Текст книги "Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время"

Автор книги: Владимир Кореняко

Соавторы: Хава Крис,Мая Абрамова,Татьяна Кузнецова,Владимир Дворниченко,Ольга Дашевская,Анна Мелюкова,Владимир Марковин,Валентина Козенкова,Марина Мошкова,Т. Мирошина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 59 страниц)

История изучения савромато-сарматских племен.

(Мошкова М.Г.)

Интерес к истории савроматских и сарматских племен, населявших евразийские степи в раннем железном веке, появляется в среде русской ученой интеллигенции еще в XVIII в. Пишутся первые «Истории российские…» (Татищев В.Н., 1768; Щербатов М.А., 1780; Ломоносов М.В., 1902, и др.), в которых высказываются две полярные точки зрения: одни историки считают сарматов древними предшественниками славянских народов (Щербатов М.А., 1780; Ломоносов М.В., 1902), другие отрицают их прямое родство (Татищев В.Н., 1768; Болтин П.Н., 1788).

В начале XIX в. русская историография делает первые попытки обосновать географическое местоположение савроматов и сарматов (Карамзин Н.М., 1818; Коппен П., 1828; Сенковский О.И., 1838; Эйхвальд Г., 1838). История и вопросы расселения скифов и их ближайших соседей, в частности савроматов и сарматов, становятся предметом исследования многих историков древности (Брун Ф., 1879–1880; Бурачков П., 1886; Лаппо-Данилевский А.С., 1887; Браун Ф.А., 1899). Бурному интересу к древностям скифов и савроматов способствуют и серьезные успехи в изучении индоевропейских и особенно индоиранских языков, а также в теории языкознания, где начинает применяться метод сравнительно-исторического анализа.

В середине XIX в. возникает гипотеза об ираноязычности скифов и родственных им савроматов (Müllenhoff K., 1866, 1867). В конце века Б.Ф. Миллер (1886, 1887) превращает ее в стройную теорию. С этого времени и по настоящий день в языкознании и исторической науке господствует точка зрения об ираноязычности как скифов, так и сарматов (Абаев В.И., 1949; Zgusta L., 1955).

Исследованиям в области письменных источников и лингвистики со второй половины XIX в. сопутствовали археологические открытия – главным образом случайные находки (Новочеркасский клад, 1864 г., Мигулинскал чаша) и редкие раскопки (Назаров Н.С., 1890; Спицын А.А., 1896; Нефедов Ф.Д., 1899). Однако до начала XX в., с одной стороны, существовало мнение о племенном тождестве скифов и сарматок и принадлежности последним даже некоторых скифских царских курганов, с другой – находки раннего железного века в поволжских и приуральских степях не идентифицировались с савроматскими и сарматскими племенами. Впервые сарматские рядовые курганные захоронения первых веков нашей эры были выделены Б.А. Городцовым (1905, 1907) после его раскопок в Изюмском и Бахмутинском уездах (Городцов Б.А., 1905, 1907). С этого времени начинается первый этап в развитии собственно сарматской археологии, связанный с первоначальным накоплением археологического материала. Значительную роль в этом процессе сыграли Саратовская, Оренбургская и Воронежская ученые архивные комиссии, деятельность которых в исследованиях древних памятников была весьма плодотворна. Большое значение для изучения сарматов имели также раскопки на Северном Кавказе, проведенные в начале века И.И. Веселовским. Накопленный материал лег в основу первого обобщающего труда по истории сарматов, принадлежащего перу М.И. Ростовцева, выдающегося исследователя скифских и сарматских древностей. Его книга «Курганные находки Оренбургской области эпохи раннего и позднего эллинизма», вышедшая в 1918 г., явилась заключительным аккордом первого этапа исследований сарматских памятников. Впервые все известные к тому времени археологические материалы с территории Поволжья и южного Приуралья были сопоставлены с историческими свидетельствами и отождествлены с сарматскими племенами иранского происхождения. Необычайная интуиция ученого позволила ему на очень малом тогда материале заложить основы хронологии и периодизации сарматских памятников. Однако М.И. Ростовцев категорически отрицал генетическую связь геродотовских савроматов и сарматов позднего эллинизма и римского времени. Все исследованные им памятники он приписал сарматам преимущественно ранним, подчеркивая при этом пришлый «иранский» характер их культуры. Разновременность выделенных им групп он объяснял последовательными сарматскими волнами.

