Текст книги "Владимир Высоцкий без мифов и легенд"

Автор книги: Виктор Бакин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 64 страниц)

Л.Ярмольник: «Любимов меня брал, невероятно хваля, как говорится с руками и ногами, первым с курса Катина-Ярцева. Приводя меня всем в пример как подвижного, способного, талантливого, оригинального и так далее артиста... И при этом не давал ролей. Но не потому, что просто не давал: у него нечего мне было дать. Шли такие спектакли, где мне объективно нечего было играть. За 8 лет самые памятные моменты для меня – это когда вместо Высоцкого я играл Керенского в «Десяти днях...». Шел на сцену как на Голгофу, как на крест.

...У меня в этом спектакле возникло какое-то невероятное, почти физиологическое ощущение моей причастности к этой работе Высоцкого. Комплекция у нас разная. Я немного... нет, не выше, а длиннее Владимира Семеновича. Но, как ни странно, мне ужасно было удобно играть в его костюме, который давил мне во многих местах, – френч, галифе, мягкие сапожки. Парик ежиком и накладка на нос тоже были от Высоцкого. Играя Керенского, я даже хрипел как Высоцкий. Не помню, что стремился ему подражать, просто у меня так получалось. Я хотел сделать эту роль, как он. А от самого процесса игры у меня было абсолютное ощущение человека, которого первый раз привели в церковь, – я причастился к этому».

Молодой актер настолько вошел в роль спектакля и предыдущего исполнителя, что после спектакля на просьбу: «Владимир Семенович, можно ваш автограф?» – размашисто подписывал программки – «Высоцкий». Высоцкий за «подлог» не обиделся, а для Ярмольника это был как перст судьбы – он обрел смелость и уверенность в себе и перенял от Высоцкого не только манеру его игры...

«РОМАН О ДЕВОЧКАХ»

–  ...Вы пишете книгу, если правда, о чем она?

–  Я не пишу книги как таковой: сел и начал писать роман – нет, я просто стал записывать какие-то свои впечатления в прозе. Они иногда выливаются в целые рассказы большие, иногда это начало больших вещей каких-то.

Из ответов на записки

«Пробовал и пробую...» И действительно, свое творчество Высоцкий начинал не с песен, принесших ему славу, а с прозы. Первый опыт: вместе со школьным другом Володей Акимовым четырнадцатилетний Высоцкий пишет «роман» по мотивам толстовского «Гиперболоида инженера Гарина». Роман назывался простенько — «Аппарат IL», то есть «испепеляющие лучи». Потом интерес к фантастике временно пропал, а тяга к писательству осталась. В конце 50-х Высоцкий пишет два рассказа: «Об игре в шахматы» и «О любителях приключений». Песни вытеснили прозу. Правда в уже зрелом возрасте он написал еще несколько рассказов и сценариев. Но все эти работы были малы по объему и имели незавершенный вид...

Весной 76-го года Любимов готовит спектакль по повести «Обмен» самого читаемого писателя в стране Юрия Трифонова. По этому поводу Трифонов часто бывал в театре. И как-то в апреле Высоцкий с Трифоновым говорили о романе «Дом на набережной».

Высоцкий заинтересованно расспрашивал о персонажах «Дома...» и вдруг по ходу разговора неожиданно сказал с некоторым смущением: «А я сейчас тоже пишу роман...» Немногословный, обстоятельный Трифонов, всегда больше слушающий, нежели говорящий, вдруг оживился и удивленно спросил: «Вы, роман?..» В ответ Высоцкий лишь улыбнулся и почему-то предпочел уйти от разговора.

«Роман...» был обнаружен в бумагах Высоцкого после его смерти. Отмечено, что работу над «Романом...» он прервал в 1977 году. В рукописи названия не было. Оно появилось впервые в одном из зарубежных изданий после смерти автора.

«Роман...» является прозаической формой главной темы раннего Высоцкого – его «дворовых» песен. Критики, разбирая это произведение, отметят полную его преемственность по отношению к ранним песням.

