Текст книги "Степи европейской части СССР в скифо-сарматское время"

Автор книги: Владимир Кореняко

Соавторы: Хава Крис,Мая Абрамова,Татьяна Кузнецова,Владимир Дворниченко,Ольга Дашевская,Анна Мелюкова,Владимир Марковин,Валентина Козенкова,Марина Мошкова,Т. Мирошина
сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 59 страниц)

Одной из самых рядовых находок во всех сарматских погребениях, как мужских, так и женских, являлись точильные камни или оселки (табл. 78, 51, 52). На территории Поволжья и южного Приуралья они встречаются примерно в каждой десятой могиле, в западных районах – гораздо реже. В большинстве погребений оселки сопутствуют ножам и оружию, рядом с которыми они в большинстве случаев и лежали. В отличие от сравнительно небольших оселков предшествующего времени среди позднесарматских количественно доминируют длинные массивные оселки, нередко почти квадратные в поперечном сечении. Размеры их колеблются в пределах 22–35 см, хотя известны экземпляры 49,5 и 68 см. Очень небольшая часть крупных оселков имела отверстие на одном из концов, поскольку размеры точильных камней не позволяли носить их у пояса. Почти все захоронения, содержавшие уздечные наборы, сопровождались и длинными оселками. Находились они в большинстве могил с оружием, особенно с длинными мечами. Особый интерес представляет уникальный точильный камень из богатого Лебедевского кургана (южное Приуралье). Это был прямоугольный в сечении брусок (3,5×2,7 см, длина 49,5 см) из серого прекрасно заполированного песчаника. Один из концов его оформлен в виде стилизованного изображения морды животного. Находка эта является единственной на всей территории расселения сарматов.

Как и раньше, сарматские женщины для прядения употребляли глиняные, очень редко – каменные пряслица. В отверстиях немногих из них сохранились остатки деревянных веретен. По своей форме пряслица делятся на несколько типов, из которых биконические являются самыми многочисленными. Попадаются экземпляры орнаментированных пряслиц (табл. 78, 57–60).

Очень редко в женских могилах встречаются бронзовые или железные иголки. Хранились они в специальных игольниках, которые представляли собой небольшие бронзовые, серебряные или костяные трубочки (табл. 78, 61).

Предметы туалета. Набор предметов туалета в позднесарматский период несколько сокращается по сравнению с предшествующим временем. Полностью исчезают костяные туалетные ложечки, употреблявшиеся рядовым сарматским населением. Однако в очень богатых женских погребениях продолжают встречаться серебряные импортные ложечки. Одна из них с концом ручки в виде копытца лани найдена в Лебедевке. Выходят из употребления костяные пиксиды и алебастровые сосудики, но появляются пинцеты-щипчики. Остальные предметы туалета остаются те же – зеркала, стеклянные и бронзовые флакончики, кожаные туалетные сумочки, изменяются лишь формы некоторых из них.

Основную массу позднесарматских зеркал составляют маленькие бронзовые (очень редко – из белого сплава) зеркальца-подвески (диаметр 4,5–5 см). Наиболее ранние из них снабжены круглым коническим выступом в центре оборотной стороны (табл. 80, 43). Остальные, за очень редким исключением, имеют на оборотной стороне рельефный орнамент в виде небольшого круглого выступа в центре, вокруг которого группируется рисунок – круг, квадрат, радиальные линии (табл. 80, 45, 47). Иногда орнамент более сложный, встречаются также тамгообразные сарматские знаки (табл. 80, 42, 44, 46). Эта разновидность зеркал, появившаяся еще в I в. н. э., особенно характерна для волго-донских и северопричерноморских памятников, включая Днестровско-Прутское междуречье II – начала III в. н. э., и практически совершенно не встречается в южноуральских могилах, откуда известны лишь две находки (Лебедевский могильник). С первых веков нашей эры зеркальца-подвески получили довольно широкое распространение у оседлого населения нижнего Дона, Северного Кавказа, Европейского и Азиатского Боспора и юго-западного Крыма. Видимо, мастерские любого из этих центров могли поставлять сарматам зеркальца-подвески. Направление связей определялось территорией и маршрутами кочевания племенных объединений. Ближе к концу II в. н. э. появляются небольшие (диаметр 5–7 см) дисковидные зеркала, оборотная сторона которых снабжена петлей и в большинстве случаев орнаментирована. Рисунок очень напоминает узоры на зеркальцах-подвесках. Обычно зеркала с петлей находят в сарматских могилах III в. н. э. Обнаружены они главным образом в погребениях Волго-Донского междуречья и Заволжья. Из Приуралья известны лишь два экземпляра (Лебедевка), мало их и в Северном Причерноморье, где вообще после II в. н. э. довольно резко сокращается количество сарматских памятников. В позднесарматских погребениях южного Приуралья обнаружено очень немного зеркал, но большую часть составляют привозные ханьские зеркала с орнаментом различных вариантов арочного типа и очень редко – типа TLV (табл. 80, 48). Почти все они сделаны из блестящего серебристого сплава. Однако без специальных технологических исследований невозможно решить, являются они продукцией далеких восточных центров или ферганских мастерских, где было налажено производство по ханьским образцам.