После революции начинается следующий этап в истории изучения сарматов. В 1921 г. впервые в истории археологической практики разрабатывается многолетняя перспективная программа систематического исследования древностей нижнего Поволжья. Под руководством П.С. Рыкова на базе Нижневолжского института краеведения им. М. Горького, Саратовского университета, музеев Саратова и Энгельса создается коллектив молодых увлеченных археологов (П.Д. Рау, И.Б. Синицын, Н.Н. Арзютов, П.Д. Степанов и др.), успешно работавших в 20-е и 30-е годы на территории Заволжья до излучины Урала, на правобережье Волги и в Калмыкии. С 1925 г. к этим работам присоединяется экспедиция Государственного Исторического музея, возглавляемая Б.Н. Граковым и П.С. Рыковым. В 1925 г. Б.Н. Граков исследует знаменитый Блюменфельдский курган А-12, давший название всей ранней группе памятников, выделенной им впоследствии. Значительное число археологических памятников, изученных на территории первоначального обитания савроматских и сарматских племен, позволило ученым перейти к анализу источников и обобщающим работам. Первоочередной задачей становится создание периодизации полученного материала, которая хотя бы в общих чертах отражала определенные вехи и поворотные моменты в истории развития огромной этнокультурной общности, существовавшей в степях Евразии в течение целого тысячелетия. И вот уже в 1927 г. выходит книга П. Pay «Курганы римского времени на нижней Волге», где была сделана одна из первых попыток такой периодизации. Для наиболее поздних сарматских памятников П. Рау намечает две ступени: (Stufe А) – I–II вв. н. э. и (Stufe В) – III–IV вв. н. э. Однако, находясь под влиянием идей М. Эберта и считан Поволжье очень далекой периферией античного мира, он омолаживает все сарматские материалы нижнего Поволжья на столетие по сравнению с кубанскими древностями, послужившими основой для этой периодизации. В 1929 г. П. Рау выделяет группу наиболее ранних памятников нижнего Поволжья, датирует их VI–IV вв. до н. э. и идентифицирует с геродотовскими савроматами.

В южном Приуралье, не считая случайных находок и раскопок отдельных погребений (Грязнов М.Н., 1927; Гольмстен В.В., 1928; Rau Р., 1929), целенаправленные систематические исследования с 1927 г. начинает Б.Н. Граков. Как и П. Рау, он работает над вопросами периодизации и хронологии изучаемых памятников. Опираясь на всю сумму известного к тому времени материала с территории от правобережья Волги до южного Приуралья, Граков уже в статьях конца 20-х годов (Граков Б.Н., 1928а; Grakov В., 1928, 1929) объединяет все ранние памятники в две группы и очень точно датирует каждую: первую – VI – первой половиной IV в. до н. э. и вторую – концом IV–II в. до н. э. Однако, разделяя точку зрения М.И. Ростовцева об отсутствии генетического родства между савроматскими и сарматскими племенами, Б.Н. Граков отождествляет раннюю хронологическую группу, т. е. памятники блюменфельдского типа, не с савроматами Геродота, как предложил П. Рау, а с историческими скифами, считая, что «жители (оставившие эту культуру) были остатками скифских миграций» (Grakov В., 1928, р. 154). Но уже в IV в. до н. э. их вытеснили носители повой культуры (вторая хронологическая группа IV–II вв. до н. э., названная впоследствии прохоровской), которых он вслед за М.И. Ростовцевым считает каким-то ответвлением сарматской народности, но не господствующим классом сарматов-наездников, как писал М.И. Ростовцев, а сплошным сарматским населением.