«Девочки любили иностранцев» – так начинается этот «Роман...», написанный задолго до того, как появилась на экранах «Интердевочка» – нашумевшая картина на эту же тему П.Тодоровского и В.Кунина. Главная героиня «Романа...» Высоцкого – Тамара Полуэктова, которая хорошо знает дорогу в интеротели, литературная сестра «Нинки с Ордынки» из песни 1964 года «Наводчица». В юности Тамара полюбила лихого вора — «взрослого уже и рослого парня, с двумя золотыми зубами, фантазера и уголовника» Николая Святенко по кличке Коллега, в обрисовке характера которого также легко узнаются черты песенных героев поэта. Святенко поет одну из ранних песен Высоцкого — «Ребята, напишите мне письмо» (1964), которую в «Романе...» сочинил Александр Кулешов. Он пел так, «что хорошо становилось на душе, хотя надрыв и отчаяние были в песнях, и слова грубые и корявые». В Саше Кулешове Высоцкий выводит как бы самого себя. Это не автопортрет, но символ времени, в котором происходит повествование. О Кулешове среди заключенных ходят легенды, «что он якобы где-то сидит... или даже убили его». Это очень похоже на прижизненные слухи о самом Высоцком, порожденные обилием его песенных ролей.

В произведении выведены реальные действующие лица. Так, в Театре на Таганке работал пожарник, который рассказывал, как «Тухачевского держал <...> за руки, чтоб не падал», врач Герман Абрамович, который лечит Полуэктову язву, также реальное лицо – хирург госпиталя МВД Герман Ефимович Баснер, не раз оказывавший Высоцкому медицинскую помощь. По воспоминаниям В.Янкловича, замысел «Романа...» возник у Высоцкого после беседы с В.Аксеновым, который и посоветовал ему написать прозу. Получился рассказ о самом себе, некий самоотчет, попытка сказать на другом (т. е. прозаическом) языке о своей поэтической работе, смоделировать пройденный в поэзии путь, с его основными вехами, в рамках другой художественной системы.

В.Аксенов: «Читал он мне тогда и отрывки из своей собственной прозы, из романа «Девочки». Не знаю, насколько он продвинулся в этом деле, времени у него всегда не хватало, да и к писанию прозы он не был приучен. В тех отрывках, что я слышал, описывались московские красотки, подцепляющие «фирму», то есть иностранцев».

Через два десятка лет В.Аксенов в одном из интервью выскажет гипотезу на эту тему: «Я почти уверен, что он стал бы серьезным романистом или драматургом. Пение на самом деле повергало его в своего рода истерику. А он жаждал вырваться в какую-то более спокойную сферу. Это самосохранение, попытка спастись у него была. Он цеплялся за эти формы деятельности, исключающие непосредственный контакт с публикой. Он прежде всего писал бы о самом себе в разных ситуациях. Он ведь был байронист. Это продолжение плеяды Печориных, Онегиных и прочих. Это такой тип русского романтика, байронита. Это не были бы, может быть, мемуарного плана вещи. А может быть, в конце концов, он пришел бы и к чисто мемуарному плану».

Естественно, что в 77-м году нечего было бы и пробовать напечатать это произведение. Впервые «Роман...» будет напечатан в декабре 1981 года в четырех номерах «Новой газеты», издаваемой в Нью-Йорке. В СССР его смогли прочитать подписчики толстого журнала «Нева» лишь в 88-м. В последующие годы «Роман о девочках» будут ставить на многих театральных площадках России. Вот один из зрительских отзывов на спектакль, поставленный Марком Розовским в Театре «У Никитских ворот»: «"Роман о девочках" Владимира Высоцкого очень театрален. Главным образом тем, что в нем при минимуме текста, занимающего от силы 30 листов, сказан, вернее, выплеснут максимум информации, додумывать и обрабатывать которую внутри себя не автору, а читателю и зрителю. Трудно не остаться благодарным за подаренный вечер, в котором было все: и обилие сценической выдумки, которая у Розовского, по-видимому, одного происхождения с выдумкой литературной и драматургической; и талантливая, искренняя, не раз по-настоящему берущая за душу игра актеров, знакомые песни, смех и слезы...»

«ЧЕРНАЯ СВЕЧА»

Пьем за то, чтоб не осталось по России

больше тюрем,

Чтоб не стало по России лагерей!