Изредка в это время встречаются зеркала и других типов, представляющие собой как бы реликтовые формы зеркал среднесарматского периода. Одно из таких зеркал было обнаружено в Лебедевском могильнике (диаметр 13 см; табл. 80, 49). Оно лежало в кожаном футляре, искусно сшитом и украшенном фигурным швом. Такой же узор, но еще более нарядный сделан на небольшой туалетной кожаной сумочке, найденной в том же погребении (табл. 80, 50). Вместе с футляром зеркала они составляли изящный гарнитур.

По-прежнему для сохранения благовоний и, может быть, каких-то красок употреблялись маленькие бронзовые, очень редко – серебряные сосудики-флакончики (табл. 80, 51, 56). Эти флакончики, изготовлявшиеся, по-видимому, в Танаисе и городах Боспора, использовались и греческим населением (Шелов Д.Б., 1961, табл. X, 5, 6; Блаватский В.Д., 1964а, рис. 57). Для таких же целей служили стеклянные сосудики (табл. 80, 53–55).

Только дважды в сарматских могилах были найдены бронзовые щипчики-пинцеты (табл. 80, 58, 59), достаточно широко употреблявшиеся в греческих городах-колониях Северного Причерноморья, в том числе и Танаисе.

Пряжки и фибулы. Как и в предшествующее время, бронзовые, серебряные и железные пряжки с подвижным язычком широко применялись кочевниками для поясных, портупейных и уздечных ремней. Кроме круглых, овальных и прямоугольных простых рамчатых пряжек (табл. 82, 79, 83–91), появились пряжки со щитками (табл. 82, 75–78, 80–82). Сначала щитки были преимущественно круглые, реже – овальные. Со II в. н. э. все чаще начали делать прямоугольные щитки. Нередко они имели и прямоугольные рамки. Если для поясных и особенно портупейных ремней в большинстве случаев употребляли рамчатые пряжки, а иногда и просто бронзовые кольца (диаметр 3–4 см), служившие разделителями, то в уздечных наборах, как правило, использовались пряжки со щитками. Очень редко одежду застегивали с помощью сюльгам (табл. 82, 92). Круглые и восьмеркообразные пряжки с неподвижным крючком в позднесарматских комплексах не встречаются.

Одним из наиболее характерных признаков позднесарматской археологической культуры является массовое распространение бронзовых, реже – железных и серебряных фибул. Примерно в каждой третьей сарматской могиле находится фибула, которой скрепляли верхнюю одежду как мужчины, так и женщины. Самым распространенным типом среди них были лучковые одночленные фибулы с подвязным приемником, составляющие почти половину всех находок (примерно 90 из 180).