30-е предвоенные годы в истории сарматской археологии посвящены, с одной стороны, дальнейшему накоплению материала, с другой – решению двух основных проблем – периодизации изучаемых памятников и выяснению характера связей между савроматами Геродота и сарматами раннего и позднего эллинизма.

В связи с этими вопросами особое место занимает статья Б.Н. Гракова, вышедшая в 1930 г., «О ближайших задачах археологического изучения Казахстана». В ней в очень сжатом виде даны по существу все те отличительные признаки, которые легли затем в основу характеристики двух первых хронологических групп – блюменфельдской и прохоровской. Сказано несколько слов и о памятниках римского времени, которые хронологически и генетически, по мнению Б.Н. Гракова, примыкают к прохоровской группе, отождествляемой с сарматами. Отечественная война задержала, но не прервала исследования в области истории сарматов. Уже в 1945 г. в письменных материалах, подготовленных Б.Н. Граковым к Всесоюзному археологическому совещанию, в тезисной форме были изложены основы сарматской периодизации.

В 1947 г. выходит статья Б.Н. Гракова TYNAIKOKPATOYMENOI или «Пережитки матриархата у сарматов», которую следует рассматривать как серьезную веху в истории изучения сарматов. Она могла появиться на свет только в результате многолетних работ таких крупных исследователей, как М.И. Ростовцев, Н.С. Рыков, П.Д. Рау и сам Б.Н. Граков.

Проведенные за это время раскопки в нижнем Поволжье и южном Приуралье позволили Б.Н. Гракову выделить обширную территорию от Аткарска до Степного и Яшкуля между Волгой и Доном – на западе, до Эмбы и Орска – на востоке и до Бузулука и Магнитогорска – на севере, на которой, по его мнению, была распространена одна археологическая культура, тождественная на всем ее протяжении. Культура эта покрывала все области, населенные савроматами (по Минзу и Рау) и сарматами (по Ростовцеву). Значит, следовало либо отказаться от отрицания тождества обоих понятий, либо, пишет Б.Н. Граков, «искать исход позднейших сарматов далее на восток» (1947в, с. 103). Ученый останавливается на первом варианте и впервые представляет развернутую систему доказательств этногенетической связи савроматов Геродота и сарматов позднего эллинизма и римского времени.

Традиция особого положения женщины в савроматском обществе нашла свое продолжение в обществе раннесарматских кочевников, что проявилось особенно ярко в южноуральских памятниках (центральное место женской могилы в кургане, вооружение и предметы культа в женских могилах).

В этой же статье для всего савромато-сарматского материала, охватывающего целое тысячелетие, была предложена четкая хронологическая периодизация. Все памятники оказались представлены в виде четырех последовательных периодов, отличных в целом друг от друга и по погребальному ритуалу, и по инвентарю. Каждый из периодов Б.Н. Граков назвал ступенью или культурой, подчеркивая тем самым очень большое своеобразие их и всю сложность и неравнозначность процесса перехода от одной культуры к другой. Периодам было дано название: I ступень – савроматская или блюменфельдская культура – VI–IV вв. до н. э.; II – савромато-сарматская или прохоровская культура – IV–II вв. до н. э.; III – сарматская или сусловская культура – с конца II в. до II в. н. э.; IV – аланская или шиповская культура – II–IV вв. н. э. В то же время все четыре отдельные культуры Б.Н. Граков объединил общим понятием «сарматская культура», указывая тем самым на существование этнических слизей на протяжении всей тысячелетней истории сарматов.

Удревняя на целое столетие (по сравнению с периодизацией П.Д. Рау) датировку двух последних культур, Б.Н. Граков опирался на только что законченное исследование К.Ф. Смирнова (1947). Хотя сам Б.Н. Граков квалифицирует свою периодизацию как хронологическую схему, нам представляется, что она отражает изменения не только в материальной и духовной культуре населения этого огромного региона, но и в его этнополитической истории. В последующие годы были сделаны некоторые уточнения терминологического порядка. Савромато-сарматская культура обычно называется теперь раннесарматской (Мошкова М.Г., 1963, 1974; Смирнов К.Ф., 1964а), а аланская или шиповская – позднесарматской. Последнее уточнение связано с тем, что сами Шиповские курганы относятся уже к гуннскому времени (Засецкая И.П., 1968) и, кроме того, далеко не все исследователи идентифицируют позднесарматскую культуру с аланским этносом (Мачинский Д.А., 1971; Скрипкин А.С., 1973).

