Текст книги "Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время"

Автор книги: Владимир Кореняко

Соавторы: Хава Крис,Мая Абрамова,Татьяна Кузнецова,Владимир Дворниченко,Ольга Дашевская,Анна Мелюкова,Владимир Марковин,Валентина Козенкова,Марина Мошкова,Т. Мирошина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 59 страниц)

В конской упряжи преобладают двучленные железные удила с колесовидными и стержневидными псалиями. Из орудий встречены серпы и «серпы-крюки» (возможно, боевые серпы), мотыгообразные орудия, оселки, ножи (табл. 93, 2), кресала, пряслица, иглы, ножницы. Необычны находки обломков жерновов в Краснодарском могильнике на Почтовой улице. Из предметов туалета и украшений типичны разнообразные фибулы (табл. 93, 72, 74, 75), зеркала-подвески (табл. 93, 54, 64), браслеты с шишечками на концах (табл. 93, 68), спиральные и проволочные, перстни со спиральными щитками и разнообразные бусы и подвески, среди которых выделяются изделия из египетского фаянса.

Хозяйство и общественный строй меотов.

Основой хозяйства меотов являлось земледелие (Анфимов Н.В., 1951а). Нужды отрасли определяли плотность заселения и размеры поселений. Правобережье Кубани в этом отношении было наиболее благоприятным, так как простирающаяся к северу степь давала почти неограниченную возможность увеличения размеров пашни. Земледелие оказывало, по-видимому, прямое влияние на взаимоотношения с Боспором, на экономические связи с ним. В IV–III вв. до н. э., особенно в IV в. до н. э., меоты, вероятно, производили наибольшее количество товарного хлеба, что обусловило интенсивный импорт греческих товаров именно в IV в. до н. э. Позднее в связи со стремительным ростом населения количество товарного хлеба сокращается, что ведет и к сокращению импорта. Только на поселениях дельты Дона продолжается активное участие меотов в экономической жизни Боспора (Каменецкий И.С., 1974). Материальными свидетельствами занятия земледелием являются находки серпов в могилах и на поселениях, квадратных зернотерок и круглых жерновов на поселениях, а также зерен. Судя по последним возделывались мягкая пшеница, ячмень (Якубцинер М.М., 1956), рожь, полба, просо, чечевица мелкосеменная, из технических культур – лен (Каменецкий И.С., 1974).

Второе место в хозяйстве меотов принадлежало скотоводству, без которого земледелие было бы невозможно: оно давало тягловую силу и удобрения, кроме того, мясо, молоко, шкуры и шерсть. Наконец, коневодство поставляло боевых коней и коней для передвижения. Судя по находкам костей на городищах и частично в могилах в пищу шло мясо коров, свиней, овец, коз, лошадей и, возможно, собак. Отмечается, что с течением времени доля свиноводства падает, а овцеводства возрастает. Положение в могилы на всем протяжении истории меотов верховых коней со сбруей указывает не только на их важную роль в жизни населения, но и на то, что они в известной мере являлись мерилом богатства. Именно этим обстоятельством объясняется положение в могилы по нескольку коней (например, семь коней в погребении 1 могильника Лебеди III и десятки коней в богатых курганных погребениях). Роль охоты как источника мяса была минимальной. Вероятно, она могла служить источником получения пушнины и имела в основном спортивное значение.

Рыболовство было распространено широко. Повсеместно на городищах мы встречаем грузила для сетей. На донских городищах, кроме сетевых грузил, находят грузила для неводов, сделанные из ручек амфор. Рыболовный крючок для меотских памятников – явление редкое. О рыболовстве свидетельствуют также находки костей и чешуи рыб. Пока не очень ясны причины, но на кубанских городищах они встречаются в небольших количествах, в то время как на Дону составляют целые прослойки в культурном слое. На Подазовском городище найдена рыбозасолочная яма. Дон изобиловал рыбой: ловили сома, стерлядь, севрюгу, белугу, осетра, сазана и судака. Кубань была менее благоприятна для рыболовства ввиду сильного течения, но в дельте, в приазовских плавнях, не удобных для земледелия, рыболовство играло, вероятно, большую роль.