Согласно классификации А.К. Амброза, общепризнанной в настоящее время, основная масса лучковых сарматских фибул относится к 4-му и 5-му вариантам этой серии (табл. 82, 102, 107), датируемым второй половиной II–III вв. н. э. (Амброз А.К., 1966, с. 50, 51). Со второй половины III в. н. э. (Скрипкин А.С., 1977, с. 108) начинают встречаться двучленные лучковые фибулы (табл. 82, 103), которых несравненно меньше, чем одночленных. Довольно большую часть сарматской коллекции составляют сильно профилированные фибулы обычно с верхней тетивой и крючком (табл. 82, 97, 98), хотя, начиная с III в. н. э. встречаются небольшие фибулы с нижней тетивой и высоким узким приемником (табл. 82, 105). Лучковые и сильно профилированные фибулы употреблялись на всей территории расселения сарматов, в то время как пружинные с гладким корпусом и завитком на конце пластинчатого приемника (табл. 82, 96) характерны главным образом для Волго-Донского и Северопричерноморского регионов. По-видимому, именно эта форма послужила образцом для создания специфически сарматского типа пружинных фибул с высоким массивным приемником с завитком на конце и пластинчатой спинкой треугольной, ромбической или круглой формы (табл. 82, 101, 106). Фибулы указанного типа известны лишь в сарматских памятниках на территории междуречья Волги-Дона, Заволжья и Приуралья. В последнем регионе они доминируют над всеми остальными. Вероятно, поставляли сарматам эти фибулы оседлые племена лесостепных областей Прикамья и Зауралья, обладавшие высоким уровнем развития меднолитейного производства. Не исключено, что руками тех же мастеров сделаны и некоторые лучковые фибулы с раскованным прямоугольным окончанием спинки, украшенным специфическим резным орнаментом (табл. 82, 102). Однако основная масса лучковых фибул являлась импортом из мастерских северопричерноморских колоний, а сильно профилированные могли поступать и из Танаиса, где засвидетельствовано их производство (Шелов Д.Б., 1972а, с. 95, 98). Помимо массовых серий фибул, на территории расселения сарматов изредка попадаются шарнирные римские фибулы, ромбические и шестигранные, с эмалью или без нее (табл. 82, 95). Несколько раз найдены фибулы типа Aucisa (табл. 82, 94), а также единичные экземпляры, импортированные из неизвестных производственных центров (табл. 82, 93, 99, 100, 104).

Украшения. Из украшений сарматские женщины по-прежнему носили бронзовые, серебряные и золотые серьги, гораздо реже – перстни, браслеты и совсем редко – гривны (табл. 82, 42), которые находят лишь в достаточно богатых захоронениях. Только в последних встречена одежда, расшитая золотыми нашивными бляшками, формы которых по сравнению со среднесарматским временем менее разнообразны – в виде кругов, треугольников или других геометрических фигур (табл. 82, 69–72). Некоторые из них украшены рельефными рубчатыми полосками или выпуклыми полушариями (табл. 82, 69–71). Для прикрепления к одежде обычно пробивали два симметричных сквозных отверстия, и только круглые бляшечки имеют иногда вместо отверстий маленькую петельку на оборотной стороне (табл. 82, 72).

Перстни в сарматских могилах встречаются очень редко. В западных регионах они обычно пластинчатые щитковые с несомкнутыми концами (табл. 82, 58). Форма эта известна в северопричерноморских колониях, откуда они, видимо, и поступали к сарматам. В нижнем Поволжье перстней почти нет. В южном Приуралье они найдены на территории Башкирии в очень интересных курганах у с. Темясово. Один прямоугольный и все овальные щитки темясовских перстней украшены вдавленными трудночитаемыми изображениями каких-то птиц и животных (табл. 82, 59). Ближайшие аналогии темясовским перстням известны с территории Ферганы, где этот тип характерен для украшений III–V вв. н. э. (Заднепровский Б.А., 1960, рис. 59, 8; Литвинский Б.А., 1973, с. 15, 18, 26, табл. 3, 3–7). Не исключено, что именно оттуда могли поступать подобные перстни к кочевникам южного Приуралья. Темясовские курганы содержали очень богатый и разнообразный инвентарь, часть которого, несомненно, восточного и среднеазиатского происхождения (хорезмийская керамика, ханьские или сделанные по ханьским образцам зеркала, перстни – Пшеничнюк А.Х., Рязанов М.Ш., 1976, рис. 3, 4).

Типы серег и браслетов, находимые в рядовых погребениях и являющиеся массовой продукцией северопричерноморских и нижнедонских мастерских, остались почти без изменения по сравнению со среднесарматскими формами и практически едиными на всей территории расселения сарматов (табл. 82, 43–48, 51–53, 55). Что касается индивидуальных ювелирных изделий, то характер их в позднесарматский период несколько меняется. Господство в искусстве этого времени полихромного стиля отразилось в оформлении всех украшений, особенно серег и ожерелий-колье. Все плоскости серег начали заполнять стеклянными или каменными вставками, а к краям прикреплять множество подвесок (табл. 82, 54, 60, 61). Примерно с начала III в. н. э. появился новый тип серег или височных подвесок – так называемые калачиковидные, которые характерны только для сарматов Заволжья и южного Приуралья. Большинство из них украшены многоцветными, обычно стеклянными вставками. Этот тип серег, как, возможно, и некоторые витые гривны, изготовлялись, по всей вероятности, северными соседями сарматов (оседлое население бассейнов Белой и Камы – бахмутинская и азелинская культуры), которые делали их как для себя, так и на экспорт кочевникам (Мажитов Н.А., 1968, табл. 16; Генинг В.Ф., 1963, табл. III, 5, 6).