Периодизация, построенная на материалах сарматских памятников, располагавшихся к востоку от Дона, в общих чертах находит полное соответствие в сарматских комплексах Северного Причерноморья. Однако, во-первых, она не исключает возможных уточнений границ того или иного периода для различных районов расселения огромного кочевого массива племен, особенно после завоевания сарматами северопричерноморских степей, и, во-вторых, эта периодизация не может отражать изменения всех сторон жизни сарматских кочевников – в экономической, социальной и политической областях, так как далеко не всегда эти процессы бывают синхронны. Поэтому и появилась несколько отличная от общепринятой периодизация северопричерноморских памятников (от Дона до Днепра), разработанная В.И. Костенко. Его уточнения касаются времени верхней границы раннесарматских памятников, которую он относит к рубежу II–I вв. до н. э. или просто к началу I в. до н. э. (Костенко В.И., 1981, с. 8, 11, 17). У Б.Н. Гракова конец II в. до н. э. относится уже к среднесарматскому периоду (1947в, с. 105). Вероятно, для степей Северного Причерноморья уточнения В.И. Костенко справедливы, тем более что им учтена и политическая ситуация в этих районах расселения сарматов. Что касается территории к востоку от Дона, то только время покажет, следует ли распространять предложенную им поправку и на эти области. Но, тем не менее, в настоящее время четырехступенчатая «хронологическая схема», как назвал ее Б.Н. Граков, с самыми незначительными модификациями признается и используется всеми исследователями.

Абсолютная хронология для савромато-сарматских памятников разрабатывалась параллельно с их периодизацией. Первые абсолютные даты были предложены М.И. Ростовцевым (1918а) и строились на основе аналогий с хорошо датированными скифскими приднепровскими и кубанскими древностями. Для Покровских курганов он предложил V–IV вв. до н. э., для Прохоровских – III–II вв. до н. э.

После открытия знаменитого Блюменфельдского кургана Б.Н. Граков (Grakov В., 1928) изучил его в тесной связи с другими однотипными памятниками и, сопоставив с инвентарем скифского времени Северного Причерноморья и Кубани, датировал всю группу этих погребений VI – началом IV в. до н. э.

В 1929 г. такая же работа была проделана П. Рау, который выделил группу ранних погребений нижнего Поволжья и южного Приуралья, а затем на основании детального изучения скифских наконечников стрел Северного Причерноморья разработал датировку каждого отдельного памятника. Вся группа этих погребений по времени была определена им с конца VII по IV в. до н. э. (Rau P., 1929).

Абсолютная датировка более поздних сарматских материалов (I в. до н. э. – I в. н. э.) была предложена К.Ф. Смирновым (1947) после анализа кубанских материалов римского времени.

Таким образом, построена савромато-сарматская хронология на сопоставлении со скифскими, северопричерноморскими и кубанскими памятниками, датированными в свою очередь по античным материалам. Для южноуральского региона определенными реперами служили вещи восточного происхождения – ахеменидские печати, серебряные блюда, ритоны и др.

Новый этап в изучении сарматов связан с массовыми археологическими исследованиями сарматских памятников, развернувшимися в послевоенные годы, особенно с начала 50-х годов, в связи со строительством крупных гидроэлектростанций. В нижнем Поволжье и Заволжье работают И.В. Синицын, К.Ф. Смирнов, В.П. Шилов. С 60-х годов начинается массовое обследование междуречья Волги-Дона (В.П. Шилов, Г.А. Федоров-Давыдов) и степей верхнего Маныча (И.В. Синицын, У.Э. Эрдниев). Вскоре разворачиваются большие работы по изучению памятников нижнего Дона (Б.И. Брашинский, В.С. Ефанов, Л.М. Казакова, И.С. Каменецкий, С.И. Капошина, В.Е. Максименко, М.Г. Мошкова, К.Ф. Смирнов, Д.Б. Шелов, В.П. Шилов и др.), которые продолжаются по сей день молодыми исследователями (С.И. Безуглов, Е.И. Беспалый, Ю.А. Гугуев, В.А. Гугуев, Л.С. Ильюков, В.В. Чалый и др.).