Существенное значение имело ремесло, обеспечивавшее не только внутренние потребности, но и экспорт. Наиболее известно производство сероглиняной керамики, проникавшей в предгорья и далеко в степь вплоть до Поволжья и даже Казахстана. Керамика, думается, не была единственной статьей вывоза. Для позднего периода можно предполагать на Кубани изготовление зеркал-подвесок и фибул.

Торговля металлом представляла сложную картину. По данным спектрального анализа, в скифское время (VI–IV вв. до н. э.) на Кубани северокавказское сырье составляло 60 %, импорт с востока – 34, импорт с запада – 6 % (Барцева Т.Б., 1981, с. 93). В рассмотренных нами районах расселения меотов месторождений меди нет (есть болотное железо). Значит, меоты должны были работать полностью на привозном сырье. Основную долю они могли получать либо от южных соседей, либо от племен кобанской культуры. Восточный металл шел, вероятно, через сарматов.

Существенную роль в жизни меотского общества играла торговля. Следует различать два направления связей – с Боспором и степью. В торговле с Боспором меоты выступали как менее развитый партнер, вывозя преимущественно сырье – хлеб, продукты животноводства. Не исключено, что статьей вывоза были и рабы, даже свои соплеменники (Блаватский В.Д., 1969б). Как своеобразный вывоз можно рассматривать использование воинов-меотов в качестве наемников в боспорском войске. Греки же ввозили: тонкую лаковую посуду, стекло, ювелирные изделия, в массовом масштабе – украшения (бусы, перстни-печатки, зеркала, вино), вероятно, также ткани, благовония и т. п., т. е. предметы роскоши. Существовали и более рядовые статьи ввоза – продукты производства боспорских мастерских. Не исключено, что поставлялись обыкновенные украшения из бронзы, но выделить их обычными методами трудно. Из орудий труда мы можем говорить только о ввозе квадратных зернотерок, но и они впоследствии могли производиться на месте.

В торговле со степью, с сираками и другими сарматскими племенами меоты уже выступали в роли старших партнеров, ибо уровень их ремесла был значительно выше. Мы не имеем никаких материальных свидетельств собственно сарматского импорта (торговля медью для сарматов была, вероятно, транзитной). Меоты заимствовали типы сарматского оружия, но вряд ли сарматы были в состоянии сколько-нибудь широко снабжать им многочисленные меотские племена. Более вероятно обратное. Кочевники могли поставлять скорее всего продукты скотоводства – собственно скот, кожи, сыры, масло, шерсть, шерстяные ткани.

Наконец, нельзя исключить транзитную торговлю и для меотов. Они могли вместе со своей керамикой распространять и греческую продукцию.