Мелкими бусами обшивали рукава, подол одежды и, видимо, края шаровар, ибо ряды мелких бусин находят иногда возле щиколоток ног в женских захоронениях. Однако основная масса бус использовалась для ожерелий. Как и раньше, больше всего встречается стеклянных бусин. В массе своей они из непрозрачного стекла синего, красного, кирпичного, зеленого и других цветов. Заметно уменьшается количество бус с внутренней позолотой, а также с цветными глазка́ми, только изредка встречаются гешировые. Намного больше становится бусин из полудрагоценных камней, особенно сердолика, янтаря и горного хрусталя, увеличиваются их размеры. Обычно это круглые, овальные, прямоугольные плоские или уплощенные экземпляры, а из горного хрусталя и халцедона – шаровидные или чуть уплощенные. Примерно с середины I в., но особенно со II в. н. э. появляется новый тип бусин – так называемые 14-гранные. Они бывают квадратными или прямоугольными, стеклянными или каменными, однако в основном их делали из сердолика, начиная от почти буро-красного и кончая золотистым.

Очень часто 14-гранные бусины входят в состав специфического позднесарматского украшения. Тоненькая проволочка, бронзовая или серебряная, скручивалась на концах в спиральки. На среднюю ровную часть надевалась бусина (табл. 82, 73, 74). Это украшение входило обычно в состав ожерелья, занимая его центр. Нитка или ремешок продевались через концевые спиральки. Таким же цветовым или организующим центром ожерелья могли быть золотые или серебряные лунницы, подвески-медальоны: круглые, прямоугольные или боченковидные, гладкие или украшенные зернью, веревочкой, рубчиком и, как правило, вставками стекла или полудрагоценных камней (табл. 82, 49, 50, 57). Иногда некрупные медальоны со вставками составляли целое колье. Наконец, центром ожерелья могли быть бусы и подвески из египетской пасты. Эти подвески (скарабеи, плакетки с лежащим львом, изображения частей тела человека, фигурки Беса и др. – табл. 82, 62–68), как и в предшествующее время, могли служить религиозно-магическими символами и выполнять роль охранительных амулетов. В сарматских памятниках Северного и северо-западного Причерноморья находят иногда специальные амулетницы в виде сдвоенных ведерочек (табл. 82, 56), которые были характерны и для оседлого населения этих районов, и для жителей восточноримских провинций.

Для культово-магических церемоний сарматы по-прежнему использовали курильницы. По сравнению со среднесарматским временем несколько изменились их формы. Теперь преобладают небольшие усеченно-конические сосудики иногда на высоком массивном поддоне. Стенки их нередко украшены крестообразным или волнистым орнаментом (табл. 80, 29–39). Продолжают существовать, но в очень небольших количествах цилиндрические курильницы и рюмкообразные на невысокой полой ножке (табл. 80, 33, 38). Появляются также своеобразные курильницы с горизонтальными и вертикальными ребрами-выступами (табл. 80, 30, 31, 39), изредка встречаются плошечки (табл. 80, 35). Курильницы снабжены одним или двумя отверстиями, расположенными в верхней части стенок. Совершенно уникальный образец – курильница из старицкого погребения в виде аккуратной мисочки с широким краем на очень высокой полой ножке, имевшей два расположенных друг против друга прямоугольных отверстия (табл. 80, 29).

В позднесарматских погребениях встречаются и бронзовые колокольчики нередко с железными язычками, которые, по-видимому, как-то использовались в культовых церемониях. Обычно их находят около рук или голов. Но не исключено, что некоторые из них, особенно крупные, могли быть принадлежностью и конского убора. Среди колокольчиков попадаются экземпляры с ажурной поверхностью, абсолютно тождественные среднесарматским (табл. 80, 61). Но есть и совершенно новые формы, например, крупные тюльпановидные или усеченно-конические колокольчики (табл. 80, 60). Уникальный экземпляр обнаружен в одном из темясовских курганов. Его верхняя часть моделирована в виде двуликой головы человека в головном уборе. Весь облик изображения человека говорит в пользу производства его где-то на юго-востоке – в Средней Азии, мастерских Ирана или даже Индии (табл. 80, 62).