В середине июня Высоцкий по приглашению Вадима Туманова летит в Иркутск. В аэропорту его встретили заместитель В.Туманова – Анатолий Тюркин, журналист Леонид Мончинский, сын В.Туманова Вадим Туманов-младший и друг Туманова В.Церетели. Прямо из аэропорта поехали на Байкал.

Вспоминает главный инженер артели старателей «Лена» Сергей Зимин: «Первый день провели в Бодайбо, показали гостю город и его окрестности. Побродили по скверу перед зданием «Лензолото». Сильное впечатление на Высоцкого произвел местный базарчик на берегу Витима, где торгующих за прилавком было двое – бабуля и дедок. Они продавали семечки. Покупателей не было вовсе. Вот такие были тогда времена».

Из воспоминаний иркутского писателя Леонида Мончинского: «В ту поездку Высоцкий побывал на многих старательских участках – Барчик, Перевоз, Хомолхо...

...Вертолет завис над крохотным поселком старателей Хомолхо в Бодайбинском районе. Слева от гольца заходила чернобрюхая туча, под ней сплошная стена дождя.

–  Это надолго? – кричит Высоцкий пилоту.

–  Возможно, до конца недели. Поворачиваем на Бодайбо?

–  Прошу вас, садитесь. Я обещал.

Вечером его будут слушать пятьдесят усталых мужчин, большинство из которых трудно чем-либо удивить, бывшие зэки, отбывавшие наказание на Колыме.

...К вечеру в поселке старателей набралось человек сто двадцать. Мы ломали голову: как узнали, откуда им взяться? По холодной северной распутице, через грязь, болота многие километры шли люди из лесных кордонов, геологических палаток, зимовий...

Разместить 120 человек в столовой оказалось делом невозможным, и поначалу хозяева повели себя со всей определенностью.

–  Товарищ Высоцкий приехал до нас. Очень сожалеем, но...

Высоцкий попросил:

–  Ребята, давайте что-нибудь придумаем. Мокнут люди...

И минут через тридцать был готов навес. Открыли окна, двери настежь. Высоцкий тронул струны гитары... Мы слушали его под шум дождя.

Мы тогда молчали, все четыре часа, ни хлопочка он не получил – время экономили. Володя стоял на сколоченном из неструганых досок помосте, потный, с усталой улыбкой. Добрый такой, приятный человек, вид немного беспомощный – дескать, все, мужики.

Бульдозеристы, сварщики вытирали о спецовки потные ладони, жали ему руку, просили не забывать. Один сказал:

–   Фронтовик я, и такую благодарность от всех фронтовиков имею. Будто ты, вы, значит, со мной всю войну прошагали. Рядом будто. Дай обниму вас, Владимир Семенович!»

В Иркутск из поездки по приискам вернулись 17 июня.

Л.Мончинский: «Приехали ко мне домой. Была ночь. За столом сидели Высоцкий, Туманов, наши друзья-старатели. Немного выпили. И Володя запел...

Во дворе тепло, двери открыты. Потихоньку начал собираться народ. Володя вышел на балкон, в сквере перед домом – полно народу. Володя начал петь. В домах открылись окна. Включили фонарь, и стало светло в сквере, как в зрительном зале. Всю собравшуюся публику я знал. Там всякие были: и шершавые ребята, и милиционеры, и интеллигентные люди, и рабочие, идущие со смены. Все мирно слушают. И ведь что интересно? Он долго пел, и было так тихо. Утром мы выходим – у нас в дверной ручке букеты цветов, только-только собранных. Володя был мужественным человеком. Он никогда себе не позволял никаких сантиментов. Но, когда он увидел эти цветы, очень растрогался».

В поездке по Сибири Высоцкий, Мончинский и Туманов оказались на станции Зима. Высоцкий предложил: «Слушай, давай сделаем приятное Женьке – снимемся на перроне под названием станции». Он помнил, что именно на этом залузганном семечками зиминском перроне в 41-м году восьмилетний пацан Женя Евтушенко пел солдатам за кусок хлеба, за мятые рублевки, а то и просто «за так»: «Где-то в старом глухом городишке Коломбина с друзьями жила. До семнадцати лет никого не любила, но потом себе друга нашла».