О социальном устройстве по археологическим материалам всегда судить трудно. Мы можем, очевидно, принять за исходное, что в начале своей истории меоты находились на стадии родо-племенного строя. Об этом свидетельствует, в частности, деление на локальные группы, проявляющееся и в материальной культуре. Вероятно, намеченные группы соответствуют племенам. Первоначально они были не очень велики, но потом, в результате естественного прироста, достигли значительных размеров. Приближенные расчеты для Усть-Лабинской группы показывают, что племя во II–III вв. н. э. могло насчитывать уже десятки тысяч человек и внутренняя структура такого племени, естественно, должна была претерпеть значительные изменения. Первоначально поселения представляли, очевидно, родовые поселки. В них должны были жить группы от нескольких десятков до сотни человек, что вполне согласуется с нашими представлениями о численности рода. А племя в момент появления на Кубани могло насчитывать от нескольких сотен до тысячи человек. К концу меотской истории мы застаем большие меотские поселения. В некоторых из них должно было проживать по нескольку тысяч человек. Род мог сохраняться и в этих условиях, но такое поселение уже явно не было родовым. Соответственно и управление им уже не могло осуществляться родовыми институтами – должна была возникнуть какая-то надродовая или внеродовая администрация. Она могла как угодно маскироваться под старые родовые институты, но она была уже качественно иной, по существу не родовой, а территориальной, как и сама община. То же касается и племенной организации. Во главе многотысячного «племени» должно было стоять уже качественно иное «правительство», чем прежде. Этот процесс ускорялся, вероятно, тем обстоятельством, что с VI в. до н. э. меотские племена вступили в тесный контакт с греческими колониями, а с IV в. до н. э. были включены в состав Боспорского рабовладельческого государства. Надо учитывать, что еще до появления греков местное меотское население проделало большой путь в сторону разложения родового строя, ибо в Прикубанье уже в эпоху бронзы наблюдается значительное имущественное расслоение. В протомеотских памятниках, как мы их сейчас знаем, нет существенной дифференциации, но, думаю, это объясняется в основном уровнем наших знаний. В VI–IV вв. до н. э. развитие зашло уже так далеко, что единство вождей и рядовых членов племени не должно было восприниматься как обязательное условие. Это положение было вскоре поддержано всей мощью Боспора. Выделяются знать младших рангов, помогавшая вождю в управлении или управлявшая бывшими родовыми поселками, дружинники, профессиональные воины-всадники. Таким образом, меоты в силу внутреннего развития в IV в. до н. э. были готовы к переходу на государственную (не племенную) структуру. Этим, видимо, и объясняется относительная легкость подчинения их Боспору. Если говорить коротко, то для Прикубанья положение представляется следующим образом: сохранив остатки родо-племенной организации, меоты оказались включенными в состав рабовладельческого государства. Конечно, надо учитывать, что по мере удаления от границ Боспора ситуация изменялась.

И еще одно обстоятельство. Мы старались показать, что локальные группы обладают устойчивостью, что возникшее вначале деление сохраняется в течение многих веков. Это справедливо для Краснодарской и более восточных групп, для оседлого земледельческого населения. Но у границ Боспора происходят все время какие-то передвижения. Мы знаем из письменных источников о двойном переселении язаматов (Каменецкий И.С., 1971а), что как будто подтверждается возникновением и исчезновением поселений на р. Кирпили и возникновением их на Дону. Из тех же источников мы знаем о неких аспургианах, появившихся и исчезнувших. Памятники на предполагаемой земле дандариев совсем не подтверждают непрерывность развития. Причины, заставлявшие земледельческое население менять место обитания, должны были быть очень значительны. Соседство этих «движущихся» племен именно у границ Боспора говорит, по-видимому, о значительной роли верховной власти – племенной или государственной, настолько сильной, что она могла преодолеть инерцию оседлости. Сказанное нами говорит и в пользу того, что родо-племенной строй у меотов уже клонился к закату.

Сираки[7]7
  При написании данного раздела использованы материалы дипломной работы Е.А. Бегловой «Впускные погребения правобережья Кубани IV в. до н. э. – I в. н. э. (о культурной и этнической принадлежности)», защищенной в МГУ в 1982 г.


[Закрыть]

В степях к северу от Кубани раскопки начались только в последние десятилетия, но уже давно известно, что там обитало сарматское племя сираков.

Относительно границ расселения сираков существуют разные точки зрения. Так, В.Б. Виноградов считает, что они распространялись далеко на юго-восток, до Терско-Сунженского междуречья (1963, 1965, 1966). Его точка зрения другими исследователями не признается (Гаглоев Ю.С., 1964а; Каменецкий И.С., 1965а; Гаглойти Ю.С., 1966). Некоторые ученые считают сиракскими памятники Зубовско-Воздвиженской группы (Смирнов К.Ф., 1952б; Виноградов В.Б., 1965; Каменецкий И.С., 1965а), помещая сираков в междуречье Лабы и Кубани. Напомним, что Ю.М. Десятчиков (1980) тоже локализует замок сиракского царя Арифарна на левобережье Кубани, отождествляя его с Краснобатарейным городищем, но уже не в среднем, а в нижнем течении Кубани. При всех указанных разногласиях никогда не подвергался сомнению тот факт, что степи между Азовским морем, Доном, Манычем и Кубанью длительное время были населены сираками.