Еще в конце 50-х годов археологи приступили к изучению степей южного Приуралья (К.Ф. Смирнов, М.Г. Мошкова), где после разведок и раскопок М.П. Грязнова (1926 г.) и Б.Н. Гракова (1927–1928, 1930 и 1932 гг.) не производилось практически никаких исследований, за исключением работ К.В. Сальникова (1936 г.). В орбиту интересов археологов включаются все новые регионы – южная и юго-восточная Башкирия (М.Х. Садыкова, Н.А. Мажитов, А.Х. Пшеничнюк), левобережье Урала (Г.В. Кушаев, М.Т. Мошкова, Б.Ф. Железчиков), лесостепное Подонье (В.П. Левенок, Р.Ф. Воронина, А.П. Медведев).

Так же интенсивно начинается изучение западных районов. Широким фронтом идут раскопки в Приазовье, на р. Молочной (М.И. Вязьмитина), в степи и лесостепи правобережного Днепра (Е.В. Махно, Е.Ф. Покровская, Г.Т. Ковпаненко). Не менее энергично обследуется территория Молдавии (Г.Б. Федоров, Э.А. Рикман, И.А. Рафалович).

Вещи из скифских курганов.

1 – золотая пластина от конского убора из кургана у с. Гюновка Запорожской обл.; 2 – бронзовое навершие с изображением Папая. Случайная находка в урочище Лысая Гора в Днепропетровской обл.

Украшения из скифских курганов.

1 – ожерелье из бус из кургана «Три Брата» близ Керчи; 2 – золотая гривна из кургана близ г. Григориополя Молдавской ССР (раскопки Н.А. Кетрару); 3, 4 – остатки обуви с золотыми бляшками из женского погребения и Мелитопольском кургане.

Украшения из скифских курганов.

1–2 – золотые серьги: 1 – из кургана у с. Балабаны; 2 – из кургана близ г. Григориополя;

3–5 – золотые бляшки: 3 – из кургана Красный Перекоп; 4 – из кургана Гайманова Могила; 5 – из кургана близ г. Григориополя;

6 – золотые обивки деревянных сосудов из кургана Завадская Могила.

Реконструкция одежды и ожерелье женщины, погребенной в кургане Соколова Могила.

Ювелирные изделия и предметы культа из сарматского кургана Соколова Могила.

1 – алебастровая курильница; 2 – золотые браслеты со вставками; 3 – серебряный кувшин; 4 – бронзовое зеркало.

Ювелирные изделия из сарматских погребений.

1 – золотые ювелирные изделия и украшения из могильника Лебедевка; 2 – золотые, серебряные и бронзовые украшения и ювелирные изделия из савромато-сарматских погребений нижнего Поволжья и южного Предуралья.

Общий вид стены храма в кургане 1 у хут. Красное Знамя.

Общие виды кургана 1 у хут. Красное Знамя.

Серебряные с позолотой ритон и навершие в виде фигурки кабана из кургана у хут. Уляп (раскопки А.М. Лескова).