Эту фотографию в 1987 году присовокупят к очередной «разоблачительной» статье о Туманове в газете «Социалистическая индустрия». А в результате того что в травле организатора новой системы золотодобычи зацепили в этой статье и любимого всеми Высоцкого, полюбили в Зиме прежде неизвестного Туманова со всей его артелью.

Еще до этой поездки в Сибирь Высоцкий под впечатлением рассказов Туманова задумал сделать фильм о лагерной Колыме. Ему очень хотелось проехать с кинокамерой по Колыме от Магадана до Индигирки. Во время поездки в Бодайбо, в старательскую артель «Лена», по приискам Высоцкий увидел людей, которые, пройдя через тяжелую лагерную жизнь, не растворились в ней, не сломились, сохранили себя. Выйдя на свободу, они не пошли туда, где можно украсть или отсидеться в тепле. Они пошли туда, где можно честно заработать. Он узнал истории удивительных судеб, почитал дневники Л.Мончинского, увидел воочию подтверждение историй, рассказанных В.Тумановым...

В поездке он предложил Мончинскому совместную работу над сценарием:

– Давай напишем фильм о Вадиме, о Колыме, о таких, как те, с кем ты работаешь?

Идея оказалась на редкость удачной. Мончинский, знаток истории Сибири, ее уголовного мира, к тому же человек творческий, как нельзя лучше подходил для такого содружества. В дневнике, который он вел с того момента, как приехал в артель, было уже достаточно материала для сценария, но Мончинский уговорил Высоцкого вначале написать роман. В домашнем архиве Высоцкого сохранился план глав будущего романа, написанный его рукой. Совместно работали урывками. Иногда неделю, иногда ночь. Многое согласовывали по телефону. Первая часть книги — «Побег» – была практически закончена к августу 79-го года. Вторую часть – «Стреляйте, гражданин начальник!» – Мончинский дописывал самостоятельно.

Прототипом главного героя – Упорова – стал Вадим Туманов. Ирония судьбы: по рассказам самого Туманова, Упоров реально существовал в лагерной жизни и был «омерзительной личностью, которого заключенные ненавидели и зарезали в бане». Но фамилия героя – от «упорство, настойчивость» – навеяна авторам безотносительно к качествам ее реального хозяина.

В.Туманов: «Бесспорное достоинство «Черной свечи» я вижу в том, что это первая и вполне правдивая книга о Колыме уголовной, об особом, малоизвестном срезе советского общества 40 – 60-х годов. Для меня удивительно, как эти два городских человека вошли в особую атмосферу колымских зон, в психологию воровского мира, в языковую стихию лагерей. Жаль, Володя никогда не узнает, как сегодня зачитываются их романом в России и за рубежом».

Все увиденное в Сибири, рассказы Туманова и других золотодобытчиков станут сюжетом целого цикла стихотворений, написанных в следующем году. «Не раз нам кости перемыла драга – в нас, значит, было золото, братва!» («В младенчестве нас матери пугали»), – напишет Высоцкий о страшной судьбе людей, по напраслине попавших в лагеря. Но они не теряли самообладания и там, оставались людьми и даже шутили. По мотивам одного из рассказов сочинилась шуточная песня «Про речку Вачу и попутчицу Валю».

По свидетельству Л.Мончинского, по «наводке КГБ» планировалось задержать Высоцкого, когда он возвращался из Сибири. Кагэбэшники подозревали, что он везет золотой песок – разумеется, нелегально. В последний момент «операцию» почему-то отменили.

На обратном пути Высоцкий дал единственный концерт в Пензенском драмтеатре. За час до выступления ему стало плохо. Сердце... Сказалась хроническая усталость... Примчавшаяся бригада «скорой» сделала укол, концерт был на грани срыва. Но Высоцкий об этом не хотел даже слушать: «Никакой отмены, никаких переносов – встречи со мной ждут люди!» Договорились, что эскулапы останутся дежурить за сценой.

Выступление продолжалось более двух часов. Не обошлось и без курьезов. Один подвыпивший мужик после очередной песни стал громко скандировать: «Баньку! Баньку!»