Позднесарматские памятники являются заключительными в развитии сарматского этноса. После гуннского нашествия в конце IV в. н. э. часть сарматов-аланов была истреблена, часть влилась в гуннские орды и прошла далеко на запад, часть вошла в состав соседних оседлых народов. Сарматская археологическая культура как единый комплекс перестала существовать. Однако отдельные элементы ее продолжали жить в культурах евразийских кочевников V–VIII вв. н. э. и развиваться народами Северного Кавказа и Подонья. Недаром долгое время существовала точка зрения, согласно которой нижневолжские кочевнические погребения V–VIII вв. н. э. связывались с сармато-аланским этносом (Синицын И.В., 1936; Максимов Е.К., 1956). Однако оснований для такого предположения оказалось недостаточно, и, как считают исследователи, можно говорить лишь об отдельных элементах сарматской культуры и сарматского этноса, ассимилированного тюркоязычными племенами.

Хозяйство, общественные отношения, связи сарматов с окружающим миром.

(Мошкова М.Г.)

В археологической литературе термин «ранние кочевники» или «древние кочевники» (Хазанов А.М., 1973, с. 9), отражающий специфику хозяйственной деятельности этих племен, прочно связан со всем кочевым населением евразийских степей. В этнографической литературе кочевое скотоводство рассматривается как культурно-хозяйственный тип, одним из элементов которого является окружающая среда. Территория расселения кочевников, оставивших памятники савроматской и особенно сарматской археологических культур, очень велика (от Дуная до южного Приуралья), а потому различные районы этой зоны представлены далеко не равнозначными природно-климатическими условиями. Но именно они в первую очередь и определяли вид кочевого хозяйства живших здесь племен. Не менее серьезным фактором являлось оседлое и полуоседлое население, окружавшее кочевников и связанное с ними не только узами торгово-экономических, но нередко и социально-политических отношений. Все эти причины определили специфичность кочевых обществ, понимание истории которых, особенно хозяйственной деятельности, невозможно без рассмотрения их в контексте внешних связей и экологии.

Определение «чистые» кочевники, как правило, прилагавшееся к способу ведения хозяйства савроматских и сарматских племен, было в начале 60-х годов оспорено К.Ф. Смирновым. Учитывая археологические данные, но основываясь главным образом на сведениях Страбона о характере хозяйства у роксоланов и сираков и перенося их ретроспективно на более ранние, а главное – более восточные племена, К.Ф. Смирнов утверждал, что радиус основных сарматских откочевок невелик (Поволжье – 200 км, Оренбургские степи – 250–400 км), что места зимников были строго постоянны и на них, помимо юрт, имелось стационарное жилье – землянки, камышовые, глинобитные и деревянные наземные постройки, включая прочные деревянные дома. О последнем, по мнению К.Ф. Смирнова, свидетельствовали формы могильных ям, их оборудование деревом и надмогильные сооружения в виде накатов, рам и даже срубов. Опираясь на эти заключения, он выдвинул новое положение о том, что савромато-сарматские скотоводы евразийских степей были полукочевниками, в составе стада которых имелся крупный рогатый скот и даже существовало, возможно, полустойловое содержание части скота с заготовкой кормов на зиму. Было ли земледелие у населения савроматского и раннесарматского времени, для автора оставалось неясным (Смирнов К.Ф., 1964б, с. 52, 55–57).

Для своего времени подобная постановка вопроса была необходима и весьма плодотворна, поскольку обращала внимание исследователей на ряд явлений, которые не учитывались ранее при изучении скотоводческого хозяйства савромато-сарматских племен (различия, наблюдаемые в остеологическом материале погребальных комплексов, свидетельствующие, очевидно, о нетождественности состава стада в различных районах расселения сарматов, остатки кратковременных стоянок в Прикаспии и южных районах Волго-Донского междуречья и т. д.).

Однако накопление археологического материала с савромато-сарматских и сопредельных территорий и строгое определение изучаемых памятников в пространстве и времени заставили пересмотреть некоторые положения К.Ф. Смирнова.