С 70-х годов появляется новый район изучения сарматских памятников – левобережье Днепра, бассейны рек Орели и Самары (В.И. Костенко). В этом кратком перечне упомянуты лишь места сплошного обследования и наиболее полных раскопок открытых там памятников. Одиночные курганы и небольшие группы, разбросанные по всей территории евразийских степей, также являлись объектом постоянного исследования археологов. Возросшая во много раз источниковедческая база позволила ученым подойти к решению ряда культурно-исторических проблем. Основное внимание уделяется изучению древней истории савроматов и сарматов на территории их первоначального расселения, т. е. к востоку от Дона. Особенно плодотворно исследуется К.Ф. Смирновым савроматская культура в двух ее локальных вариантах – Волго-Донском и Самаро-Уральском. В его работах (1957, 1964а), особенно в монографии «Савроматы» (1964а), были затронуты все вопросы ее развития: происхождение, дробная хронология, производство и характер хозяйства, общественный строй, искусство, религиозные представления, торговые связи и взаимоотношения с соседями. Большинство из этих проблем были поставлены впервые, другие, уже рассматривавшиеся, решены по-новому. Так, К.Ф. Смирнов выдвинул гипотезу об автохтонном происхождении савроматов, в этногенезе которых основное место заняли потомки срубных и андроновских племен. Вместе с тем он не исключал значения миграционных процессов. В этом плане недавно высказана мысль, что формирование савроматской культуры кочевых племен южного Приуралья происходило в степях Приаралья и лишь в VI–V вв. до н. э. «начинается освоение южноуральских степей» (Пшеничнюк А.Х., 1982, с. 76).

По данным антропологии сарматы нижнего Поволжья и южного Приуралья при небольшой вариабельности отдельных признаков весьма близки между собой. Сходны с ними и сарматы Подонья и Поднепровья. Все они относятся к большой европеоидной расе, в основном к мезо-брахикранным европеоидным типам – андроновскому, переднеазиатскому и среднеазиатского междуречья. Меньшее количество черепов относится к долихокранно-мезокранным типам (северному и средиземноморскому). Очень небольшая часть черепов сарматов характеризуется чертами монголоидной расы (2 %) или смешанными монголоидно-европеоидными (10 %). Монголоидная примесь чаще отмечается для II–IV вв. н. э. В это же время широко распространяется искусственная деформация головы. Ее применяло больше 80 % сарматского населения Поволжско-Донского и Приуральского регионов (Тот Т.А., Фирштейн Б.В., 1970, с. 146, 147). Западнее Дона, в приазовских и северопричерноморских степях, процент населения с деформированными черепами невелик.

На современном этапе наших знаний представляется, что процесс формирования савроматской культуры, несомненно, носил двоякий характер – автохтонный и миграционный. Однако количественное соотношение этих двух начал, как и саму механику процесса, еще нужно изучать и уточнять.

Непосредственно к этой проблеме примыкают вопросы, связанные с этнической идентификацией памятников, принадлежащих двум локальным вариантам савроматской культуры. Западный, Волго-Донской, вариант все склонны связывать с геродотовскими савроматами, в отношении Самаро-Уральских материалов согласия нет.

Первоначальная, очень осторожно высказанная концепция К.Ф. Смирнова сводилась к тому, что большая неоднородность южноуральских памятников (по сравнению с волго-донскими. – М.М.) позволяет говорить о вхождении в этот союз «части загадочных исседонов», протоаорсов и, возможно, роксоланов (Смирнов К.Ф., 1964а, с. 197). Основную массу исседонов Аристея и Геродота он поселил, как и другие исследователи (Сальников К.В., 1966, с. 118–124), в лесостепном Зауралье (Смирнов К.Ф., 1964а, с. 274, 275). Д.А. Мачинский, исходя из анализа письменных источников, пришел к выводу о заселении южноуральских степей исседонами (1971, с. 30–37). В.П. Шилов (1975, с. 139) придерживается того же мнения. Ю.М. Десятчиков (1974, с. 9, 10) идентифицирует кочевников южного Приуралья с дахами. В 1977 г. К.Ф. Смирнов выступил с новой гипотезой, где по сути совместил позиции Д.А. Мачинского – В.П. Шилова и Ю.М. Десятчикова. Согласно ей, весь южноуральский массив племен разделяется на две группы, из которых западная, по его мнению, связана с дахо-массагетскими племенами, а восточная – с исседонами (Смирнов К.Ф., 1977б, с. 135). Существующий археологический материал не соответствует выдвинутой гипотезе, и наиболее реальной представляется позиция В.П. Шилова – Д.А. Мачинского.