–  Тебе по-черному или по-белому? – поинтересовался Высоцкий.

–  Да эту, как мне ее, – произнес мужик заплетающимся языком и вдруг неожиданно заорал, подражая интонации оригинала: «Вспоминаю, как утр-р-р-еч-ком р-р-р-аненько!»

– Это по-белому, – кивнул Высоцкий и, уже, в свою очередь, пародируя пьянчужку, скорчил гримасу: «Пр-р-отопи ты мне баньку, хозяюшка!»

Зал покатился со смеху.

Еще до своего весеннего вояжа 25 марта Высоцкий заполнил «заявление-анкету» в ОВИР с просьбой выдать визу: «На 40 суток, в период с 1 июля по 1 сентября 1976 года». Надежд на получение разрешения было мало. И действительно, вернувшись из Парижа в мае, Высоцкий прочитал «заключение» об отказе: «Учитывая наличие материалов, препятствующих выезду из СССР гр-ну Высоцкому В. С., <...> в выезде из СССР во Францию ОТКАЗАТЬ в связи с тем, что в соответствии с Положением о въезде в СССР и выезде из СССР, утвержденном постановлением СМ СССР от 22.09.1970 г. №801, въезд в развивающиеся и капиталистические страны разрешается один раз в год».

Обидно мне, досадно мне – ну ладно... И 31 мая Высоцкий пишет пространное заявление в Министерство внутренних дел СССР, в котором просит в виде исключения разрешить ему вторичный выезд во Францию в 1976 году. Изложение просьбы на уровне трагедии: «...если я не выеду во Францию в июле – мы не сможем встретиться с женой примерно полгода. <...> ...Мы построили планы относительно летних каникул детей моей жены, которые тоже могут рухнуть в случае моего неприезда».

Чиновника вникли в «изложенные обстоятельства» и открыли новую визу.

21 июня Высоцкий еще раз в этом году заплатил 271 рубль госпошлины «за визу», all июля вместе с М.Влади вылетел в Париж, а затем в Нью-Йорк и Монреаль.

В Нью-Йорке продюсер студии CBS И.Оганесов договорился с Высоцким о записи интервью для передачи «60 минут». В эфир это интервью попадет в феврале следующего года. «В воскресенье 20 февраля в 7 час. вечера по телевидению будет передано интервью с Владимиром Высоцким, известным в Советском Союзе бардом, песни которого часто носят сатирический характер и разоблачают советскую действительность. Интервью будет передано телевизионной станцией Си-би-эс», – сообщала нью-йоркская газета «Новое русское слово» в выпуске от 19 февраля 1977 года.

Уже по анонсу видно, что интервью носило провокационный характер, в котором комментарии и вопросы касались не творчества, а политики. Высоцкого пробовали «на излом», но он, оставаясь самим собой, разговаривал жестко и однозначно. Уже давно дотошные интервьюеры никак не могли взять в толк, как ему удается пользоваться льготами, немыслимыми для любого другого советского гражданина: диссидентствовать (как они полагали) и свободно разъезжать по белу свету, не обладая никаким официальным статусом. И действительно, Высоцкий был диссидентом в широком понимании этого слова, т. е. он был человеком, думающим самостоятельно – не на поводу у общественного мнения; человеком, не принимающим покорно ложь официальной пропаганды. Диссидентом в этом смысле слова (в отличие от профессиональных диссидентов) он был всегда, по определению, по своей человеческой сущности.

Ведущий – Дэн Раттер – ставит острые вопросы, пытаясь получить от Высоцкого хоть сколько-нибудь антисоветские ответы. Высоцкий же отвечает так, что даже самый ретивый служака из КГБ не нашел бы, что поставить ему в вину. Вот несколько фрагментов из того интервью.