По-видимому, сейчас никто не поддерживает гипотезу о формировании савроматов в восточном Приазовье и, следовательно, об автохтонном развитии сираков (Мацулевич Л.А., 1947). Появление савроматов на северо-западном Кавказе исследователи относят к разному времени. Н.В. Анфимов считал возможным их пребывание в Приазовье в конце VII в. до н. э. (1951б, с. 204 сл.). К.Ф. Смирнов (1952б) предполагал присутствие в этих районах савроматов в V–IV вв. до н. э., а появление собственно сираков относил ко второй половине IV в. до н. э. Аналогичной точки зрения придерживается и Ю.М. Десятчиков (1973б). Прямых подтверждений последней даты археологи не имели и основывались на косвенных соображениях, среди которых славным, пожалуй, являлось то, что сираки должны были отделиться от основной массы савроматов до замены у них западной ориентировки погребенных на южную.

В последнее время в связи со строительством оросительных систем на территории обитания сираков развернулись широкие археологические работы, которые сосредоточились преимущественно вдоль Кубани и около Азовского побережья, минуя пока основную степную территорию. Это создает затруднения для определения сиракской принадлежности памятников, так как в Приазовье предполагаемые сиракские погребения оказываются в ближайшем соседстве с меотскими часто синхронными памятниками, а в Прикубанье они так близко подходят к Кубани, что оказываются на сельскохозяйственной территории меотов. Несомненно сиракскими (уже только в силу их местоположения) мы можем считать памятники Брюховецкого р-на, курганы около городов Тимашевска и Кореновска. Остальные погребения относятся к сиракам по признаку захоронения в кургане, не связанном непосредственно с каким-либо меотским поселением.

В настоящее время раскопано приблизительно от 200 до 300 сиракских погребений, но опубликовано только 11 погребений Ново-Титоровского могильника (Козенкова В.И., 1980) и одно разрушенное строителями погребение из г. Кореновска (Анфимов Н.В., 1955а). Об остальных в лучшем случае имеются упоминания или краткие сведения в «Археологических открытиях». Наиболее многочисленные погребения исследованы экспедициями В.С. Бочкарева в Брюховецком р-не (Бочкарев В.С. и др., 1979; Бочкарев В.С., Резепкин А.Д., 1980) и В.А. Сафронова на Понуро-Калининской и Краснодарской оросительных системах, около станицы Роговской (Сафронов В.А., Марченко И.И., Николаева Н.А., 1980; Сафронов В.А., 1983).

Почти все известные ныне погребения укладываются в IV в. до н. э. – I в. н. э., и этим как будто подтверждается предположение о времени появления сираков в IV в. до н. э. Вместе с тем следует иметь в виду, что основная масса погребений приходится на III–II вв. до н. э. и сравнительно немного – на предшествующий (IV–III вв. до н. э.) и последующий (I в. до н. э. – I в. н. э.) периоды. На этой же территории известны и отдельные более ранние находки (табл. 99, 1, 2, 5, 7, 8), но связь их именно с сираками пока не может быть доказана (Нехаев А.А., 1978; Бочкарев В.С., Резепкин А.Д., 1980; Гей А.Н., 1983).

В подавляющем большинстве погребения сираков являются впускными в курганы эпохи бронзы, хотя есть и основные, ради которых насыпан курган (Козенкова В.И., 1980). В насыпях курганов встречаются тризны или приношения, состоящие из оружия, сбруи и т. п. Наиболее типичны могильные ямы вытянутых пропорций со скругленными углами или овальные (табл. 98, 5, 8). Реже встречаются прямоугольные ямы, совсем редко – ямы с заплечиками и подбои (табл. 98, 12, 15), единицами представлены катакомбы, получившие название «носковидные» (табл. 98, 11, 12). Под последними имеется в виду подбой под узкую сторону входной ямы, пол его значительно понижается и череп костяка оказывается ниже ног. Такой тип погребений существовал короткий отрезок времени – III–II вв. до н. э. Он отличался относительным богатством и специфическим набором керамики, что позволяет поставить вопрос об иной этнической, точнее племенной, его принадлежности. В.А. Сафронов сообщает, что им обнаружены могилы скифского времени (вероятно, IV–III вв. до н. э.), «окаймленные настилами на большой площади» (Сафронов В.А., Марченко И.И., Николаева Н.А., 1980). Наконец, из публикации В.И. Козенковой следует, что основные погребения иногда совершались на дневной поверхности, т. е. без ямы.

