко на западе, в средней и Юго-Восточной Европе, в Северном Причерноморье, в нижнем Подонье и в Поволжье, находят в памятниках совершенно других культур предметы конца II – начала I тысячелетия до н. э. несомненно северокавказского происхождения (боевые топоры кобанского типа, бронзовые сосуды с зооморфными ручками, биметаллические кинжалы, двукольчатые удила, украшения и даже глиняные сосуды).

В ареале западного варианта кобанской культуры (особенно в пределах Кисловодско-Пятигорского региона) в могильниках обнаружено подавляющее большинство предметов конского снаряжения и оружия таких форм, которые были характерны и для культуры степных кочевых племен VIII–VII вв. до н. э. Последнее обстоятельство позволило некоторым исследователям (А.И. Тереножкин, В.Б. Виноградов) говорить о степном происхождении этих предметов и о принадлежности их культуре древних всадников степей – киммерийцев. Не исключено и другое решение проблемы, высказанное ранее А.А. Иессеном и поддержанное Е.И. Крупновым, Н.В. Анфимовым, В.Г. Котовичем, В.И. Козенковой и другими историками: основным центром их производства и, возможно, происхождения был Северный Кавказ.

Не отрицая близких контактов киммерийцев и скифов с населением Северного Кавказа, большинство кавказоведов тем не менее не переоценивали глубину и значение этих контактов.

Втягивание племен Северного Кавказа в орбиту интенсивных межплеменных связей явилось одной из причин заметных изменений внутри родо-племенного общества. Наряду с имущественной дифференциацией и накоплением частной собственности шло оформление социальных групп и закрепление их иерархической соподчиненности друг другу. Имущественно обособляется патриархальная семья.

Участие дружин северокавказцев в военных союзах привело к большей связанности населения по обе стороны Большого Кавказского хребта между собой и более южными соседями вплоть до Передней Азии. В памятниках горного Кавказа неоднократно встречены ассирийские, урартские и греческие шлемы (Дигория, Карачай), бронзовые кинжалы луристанского типа (Южная и Северная Осетия), кинжалы кахетинского типа (Чечено-Ингушетия), топоры западнокавказского типа (Северная Осетия, Кабардино-Балкария), конская узда средиземноморского типа, пиксиды, близкие малоазийским и балканским (Северная Осетия). В свою очередь характерные кобанские изделия известны в закавказских культурах конца II – начала I тысячелетия до н. э. (Самтавро, Лечхум, Банисхеви, Хртноц, Астхиблур, Мусиери, Варташен и др.).

Бурная эпоха военной демократии – это период не только грабительских походов, но и проявление личного героизма северокавказских воинов. Именно к этому времени относится зарождение общекавказских циклов народных сказаний об особой мужской доблести, положивших начало оформлению знаменитого нартского эпоса (Кузнецов В.А., 1980). Не позднее скифского периода определяется обогащение этих сказаний иранским компонентом (Абаев В.И., 1949).

Верования и духовный мир носителей кобанской культуры соответствовали общему уровню развития патриархально-родового строя. Различные культы, связанные с одухотворением сил природы, – культ плодородия, поклонение предкам и духам – покровителям земледелия, скотоводства, ремесел и охоты – отчетливо угадываются в остатках древних святилищ (Змейское и Сержень-юртовское поселения), в домашних жертвенниках с остатками костей жертвенных животных, в предметах со следами имитационной магии, в заупокойных тризнах и в огневом ритуале при погребениях.