Д.Раттер: «Две недели назад в передаче «60 минут» известный советский диссидент Владимир Буковский назвал СССР огромным концентрационным лагерем. Как заявляют все советские диссиденты во главе с Нобелевским лауреатом Андреем Сахаровым, в Советском Союзе регулярно нарушаются основные гражданские права человека. В этой связи неожиданностью для нас явилось то, что там есть человек, поющий песни, не соответствующие порядку вещей, установленному в коммунистическом государстве. Его имя – Владимир Высоцкий. Некоторые называют его советским Бобом Диланом. Высоцкий – известный актер театра и кино, это официальная сторона его творчества. Но он также пишет и поет сатирические песни о жизни в СССР. Сам он говорит, что то, что он пишет и поет, не является антипатриотическим, и он не считает себя политическим борцом. Не подлежит, однако, сомнению, что Высоцкий – непримиримый критик советского общества. Советские власти, похоже, не знают, как с ним поступить. Они не знали, что с ним делать, когда недавно он сел в самолет и прилетел в Нью-Йорк.

(Звучит песня «Я не люблю».)

Д.Р.: Вы называете себя протестующим поэтом, но не поэтом-революционером. В чем разница между этими понятиями?

Владимир Высоцкий: Видите ли, в чем дело... Я никогда не рассматривал свои песни как песни протеста или песни революции. Но если вы спрашиваете, какая разница... Может быть, это разные типы песен – песни, написанные в разные времена. В революционное время люди пишут революционные песни. В обычное, в нормальное время люди пишут песни протеста, они существуют повсюду в мире. Люди просто хотят, чтобы жизнь стала лучше, чем сейчас, чтобы завтра стало лучше, чем сегодня.

Д. Р.: Что вас удовлетворяет и что не удовлетворяет в вашей работе?

В.В.: Ну, на это очень просто ответить. Какая-то часть моей работы меня полностью удовлетворяет, потому что я пишу то, что думаю, и то, что хочу. Но дальше возникают проблемы с исполнением. Потому что я – автор-исполнитель, мне нужна аудитория.

А здесь начинаются трудности, у меня очень мало официальных концертов. Поэтому то, что я делаю, я делаю для моих друзей.

Д.Р.: Может быть, это не так, но мне кажется – кое-кто в СССР беспокоится, вернетесь ли вы обратно. Я не ошибаюсь?

В.В.: Ну почему?! Ну что вы! Я уезжаю уже четвертый или пятый раз и всегда возвращаюсь. Это смешно! Если бы я был человеком, которого боятся выпускать из страны, так это было бы совершенно другое интервью. Я спокойно сижу перед вами, спокойно отвечаю на ваши вопросы. Я люблю свою страну и не хочу причинять ей вред. И не причиню никогда.

Д.Р.: Мы бы не хотели создавать впечатление, что Высоцкий пишет только о вещах, которые он не любит или, скажем, об обреченных подводных лодках. У него немало песен патриотических, которые нравятся властям, много и веселых, шуточных, к примеру, «Утренняя гимнастика».

(Звучит песня «Вдох глубокий, руки шире...».)

Вообще же трудно сказать какой системы придерживаются советские власти в борьбе с критикой. Тысячи людей сидят в лагерях за выражение несогласия, но некоторым разрешено протестовать. Во всяком случае, Владимир Высоцкий – один из тех немногих, кто ходит по узкой тропке между официальной терпимостью и официальным забвением».

Больше ему подобных вопросов не задавали. Возможно, пришло понимание того, что песни Высоцкого созданы не только подлинным поэтом, но и подлинным гражданином своей страны. Он любил свою страну и гордился тем хорошим, что в ней было.

Мысли о том, чтобы остаться здесь, никогда не приходили ему в голову. Была лишь мечта попробовать себя в этих условиях – поработать в американском кино, создать русский артистический клуб на Бродвее... Его привлекали масштабы и ритм этой страны. Особенно поразил Нью-Йорк: «Побывал в XXI веке. Нью-Йорк – это город для меня!» Но он отчетливо понимал, что ни писать, ни петь он здесь не сможет. Его настоящий зритель и слушатель – в России. По меткому выражению В.Аксенова, остаться Высоцкому на Западе – «это все равно как если бы Гагарин там остался... Или полковник Леонов перелез бы в американский корабль при стыковке и попросил политического убежища».

В Нью-Йорке М.Барышников знакомит Высоцкого с Иосифом Бродским.

Присутствовавший при знакомстве фотограф Л.Лубяницкий вспоминает: «Это было на квартире у Михаила Барышникова, Володя остановился у него. Марины Влади, приехавшей с Володей, с нами не было, мы были втроем. Деталей я, конечно, не помню, но запомнилось, что Володя и Иосиф очень горячо, азартно спорили о каких-то поэтических проблемах».