Территории первоначального обитания савромато-сарматских племен до их расселения в степях Предкавказья, Прикубанья и Северного Причерноморья, т. е. примерно до III в. до н. э., охватывали наиболее засушливые степные и полупустынные зоны южного Урала, Заволжья и Волго-Донского междуречья. Почти во всех этих районах неполивное земледелие практически невозможно и отсутствие его даже в качестве подсобного занятия разрешает говорить о савроматских и раннесарматских племенах этой ойкумены как о кочевниках, для которых характерно экстенсивное скотоводство с круглогодичным выпасом скота. Формы и способы кочевания весьма разнообразны, но принято выделять и рассматривать лишь основные варианты этого типа хозяйства. Характерные особенности для каждого из них были сформулированы еще в начале 60-х годов С.И. Руденко (1961) и затем поддержаны С.А. Плетневой (1967). Чуть позже А.М. Хазанов (1973) дополнил некоторые определения и предложил систему, включающую пять основных вариантов кочевого хозяйства. Согласно выделенным признакам, племена савроматской и раннесарматской культур южного Приуралья и нижнего Поволжья ближе всего стоят к третьему типу ведения кочевого хозяйства, когда «все население кочует по стабильным маршрутам, имея постоянные зимники. Хозяйство основано на круглогодичном содержании скота на подножном корму. Земледелие отсутствует» (Хазанов А.М., 1973, с. 2–3). Направления маршрутов кочевания древних племен, определение мест их постоянных зимников и летних пастбищ – задача очень сложная, требующая специальных комплексных исследований. Появились они лишь в последние годы и только для районов западного и центрального Казахстана, южного Приуралья и Заволжья (Акишев К.А., 1972; Железчиков Б.Ф., 1980а, б; Демкин В.А., Лукашев А.В., 1983).

Исследования К.А. Акишева касались территории Казахстана и, в частности, его западных и центральных областей. Растительный покров, характер почв и водные ресурсы этих районов, историческая топография археологических памятников, скупые сведения китайских династийных хроник и более пространные описания средневековых путешественников и географов, наконец, данные по хозяйству и быту кочевавших здесь в XIX и даже в начале XX в. казахов позволили автору и для эпохи раннего железного века говорить об экстенсивном кочевом скотоводстве с круглогодичным содержанием скота на подножном корму. Маршруты кочевания были в этих районах меридиональными (с юга на север), постоянными, причем амплитуда кочевания охватывала огромные территории – многие сотни километров в длину (Акишев К.А., 1972, с. 35–45).

Изучение природно-климатических условий южноуральских степей и междуречья Волги-Урала (гидрография, почвы, осадки, растительность – Крашенинников И.М., 1927; Динесман Л.Г., 1960; Котин Н.И., 1967) дали возможность Б.Ф. Железчикову (1980а) разделить эти районы на две зоны – южную и северную, граница между которыми проходит по р. Урал в его широтном течении. Северную занимают степи Общего Сырта с небольшими возвышенностями и массой речных долин. В летнее время эта зона дает кочевникам-скотоводам богатое разнотравье и зеленые побеги деревьев в колках и поймах рек. Но значительный снежный покров затрудняет добывание корма зимой. Южная зона, представленная глинистой полупустыней с малым количеством осадков как летом, так и зимой, со скудной растительностью, напротив, пригодна для содержания скота в зимнее время. Северная зона (бассейны рек Общего Сырта – Белая, Дема, Самара, Сакмара, Чеган, верховья Урала с Суундуком), как считает автор, служила для древних скотоводов местом летних пастбищ, на южной – располагались зимники кочевников (Железчиков Б.Ф., 1980а, с. 9). Это тем более вероятно, что именно на левобережье Урала (Илек, район Орска, Актюбинска) обнаружены самые большие и богатые могильники, насчитывающие сотни курганов (Новый Кумак, Лебедевка). Как известно, семейно-родовые кладбища кочевников создавались главным образом вблизи их зимних стоянок. Но не исключена возможность существования могильников и на полпути между зимними и летними пастбищами (Железчиков Б.Ф., 1980а). При этом они могли насчитывать большое количество курганов или, напротив, состоять из 2–3 насыпей. Разбросаны по степи и одиночные довольно крупные курганы. Правда, невысокие насыпи, которые могли окружать большой курган, со временем практически исчезают, а современные темпы работ и техника освоения целинных земель довершают их разрушение. Поэтому наши суждения о количественном составе могильников могут не всегда соответствовать первоначальной картине. По ряду причин трудно предполагать на зимниках скотоводов этих районов существование постоянных жилищ. Нигде в южном Приуралье и междуречье Волги-Дона (западный Казахстан, Узени, Камыш-Самарские озера и т. д.) не найдено никаких следов постоянных поселений или стоянок многоразового использования. И, наконец, юрта является универсальным жильем для этих мест – в ней прохладно летом и тепло зимой. По сей день в ряде районов Гурьевской обл. некоторые чабаны предпочитают жить не в домах, а в войлочных юртах (Железчиков Б.Ф., 1980а, с. 116). Не противоречит нашему заключению и сообщение Страбона о том, что сарматы живут в кибитках, укрепленных на повозках (Страбон, VII, 3, 17). Модель такой кибитки найдена в одном из керченских склепов (табл. 79, 5).