В ряде случаев зафиксированы остатки деревянных гробов (табл. 98, 8), «деревянных настилов» или «подстилок». Подавляющее большинство погребений одиночные, но есть случаи парных захоронений, например, в Ново-Николаевском I могильнике (курган 1, погребение 1), где были похоронены мужчина с ребенком. Западная ориентировка погребенных преобладала на протяжении IV в. до н. э. – I в. н. э. По данным Е.А. Бегловой, на ее долю приходится 30 %, а на ориентировки западного сектора (от северо-запада до юго-запада включительно), дающие почти нормальное распределение, – 81 %. Как всегда в подобных случаях, в небольших количествах представлены почти все ориентировки, кроме северной и северо-северо-восточной. Позы погребенных тоже довольно стандартны: преобладает положение на спине (99 %), единицами представлены положения на левом или правом боку, а также на животе. В большинстве случаев руки вытянуты вдоль тела (53 %), реже – согнутый положены на таз или бедро (12 %), но чаще согнута только одна рука – правая (16 %) или левая (19 %). Положение ног обычно параллельное (72 %), но встречаются и случаи сближения в коленях (7 %) или стопах (15 %) – тогда можно предположить связывание ног. Среди собранного Е.А. Бегловой материала нет ни одного случая перекрещенных в голенях ног, что считается чрезвычайно характерным для сарматов. Напомню – поза эта свойственна меотам. Наконец, имеется несколько случаев (6 %), когда ноги покойника, по-видимому, были поставлены вверх коленями. Впоследствии они упали на одну из сторон или ромбовидно (табл. 98, 3, 7). Этим, собственно, исчерпываются обязательные признаки.

Из необязательных наибольший интерес представляет напутственная пища (кости животных). Встречена она далеко не во всех могилах (23 %), что ближе, скорее, обычаю меотов, чем сарматов. В видовом отношении преобладает овца (76 %), затем идут лошадь и поровну корова и свинья (по 6 %). Что касается выбора части туши, то здесь мало данных, но во многих случаях встречены ребра и чуть в меньшем количестве – кости ног. Те и другие могут сопровождаться, например, лопаткой. Другие признаки представлены единичными случаями – не более 5 % от общего количества исследованных погребений: положение в могилу галек (от одной до пяти), причем более чем в половине случаев они находились в лепном сосуде, меловая подсыпка, реальгар, раковины, астрагалы и клыки.