Не менее дискуссионной оказалась и тема, связанная с особым положением женщины в савроматской обществе и вопросом квалификации этого явления.

Поставленная еще в трудах М.И. Ростовцева на основании лишь письменных источников эта проблема с привлечением археологических данных была разработана Б.Н. Граковым (1947в). Исследователь пришел к выводу о существовании ярко выраженных следов матриархата у савроматов (с. 100–119). Предложенная концепция нашла сторонников (Толстов С.П., 1948, с. 325–331; Синицын И.В., 1960, с. 198; Виноградов В.Б., 1963, с. 96; Смирнов К.Ф., 1964а, с. 200–206) и противников (Шилов В.П., 1960; Берхин-Засецкая И.П., Маловицкая И.Я., 1965, с. 143, 153; Смирнов А.П., 1966, с. 85; 1971, с. 188–191).

В начале 70-х годов появляется статья А.М. Хазанова, выводы которой прекратили бурную полемику по этому вопросу. Опираясь на анализ не только письменных и археологических источников, но и на имевшиеся в этнографической науке представления о том, что позднематеринский род и патриархальный род являются параллельно существовавшими формами распада первобытно-общинных отношений, А.М. Хазанов пришел к выводу о бытовании у савроматов именно материнского рода на поздней ступени его развития (1970, с. 138–148).

Немало проблем связано с изучением следующего периода в истории сарматов – раннесарматской, или прохоровской, культуры, хронологически непосредственно примыкающей к савроматской. Генетическая связь обеих культур была доказана еще Б.Н. Граковым (1947в). Однако новый устойчивый комплекс погребального обряда и инвентаря, отличный от предыдущего, выдвинул вопрос о происхождении этой культуры. Как всегда, мнения разделились, и сейчас существуют две основные точки зрения. Согласно одной из них формирование прохоровской культуры происходило в недрах кочевого населения южноуральских степей при участии иноэтничных элементов (Смирнов К.Ф., 1960, с. 257; Мошкова М.Г., 1963, с. 6). Со временем были уточнены районы, откуда могли двигаться в степи Приуралья отдельные группы пришлых племен. Это главным образом лесостепное Зауралье (Смирнов К.Ф., 1964а, с. 286), территория, занятая племенами иткульской и гороховской культур (Мошкова М.Г., 1974, с. 36, 47), степи Казахстана и, возможно, степные районы Приаралья. Формирование прохоровской культуры, отдельные элементы которой фиксируются уже с V в. до н. э. (круглодонная керамика, южная ориентировка погребенных), заканчивается в южном Приуралье в IV в. до н. э. Для рубежа IV–III вв. до н. э. можно уже говорить о массовом передвижении южноуральских кочевников в нижнее Поволжье и смешении их с потомками геродотовских савроматов. С этого времени прохоровская культура становится характерной и для нижнего Поволжья. Однако местная савроматская основа придает Волго-Донскому локальному варианту прохоровской культуры особую окраску, что и отличает его от Южноуральского варианта (Смирнов К.Ф., 1964а, с. 286 сл.; Мошкова М.Г., 1963, с. 4, 5; 1974). В.П. Шилов отстаивает другую позицию. По его мнению, раннесарматская культура нижнего Поволжья сложилась самостоятельно на базе савроматской культуры, одновременно с формированием прохоровской культуры Приуралья и независимо от нее (Шилов В.П., 1975, с. 133).

Вопросами расселения савроматских и сарматских племен с территории их первоначального обитания занимались очень многие исследователи. Проблема эта безбрежна и включает множество тем. Споры идут о начале и интенсивности передвижения сарматов из-за Дона, о времени самой мощной волны переселения, сломившей господство скифов в Северном Причерноморье, наконец, о направлениях сарматской экспансии и последствиях ее для тех или иных территорий. Для V в. до н. э. все без исключения признают мирный характер взаимоотношений скифов и савроматов. Существует и функционирует торговый путь из Ольвии к кочевникам Поволжья и южного Приуралья (Граков Б.М., 1947а), савроматы в качестве союзников скифов выступают против войск Дария (Геродот, IV, 120). В оценке же событий IV в. до н. э. в истории сарматов и той политической ситуации, которая существовала в западных пограничных зонах начиная с конца V в. до н. э., позиции ученых расходятся. Основные разногласия касаются определения времени массовой экспансии сарматов на запад, утверждения их политического господства в степях Северного Причерноморья и характера этого процесса.