Вопрос о направлении и протяженности кочевок у скотоводов южного Приуралья по-прежнему достаточно спорен. Однако наиболее реальной представляется позиция Б.Ф. Железчикова. Основываясь на топографии археологических памятников и данных этнографии XVII в., он допускает очень протяженные меридиональные перекочевки и менее далекие широтные и радиально-круговые, но обязательно с зимовок, где нельзя было оставаться летом, на летовки, при этом как можно дальше от зимников, сохраняя тем самым травы от вытаптывания в летний период (Железчиков Б.Ф., 1980б, с. 118). Восстановление продуктивности пастбищ, как и воспроизводство поголовья скота, являются двумя основными требованиями во всем цикле производственной деятельности кочевника.

По мнению Б.Ф. Железчикова, племена, расселявшиеся в глинистой полупустыне северного Прикаспия и степях Орского плато, кочевали с марта по ноябрь-декабрь, проходя за это время до 2 тыс. км и возвращаясь почти постоянно нестабильным зимовкам. Племена, жившие в бассейнах рек Самары, Чагана, Илека, Белой, двигались по более ограниченным маршрутам на 300–800 км. Часть населения указанных племен могла, как считает ученый, постоянно оставаться на зимниках, и, следовательно, именно эту часть савромато-сарматской общности можно считать полукочевниками (Железчиков Б.Ф., 1980а, с. 10).

Однако при определении формы кочевания даже к племенам, живущим в бассейнах перечисленных рек (Самара, Чаган, Илек, Белая), следует подходить дифференцировано, и утверждения о полукочевом образе жизни скотоводов подкреплять данными археологических источников. Последние обычно косвенно (мы располагаем лишь погребальными памятниками), но все же намечают определенные ориентиры. Так, например, могилы Аландских курганов – самых северо-восточных памятников савроматского времени – содержали относительно самое большое количество костей крупного рогатого скота. Этот факт в сочетании с природно-климатическими условиями района дает основание для предположения о меньшей подвижности населения северо-восточного Оренбуржья (Мошкова М.Г., 1972а, с. 78).

Комплексные почвенно-археологические исследования В.А. Демкина и А.В. Лукашова в Заволжье позволили им создать модель наиболее вероятного использования пастбищ, тем более что физико-географические особенности северного Прикаспия обуславливают резко выраженную сезонность этих пастбищ.

В савроматское время (VI–IV вв. до н. э.), как считают исследователи, маршруты перекочевок имели в основном меридиональное направление, что связано прежде всего с направлением течения рек Волги и Урала и сравнительно небольшим количеством населения, не испытывавшего необходимости в освоении глубинных степных районов.

В раннесарматское время (IV–II вв. до н. э.) резкий рост населения в результате миграции из южного Приуралья и соответственное увеличение поголовья скота потребовали оптимального использования возможностей региона. Статистика распределения археологических памятников этого периода указывает на изменение маршрутов перекочевок. Ранние сарматы интенсивно осваивают глубинные степные районы, которые используются в качестве весенних и осенних пастбищ. Маршруты перекочевок усложняются, приобретая сложный комбинированный характер – широтно-меридиональный. Концентрация памятников в районах, приуроченных к долинам рек Волги и Урала (80 %), показывает, что появляются стабильные зимники, закрепленные за отдельными семейно-родственными группами. Возникновение стационарных кладбищ в глубинных степных районах позволяет говорить об установлении достаточно строго определенных маршрутов перекочевок на летние пастбища, что было необходимо в связи с дефицитом водных источников и нестабильностью кормовой базы в глубинных районах Прикаспийской полупустыни (Демкин В.А., 1983; Демкин В.А., Лукашов А.В., 1983; Демкин В.А., Лукашов А.В., Лукашов Ю.В., 1984).