Ни у кого не вызывает сомнения, что «сарматизация» меотов осуществлялась главным образом через сираков, во всяком случае до рубежа нашей эры. Однако сираки, как следует из приведенной характеристики, не обладали никакими специфическими чертами погребального обряда, по которым можно было бы установить это влияние или даже проникновение сираков в меотскую среду. Часто говорят, что сарматы (савроматы) принесли меотам западную ориентировку, но уже в IV в. до н. э. в некоторых могильниках (Лебеди III) она представлена в большом количестве, хотя никаких других сарматских признаков не наблюдается. Более того, часть перечисленных черт мы, пожалуй, должны рассматривать как результат «меотизации» сираков: использование свиньи в качестве жертвенного животного, помещение напутственной пищи в миску с ножом, гальки в лепных сосудах. Еще определеннее это влияние сказывается в инвентаре (табл. 99). Сираки в значительной степени использовали вещи меотского производства, поскольку меотское ремесло стояло на высоком уровне развития. Особенно ярко это проявилось в керамике. Известно, что сарматы не освоили гончарного круга. Лепная керамика, найденная в погребениях сираков, содержит лишь два оригинальных типа горшков: слабо профилированные с широким горлом и дном (табл. 99, 65) и горшки с яйцевидным туловом (табл. 99, 7). Остальная лепная посуда – несколько мисок и кувшины – явное подражание меотским гончарным формам. Особенно интересны кувшины, часто имеющие лощеную поверхность и орнамент в виде вертикальных полос, состоящих из одной-двух линий (табл. 99, 12, 21, 23, 25). Любопытно, что, несмотря на заметное влияние меотских образцов, в данной группе выработались и свои устойчивые признаки, и это позволит в будущем надежно обособить данную группу. Отметим, что керамика такого стиля встречена и в Закубанье, например, в Большом Петропавловском могильнике, и на центральном Кавказе. Гончарная керамика сплошь меотская, не считая, разумеется, греческих образцов (табл. 99, 11, 22, 35). Встречаются лощеные и нелощеные сосуды серого, коричневого, желтого и красного цветов. При характеристике меотов указывалось, что это варианты одной технологической группы. Наиболее многочисленны кувшины (табл. 99, 24, 60) и миски (табл. 99, 63, 66, 67). Очень любопытны небольшие грушевидные сосуды с горизонтальной ручкой. Похоже, они играли какую-то особую роль в погребальных ритуалах. Несколько меньше сосудов со сходной формой тулова, но вертикальной ручкой. Известны небольшие шаровидные горшочки (табл. 99, 61), кувшиновидные двуручные сосуды (столовые амфоры), кружки (табл. 99, 37, 62), приземистые горшки с ручками-упорами, вазы и двуручные кубки.

Вооружение представлено стрелами. В подавляющем большинстве случаев это железные трехгранные или трехперые втульчатые наконечники (табл. 99, 40, 43, 44, 45, 47, 48). Собственно сарматских, т. е. черешковых, не очень много. В единичных экземплярах известны пулевидные и четырехгранные костяные наконечники (табл. 99, 41, 46), а также бронзовые (табл. 99, 42, 68–70). Мечей не очень много, и тип их неустойчив. В большинстве это короткие мечи – кинжалы. Многочисленны группы мечей с серповидным навершием, меньше – с кольцевидным. Встречаются мечи меотского образца, т. е. с брусковидным навершием без перекрестья, наконечники копий (табл. 99, 13, 26), железные секиры (табл. 99, 14, 27). Снаряжение коней пока не очень ясно, известны двучленные удила (табл. 99, 71) с крестовидными насадками меотского типа, в ряде погребений найдены фалары. Среди зеркал имеются зеркала прохоровского типа, но преобладают разнообразные тонкие пластинчатые (табл. 99, 4–6), бытовавшие у меотов. Из украшений использовались серьги в виде колечек – иногда витые, иногда с напаянными снизу «гроздьями», гривны и браслеты, фибулы (табл. 99, 30). Ножи с горбатой спинкой, как и положено сарматским ножам (табл. 99, 16, 72). Из других находок отметим еще пряслица, оселки (табл. 99, 29, 52). Этим, пожалуй, и кончается список рядового инвентаря. Как мы видели, только некоторые категории могут быть признаны сарматскими, т. е. и по инвентарю трудно отличить меотское погребение от сиракского.

Заканчивая характеристику сираков, необходимо указать, что у них существовала четко выраженная имущественная дифференциация. Выделяется группа погребений (Волков И.Г., 1978), содержащих золотые и серебряные украшения, бронзовые и стеклянные импортные сосуды и т. д. Вероятно, это имущественное превосходство отражает и социальную значимость погребенных, их особую роль в обществе.

К сказанному выше о меото-сарматских торговых и экономических связях следует добавить, что для сираков бесспорны прямые торговые связи с греческими колониями. Напомним об их участии в политических и военных событиях на Боспоре, где они выступали то как враги, то как союзники. Вероятно, было возможно и наемничество.