Через год они встретятся вновь, но уже как старые знакомые...

Монреаль с 17 июля по 1 августа – столица XXI Олимпийских игр.

Входивший в «группу поддержки» советской команды Лев Лещенко предложил Высоцкому выступить в Олимпийской деревне перед нашими спортсменами, но тот отказался, так как находился в Канаде без официального приглашения.

27 июля Высоцкий и Влади присутствовали на футбольном матче «ГДР – СССР». Немцы выиграли. На следующий день грустные наши знаменитые футболисты Л.Буряк, В.Звягинцев, М.Фоменко, А.Коньков и О.Блохин отправились в универмаг отоварить сэкономленные суточные. Они совпали по времени в этом месте с Высоцким. Первым его заметил Олег Блохин: «Смотрите, как мужик похож на Высоцкого!». Леонид Буряк сомнения развеял: «Да, ты что, не видишь, что это сам Высоцкий и есть! Вот же и Марина Влади рядом». Добрая, широкая улыбка Высоцкого прогнала плохое настроение унылых футболистов. Познакомился Высоцкий с ними в прошлом году, когда киевское «Динамо», по выражению Высоцкого, «навело шорох в Европе» – команда завоевала Кубок кубков. Высоцкий приехал тогда к ним на сборы и познакомился со всей сборной Союза.

Посидели немного в ближайшем кафе, вспомнили общих московских знакомых... И чтобы окончательно развеять грусть проигравших спортсменов, Высоцкий пригласил их к себе: «Я остановился здесь у друзей. Приезжайте вечером, посидим, пообщаемся в узком кругу, я новые песни спою». В тот же вечер в доме подруги Марины – Дианы Дюфрен Высоцкий напел им целую кассету в подарок...

Побывал Высоцкий и в Кингстоне (озеро Онтарио), где более успешно выступили советские спортсмены в парусной регате.

В отеле, где они проживали, остановился один из любимейших американских актеров Высоцкого – Чарлз Бронсон. И вот однажды ночью...

В.Высоцкий: «Мне не спалось. Выхожу на балкон покурить. Вижу, стоит поодаль мой любимый киноактер. Я к нему, говорю по-французски: «Вы мой любимый артист...» И так далее... А тот мне в ответ: « Go away !..» И тогда я вспомнил похожий случай, только в Москве. Не спалось мне как-то перед запоем. Вышел на улицу, стою у фонаря. Направляется ко мне паренек. Смотрит, как на икону: «Дайте, пожалуйста, автограф». А я злой как черт. Иди ты, говорю... Все-таки Бог есть!»

В Монреале продюсер Жиль Тальбо организовал запись песен Высоцкого. Запись проводилась на студии мирового класса Андре Перри и Ника Благоны – «Le Studio Morin Heights», расположенной в городке Morin Heights, в шестидесяти километрах к северу от Монреаля. На студию поехали вместе с Бабеком Серушем. Пластинка «Vladimir Vissotsky: (Chansons)» была записана, но вышла в свет не в Канаде, а во Франции в сокращенном варианте в следующем году на студии RCA. На пластинке 11 песен, записанных в сопровождении студийного ансамбля Андре Перри со знаменитым звукорежиссером Ником Благоной.

Из этой поездки Высоцкий вернулся в Москву в первых числах сентября.

На Ялтинском филиале студии им. Горького запущен в работу сценарий фильма для юношества «Ветер "Надежды"». Фильм о походе будущих моряков на учебном паруснике «Товарищ».

Режиссер фильма С.Говорухин попросил друга написать песни для фильма. Высоцкий переделывает песни «Ну вот, исчезла дрожь в руках», «Не хватайтесь за чужие талии...» и пишет новые: «Этот день будет первым всегда и везде...», «Вы в огне, дай в море...», «Мы говорим не «штормы», а «шторма»...», «Заказана погода нам Удачею самой...», «Вот послал Господь...». На этот раз все песни, кроме последней, были использованы в фильме и записывались под оркестр на Ялтинской киностудии.