Большинство исследователей сообщение Диодора о превращении большей части Скифии в пустыню и поголовном истреблении побежденных скифов сарматами относит ко второй половине III в. до н. э., рубежу III–II или началу II в. до н. э. (Vernadsky G., 1944, р. 74; Граков Б.Н., 1954, с. 28; Абрамова М.П., 1961, с. 92; Смирнов К.Ф., 1964а, с 290; Harmatta J., 1970, р. 19, 30–31; Шелов Д.Б., 1970, с. 62–65; Хазанов А.М., 1971, с. 65; Максименко В.Е., 1983, с. 128, 129). Примерно так же, концом III в. до н. э., датировал завоевание сарматами Северного Причерноморья и М.И. Ростовцев (1925, с. 111).

Однако в последние годы появились ученые, склонные относить сообщение Диодора к более раннему времени – к концу IV, рубежу IV–III вв. до н. э., началу III или III в. до н. э. (Виноградов В.Б., 1963, с. 38; Мачинский Д.А., 1971, с. 44–54; Щеглов А.Н., 1978, с. 119; 1985; Костенко В.И., 1981, с. 16, 23).

Д.А. Мачинский, опираясь на анализ только письменных источников, настаивает на конце IV–III в. до н. э. Его концепция требует особого, специального рассмотрения (что пока еще не сделано. – М.М.), поскольку основана на далеко не бесспорном толковании письменных источников и совсем не учитывает археологических данных (Шелов Д.Б., 1974а, с. 48).

Несколько особую позицию в этом споре занял А.Н. Щеглов. На основании археологических свидетельств он пришел к выводу, что сарматское опустошение Скифии произошло в пределах первой четверти или первой трети III в. до н. э. и лишь спустя какое-то время сарматы заселили степи Северного Причерноморья (Щеглов А.Н., 1985). Однако при всей стройности теории А.Н. Щеглова она все еще не устраняет и не объясняет ряд противоречащих ей фактов, таких, например, как не катастрофическую гибель Каменского, Елизаветинского и других крупных скифских городищ (что можно было бы ожидать), а постепенное угасание их в течение III в. до н. э., и, напротив, гибель, вероятнее всего, именно на рубеже III–II вв. до н. э. всех нижнедонских и приазовских поселений, существовавших там в скифское время (V–III вв. до н. э.). Наконец, очень существенным является и факт появления укрепленных нижнеднепровских скифских городищ именно на рубеже III–II вв. до н. э.

Как видим, вопрос о времени тотального опустошения и разгрома Скифии сарматами еще далек от окончательного решения. Но наиболее убедительным представляется пока отнесение этого события к концу III – рубежу III–II вв. до н. э., что было подтверждено и в последней работе К.Ф. Смирнова (1984), где он говорит о нескольких этапах сарматских миграций в степи Северного Причерноморья. Первый этап – конец V–III в. до н. э. – автор связывает с мирным переходом части савроматов (сарматов) через Дон, занятием ими некоторых районов Приазовья и очень незначительной инфильтрацией отдельных савроматских отрядов в глубь скифской территории вплоть до Днепра (Ушкалка, Грушевка). Второй, наиболее крупный этап миграций К.Ф. Смирнов датирует концом III–I в. до н. э. и соотносит с наивысшей активностью политических союзов во главе с языгами, роксоланами и аорсами – носителями прохоровской культуры. Начало этого этапа, как он считает, отражено в сообщении Диодора, когда и произошло утверждение политического господства сарматов на территории бывшей Скифии (Смирнов К.Ф., 1984, с. 115–123).